Муза не для поэзии

Мишель невидящим взглядом смотрел в потолок и думал о том, что предпочел бы умереть. Даже отчего-то чувствовал, что он должен был умереть… Но странным образом выжил, хотя живым себя не чувствовал. Та, которая его спасла, которая зачем-то помогла выбраться из пропасти смерти, ни разу ему не ответила. А любит ли она его? До сих пор Мишель не задавался этим вопросом. Он привык к тому, что легко получает женские сердца, пусть эти победы и не были ему нужны. И ее интерес к нему тоже был вроде бы понятен и объясним легко… Но не ныне, когда он готов был объяснить этот интерес чем угодно, кроме чувства к нему. Наверное, он развлекал ее, особенно в этой глуши, где он уже стал легендой! Поначалу Лермонтов хотел нанести ей визит и лично поблагодарить за помощь, но нудный врач, не отходящий от пациента и постоянно бубнящий о тяжелой ране, не позволял даже подняться с постели. Так что Мишель обошелся письмом… Ответа поэт не получил. Это мучило его последующие дни, это заставляло придумывать ужасы и по-настоящему страдать. Михаил пытался подсмеиваться над собой, напоминая, что если так будет продолжаться, он и вправду превратится в Печорина. И все равно продолжал погружаться в себя и свои чувства, насмешничать над собой и терзать свое сердце. Итог и вправду был предсказуем: Мишель стал угрюм, неразговорчив и выздоравливал медленно, потому что гораздо более желал умереть. В этом настроении он и пребывал, когда в прихожей послышались голоса, но Лермонтов не прислушивался, не испытывая интереса к тому, кто там пришел. Раны зажили, ему пора было возвращаться в полк, но Мишель чувствовал себя по-прежнему разбитым и будто бы лишенным чего-то внутри. Он вовсе отвернулся к стене, твердо решив никого не принимать, пусть любой гость убирается прочь! - Михаил Юрьевич, - послышалось вдруг в дверях робкое. И Лермонтов уверился в том, что безумие настигло его, ничем иным не объяснить то, что он слышит ее голос. - Михаил Юрьевич, - снова позвали его. – Вам вновь нездоровится? Лекарь уверил меня, что ваши раны больше не вызывают опасности… но он удивлен тем, что вы будто бы продолжаете хворать… Лермонтов мысленно вздохнул – таких шуток его Муза еще ни разу не вытворяла, это была слишком жестокая насмешка. - Я не болен, - отозвался он, решив, что если обезумел, то к чему этому противиться, легче принять это состояние. – Я всего лишь жду смерти… И несколько удивлен, что она выбрала ваш облик. - Я надеялась принести вам жизнь, - неуверенно отозвалась она. Мишель впервые решился повернуться. Безумие продолжалось, потому что облик и вправду был, присутствовал в его глазах столь же отчетливо, как в его ушах ясно звучал ее голос. Или он уже умер? Тогда что это: его личный Рай или его персональный Ад? - Зачем вы пришли? – безумный вопрос видению, но в собственном безумии можно быть безумным. - Я не нашла слов для письма… Мишель замер. Лишь сейчас ему пришло в голову, что она – не видение и не его безумие, что она может быть реальностью… Да нет, невозможно! Или?.. Поэт протянул руку, сам не зная, на что надеяться. Но видение ответило тем же, ладонь коснулась ладони – теплая, настоящая. Или это вновь обман? Как можно определить, безумие это или реальность? Он действовал по наитию, по тому желанию, которое преследовало его так давно, утыкаясь на запрет… неизвестно откуда взявшийся, возможно, выдуманный его собственным воображением, потому что Мишель не помнил, чтобы он пытался это сделать, не помнил, чтобы его останавливали… Губы девушки были теплыми и необыкновенно живыми. И этот поцелуй – как в какой-то сказке – придал жизни и мужчине. Нет, он не обнаружил некий смысл жизни, ему не открылись тайны мира, он не знал, что может предложить ей – и вправе ли это делать, он не представлял, может ли оставить службу, позволят ли ему… Зато он теперь точно знал, что любит ее, любит так, как не любил никого: не страстной увлеченностью, не болезненной привязанностью, не тягой к заботе – это было чувство понимания ее, которое откликалось в ней, воодушевление от ее присутствия рядом, от которого в груди растекалось приятное тепло. - Ты тут, душа моя, - прошептал он, прерывая поцелуй. - Странно, что ты наконец это заметил, - фыркнула она. И немедленно стала серьезной: - Прости, я должна была написать сразу… - Ты пришла, это лучше, - Мишель вдохнул аромат ее духов – он буквально упивался тем, что она рядом, здесь, живая, настоящая. – До сих пор мне казалось, что я умер… это очень странное чувство, будто бы… там, после дуэли, меня и вправду не стало… Она как-то странно глянула на него, приоткрыла было ротик, чтобы что-то сказать, но Лермонтов не дал, вновь наклоняясь за поцелуем. Потом она еще взяла с него слово более не участвовать в дуэлях, написать прошение об отставке, бывать чаще в доме ее папеньки, чтобы зарекомендовать себя (и желательно в лучшем свете)… Но все это было потом. А сейчас был умопомрачительное счастье объятий и жаркий шепот о любви: - Я так люблю тебя… всегда любила, с самого детства, наверное… Мишель широко улыбался ее преувеличениям – ну с какого детства? Она ведь не многим младше него!