Муза не для поэзии

Мишель вошел в бальную залу с самым ленивым видом, на который только был способен – дамы любят именно такой образ, они буквально млеют от загадочности, они готовы гоняться за тем, кто не смотрит на них. Иными словами, Лермонтов искал развлечения на этом вечере, но не собирался это демонстрировать. Все тем же скучающим, а на деле изучающим, взглядом Михаил скользил по залу, отмечая одну за другой девушек. Слишком скучная, слишком простая, слишком бессердечная, слишком… слишком… Внимание его привлекла юная мадмуазель, вероятно, впервые вышедшая в свет, если судить по тому, с каким интересом она оглядывала все и всех вокруг. Однако при этом в этом взгляде не было опасений окружающего мира, более всего было похоже, что девушка сравнивает увиденное с… Чем? Тем, что представляла в своих мечтах? Тем, что ей рассказывала какая-нибудь тетушка или сестра? К госпоже Алачевой – как представили ему даму – Лермонтов подошел с заготовленной шуткой о том, что жизнь столь же неожиданно преподносит сюрпризы, как и бальные залы: всегда веришь в обильное угощение и тонкие беседы, а получаешь тонкое угощение и обильные беседы… - Михаил Юрьевич? Как Лермонтов? – удивление девушки и то, как странно оно было выражено, заставило Мишеля позабыть о том, что он хотел сказать. Разговор невольно пошел не так, как планировалось. Но нельзя сказать, что Михаил об этом жалел. Его собеседница поначалу отвечала как-то настороженно и коротко – и это тоже выглядело притягательно, поэт никак не мог понять, чем это вызвано: она не казалась напуганной или слишком замкнутой, было чувство, будто она опасается сказать что-то лишнее. Боялась сказать глупость? Тоже не похоже, напротив, когда она говорила, речь ее была быстрой, торопливой, будто бы она спешила озвучить свои мысли до того, как ее перебьют. Странно это, кто и почему не давал ей сказать? Мишель всячески старался ее разговорить, она казалась ему закрытой, а значит, просто требовало раскрытия! Потому Лермонтов переходил от стихов к иронии, от шуток к обсуждению политики – и все ждал ее реакции… Да, он получал ответ. Но вновь – очень осторожный, сдержанный, совсем не соответствующий тем огонькам, что блестели в ее глазах, и тому, как подрагивали уголки ее губ, готовые растянуться в улыбке или изогнуться в усмешке, оценивая его шутку или насмешку над кем-то. Неудивительно, пожалуй, что Мишель провел почти весь вечер в обществе Натальи Алачевой, забывая о цели, которая его сюда привела: она должна была увлечься им и пытаться разрушить его броню, а не наоборот. А еще неудивительно, что утро следующего дня Лермонтов не спал, как это часто бывало после балов, но черкал на листе. «Я шел за вами чуть живой, Я умолял вас улыбнуться, Ждал миг победы роковой – К ладони вашей прикоснуться…» Бумага была смята, но строки на следующей мало отличались от прошлых и все также не нравились поэту. Не собирается же он это посвящать девушке, настолько непохожей на других?! Вот эти вирши, проще которых он писал разве что в детстве?! Что с его вдохновением, если, восхитившись, он пишет подобное? Или… оно тоже закрылось и не откроется, пока он не вскроет ту, которая его к этому привела? Пока не начнет понимать ее, потому что сейчас он сам не знает, что ему писать и кому именно? «Тот взгляд украдкой и платок, Что скрыл игривую улыбку…» Мишель смотрел, как расплывается по строкам чернильное пятно, пряча кривые строки – сами Небеса стирали этот кошмар! Поэт отложил письмо, твердо решив более ничего не писать – надо быть глупцом, чтобы не понять, что ныне его Муза ему изменяла. Он сейчас стремился уловить свое желание восхищаться и влюбляться, но ныне в нем было много чувств, он готов был изумляться рассвету, поражаться воздуху, а девушка, которая его манила, была непонятна ему, и всего богатства его языка не хватало, чтобы описать, чем эта загадка так притягательна. Мишель заставил себя лечь спать. И где-то там, среди сна, мелькали обрывки ее острот – коротких, осторожных, но раскрывающих ее ум… Его сил хватило, чтобы отвлечься от нее, по счастью, у него было предостаточно друзей, а уж женщин, обращавших внимание на молодого поэта, успевшего прославиться, было и того больше. С княжной Натальей он почти не виделся, лишь пару раз мельком, а потому едва не начал праздновать победу, уверенный, что позабыл ее. И пребывал в этом состоянии ровно до того дня, как повстречался с ней на небольшом приеме. На этот раз она была в простом наряде, без излишних украшений, такая естественная и открытая – и это подтолкнуло Мишеля к мысли, что сегодня она может раскрыться пред ним и душевно. - Вы чистотою озарили Столичный, тесный скучный зал… - Где я осталась незаметной, Где только Лермонтов блистал, - она вновь прервала его приветствие. Рифма, конечно, хромала, но смелость ответа поэт оценил – все-таки не каждая дама решалась ответить ему в стихах, а если решалась, то выходило еще хуже, вирши резали ухо, сопровождаемые часто еще и легким заиканием от волнения. - Осторожно, сударыня, - шуточно предостерег он, - вы перешли к стихам, а от них и до политики недалеко! Эдак вы скоро начнете критиковать крепостное право и неодобрительно отзываться о его императорском величестве. В нашей стране поэзия почти приравнивается к государственной измене. - И чего же я должна бояться? – отозвалась она спокойно. – Я не вижу смысла критиковать государя, хотя и не скрою, что полагаю ужасным крепостное право. Возможно, последнее можно было бы подправить, если бы сами помещики хотели этого. Лермонтов взглянул на нее, пытаясь понять, не шутит ли девушка. Но нет, она говорила всерьез, и при этом в ее словах не было детской наивности – это не были рассуждения дитя, мечтающего о добрых помещиках и работящих крестьянах, об отце-императоре и благородных придворных. Впрочем, Мишель не был уверен в своих выводах, а потому решил развить эту тему, но лишь убедился в том, что Натали смотрит на мир реальными глазами. Она все-таки раскрылась за этим разговором! Она говорила о политике других стран, о положении фермеров и рабочих в них – и Лермонтов мог лишь мысленно поражаться тому, откуда ей все это известно, ведь многое даже не печаталось в газетах. Она говорила о том, что изменения здесь необходимы, однако же причины промедлений тоже понятны, ведь помещики не захотят расстаться со своими возможностями, а крестьяне не готовы к переменам… Поэт слушал ее почти восторженно, еще никто из его собеседников не вел подобных бесед: кто-то боялся, кто-то, напротив, ругал всех, но со спокойной взвешенной оценкой, с рассуждениями и сравнениями он встречался впервые, не говоря уже о том, что слышать это от женщины было немыслимо. И этот вечер Мишель вновь провел исключительно с ней, он будто и не замечал других людей, кто был на приеме, а если к ним подходил кто-то еще, то получал хмурый взгляд поэта, недовольного тем, что их беседу тет-а-тет прерывают. Было еще так много того, что он желал обсудить именно с ней! И, наоборот, он был готов говорить с ней о чем угодно, лишь бы только говорить! Натали словно бы испытывала то же чувство, потому что не стремилась прервать беседу, она все больше увлекалась. И еще, как заметил Михаил, она словно бы успокоилась, речь ее была все более горячей, но, что удивительно, при этом девушка не торопилась высказать свою мысль, она проговаривала слова, а не глотала окончания, доводила фразу до конца, а не перепрыгивала на другую*. Он не знал еще, будут ли у них иные встречи, он жаждал их и в то же время боялся, что это их последняя возможность пообщаться, он просто напивался тем, что было ему доступно в этот краткий миг. *** Дальнейшие дни стали подтверждением его опасений – они вновь не виделись, Мишель проводил время в ином обществе. Но вот с поэзией творилось что-то странное: он писал и много, вот только ни одного стихотворения, даже ни одного четверостишья не посвящал княжне Алачевой, Лермонтов и не пытался более написать о ней. На прием к графине Лаваль он отправился, осознав, что слишком давно не виделся с Натали, слишком долго не говорил с ней – а он нуждался в беседах, как другой нуждается в еде или питье, в одежде и подушке, в отдыхе и помощи. И, явившись туда, Михаил вел себя почти вызывающе, потому что, едва поприветствовав хозяйку, направился искать княжну. А после вновь проводил с ней все время. В этот раз, вопреки собственным намерениям, больше говорил поэт. Девушка призналась, что почти никого тут не знает, и Мишель развернулся вовсю, иронично расписывая ей одного за другим присутствующих на приеме гостей. Особенно он прошелся по месье Баранту, так что сдержанность Натали дала трещину, она от души рассмеялась. Лермонтов понимал, что он делал, хотя именно в тот момент совершенно об этом не думал, занятый беседой с дамой. Появление Баранта помешало очередной остроте, так что поэта гораздо более озаботило исчезновение лучезарной улыбки Натали, а вовсе не перекошенное обидой лицо француза, потому Михаил даже умышленно повернулся к непрошенному гостю спиной, пытаясь показать тому, насколько его вмешательство неуместно. - Сударь, - Барант отступать не собирался, - верно ли, что в разговоре с данной особой вы говорили на мой счет невыгодные вещи? Поэт бросил взгляд из-за плеча, словно бы только что заметил подошедшего. - Я никому не говорил о вас ничего предосудительного, - лишь коротко бросил он и вновь отвернулся к Натали. – Простите, княжна, не сочтите меня грубияном. Итак, я говорил о том, что… - Однако если переданные слова верны, - не унимался француз, - то вы поступили весьма дурно. Лермонтов чувствовал, как заклокотала внутри кровь. От мыслей о поединке внутри все поднималось, он желал немедленно вызвать этого иностранца, но… он осознавал, что все это непременно станет достоянием общества. И ему ничуть не было дела до всех сплетен и даже того, что на его участие в дуэли укажут прямо, однако от мысли о том, что княжну, как непосредственную свидетельницу всего происходящего, вызовут к жандармам, становилось дурно. - Прошу прощения, сударыня, - галантно поклонился Мишель, - я вынужден покинуть вас ненадолго, поверьте, вы не успеете заскучать: я лишь поставлю на место одного французишку – и вернусь. Она выглядела взволнованной, но это не остановило Лермонтова, лишь подстегнуло – не может же он показать себя трусом в ее глазах! - Кажется, ваша дама видит все иначе, - идя к выходу, говорил Барант. – Думается мне, что она лучше владеет собой. Или это свойство русских женщин, живущих в этих холодах и самим становящимся… Это был последний удар, после него никакого примирения не могло быть. Мишель и так не настроен был отступать, но эти слова перевернули все в нем, в тот момент в Лермонтове не было ничего от поэта, был только офицер, готовый драться и на шпагах, и на пистолетах – хоть на десятке оружия, пока не убьет противника! - Несомненно, русским женщинам не сравниться с француженками, - почти прорычал Михаил. – Им ведь не приходилось соревноваться с лягушками. - На вашем месте, сударь… - Я не принимаю выговоров и советов, - оборвал его Лермонтов. – И более того, я нахожу ваше поведением смешным и дерзким. Так дуэль стала неизбежна. Правда, после Мишель вернулся к княжне, притом с самым умиротворенным видом, ничем не выдавая того гнева, что совсем недавно охватил его. Он обратился к девушке, с легкостью вспомнив о том, на чем они прервали беседу, и добился того, что ее напряжение ушло, сменившись опять легкой безмятежной улыбкой. А вернувшись к себе поздно вечером Лермонтов на этот раз вновь не спал до самого рассвета, но каждый исписанный лист был бережно отложен в сторону.