Иди со мной, если хочешь жить

      Эйва старше чем кажется. Ещё когда не было кланов На'ви, когда не были озвучены первые Песни, когда предок пролемура только начинал свои первые шаги - Эйва жила и питала Пандору своей силой. Эйва и есть Пандора. Рождение планеты стало началом для Эйва, и её разрушение станет концом этого мира.       На'ви осознают это. Хотя в их силах развиваться дальше, привносить что-то новое, строить собственные цивилизации - На'ви живут как жили во времена Древних Песен. Ни городов, ни машин, ни самолётов или схожих с нашими железных птиц - лишь единение с природой и почитание Эйва составляет основу всей жизни. Но не только На'ви почитают Эйва. Каждое существо, вне зависимости от его разумности, является частью Пандоры, частью глобальной сети - и когда потребуется, вся Пандора обрушится на неприятеля.       Подобное уже происходило. Подобное ещё произойдёт.       Подобное уже происходит.

***

      ...Где-то там, на северо-западе от базы RDA, один молодой и не сильно крупный танатор медленно подкрадывался к небольшому стаду мирно пасущихся лютоконей. Ночь давно прошла, и житель Пандоры давно должен был отдыхать в своём логове, скрытом в высоких зарослях папоротников и дельта-деревьев, но несчастный случай, произошедший ночью, вынудил хищника пойти на столь рискованную затею. Речь шла о территориальной стычке между самцом и самкой, произошедшей аккурат во время ночной охоты; самка не была сильно ранена, но упустила добычу и значительно выдохлась, и единственным её спасением от жуткого голода осталась дневная охота. Подобравшись на значительное расстояние к отошедшей от стада выбранной жертве, танатор начал было атаковать её; подпрыгнув, без малого, на семь земных метров и расставив в разные стороны четыре передних лапы, существо обрушилось на спину своей добычи, раздвигая губы и обнажая сильные челюсти с невероятно длинными и острыми клыками.       Увы и ах, напал он не на кого-нибудь слабого и беззащитного, а на одного из сильнейших жеребцов, ведущих свои небольшие стада по известным только им путям и защищавших их от подобных хищников. Совершённая хищником атака была самоубийству подобна; не каждый опытный танатор решался провернуть подобную затею, а для неопытной самки, всего десять дней назад ушедшей от родной матери, это и вовсе был первый раз. Лютоконь взревел, встав на дыбы; его твёрдая кожа, уже испещрённая следами предыдущих битв, лопнула от высокого напряжения мышц и острых когтей хищника, обагряя ещё целые её участки свежей кровью. Жеребец упал на спину - не то сознательно, полагаясь на опыт предыдущих боёв, не то инстинктивно, стремясь избавиться от противника. Сильный удар о землю и тяжесть лютоконьего тела могли быть губительны для танатора; хищник сдавленно всхрипнул, как будто при ударе из его лёгких выбило весь воздух, и направил свои силы на то, чтобы выбраться.       В это же время, в сорока милях от рискованной охоты, стая молодых и не сильно голодных змееволков пыталась поймать наглых, лупоглазых и явно бесстрашных пролемуров. Небольшие (по меркам Пандоры) забавные зверьки то и дело спускались вниз на лианах и поднимались на самый верх, кончиками своих длинных хвостов дразня стаю; ловкие и прыгучие, хищники использовали все свои силы на ловлю столь раздражающей и столь желанной добычи, но раз за разом падали вниз, терпя неудачу. Стая буйствовала, шипение и многоголосый вой звучали всё чаще и громче, и эта какофония звуков необычайно раззадоривала пролемуров, раз за разом толкая их на столь опасную игру.       И эти звуки были хорошо слышны расположившемуся неподалёку стаду тапиров. Изменив любимой привычке пастись на опушках лесов под довольное сопение своих безобидных сородичей, эти коротконогие небольшие звери, необычайно лёгкая добыча для любого хищника, прятались в зарослях и прислушивались к агрессивным звукам, казалось, заполонившим собой всю территорию. Их единственным спасением стала скрытность, но чем громче вопили змееволки, подпрыгивая на метры в высоту вслед за пролемурами, чем громче шипели они, падая на землю без возможности достать этих лупоглазых раздражающих наглецов, тем сильнее тряслись тапиры, понемногу впадая в панику и готовясь с воплями бежать как можно дальше от опасного места.       Каждая из этих историй происходила ежедневно в различных уголках Пандоры; каждая из этих историй оканчивалась либо ничьёй, либо победой самого ловкого, сильного и быстрого над самым неопытным и медлительным. Но именно в этот день, в этот час, когда напряжение каждого достигло своего апогея — каждый из них услышал Зов.       То был Зов из самого сердца, из самых глубин планеты. Не слышавшие его ранее существа, тем не менее, знали его и всячески приветствовали обладателя. Танатор и лютоконь отступили друг от друга; пролемуры потеряли интерес к змееволкам и исчезли в тени деревьев, а тапиры встали на все свои шесть лап и подняли голову кверху. То был Зов Матери, Зов Жизни, и они не могли ему противиться.       Зов этот принёс плохие вести. В голове каждого существа был слышен грохот тысяч человеческих орудий. В голове каждого существа были видны возведённые чужаками монолитные скалы. Огонь, поглощавший леса и возвышавшиеся над ними Деревья-Дома. Железные баньши, сбрасывающие части себя на живущих внизу и тем самым выворачивающих землю наизнанку. Всё это видел и танатор, и лютоконь, и змееволк, и пролемур, и даже летящий высоко в небе горный баньши.       И следуя этому зову, хищник и добыча, целый и раненый, семьи и одиночки - все они сорвались с места, устремляясь туда, куда приказывал Зов. Забыв о голоде, обидах и страхе, ментально они слились в единую силу, способную снести с лика Пандоры то, что ей не принадлежало.       Было достаточно одного Её Зова, чтобы всё живое взбеленилось.       И будет достаточно одного Её Зова, чтобы оно продолжало бороться.

***

      На железных штырях висят два хрупких, изломанных тела. Всегда живой и озорной икран, любивший шутливо задирать любого ступившего на его место для сна, и молодая охотница, своим звонким голосом приветствовавшая каждого жителя клана, ныне лишь издыхающий шмат мяса и кости, сбитый особенно удачным выстрелом небесного человека. Тихий хрип и клёкот, беспорядочные конвульсии, и немой плач в родных для него глазах...       Если бы Курук знал, как сильно ударит по нему потеря, он бы погиб вместе с ними.       Казалось, он сидит тут уже вечность. Молодого на'ви окружали горы — горы неестественные, слепленные из холодной, бездушной гадости. Твёрдые и невзрачные стены без единого ростка, без канала связи с Эйва — они были так близко к нему, что порой молодой на'ви впадал в панику.       Ему достаточно было встать в самом центре и сделать один маленький шаг — и вот дитя упиралось в бездушный бетон, что, впрочем, для него не имело особого значения. Потолок этой отвратительной коробки ещё не касался его головы, но пройдёт ещё четыре года - и будучи подростком, он станет упираться затылком в эту грязь, в это неестественное и чужеродное бездушное тело. Впрочем, даже в таком положении есть некоторая отдушина - переплетёная в простой клетчатый узор стена из железных штырей и какого-то необычайно крепкого стекла, заполнявшего собой отверстия меж штырями. Взрослый выломал бы себе путь на свободу — возможно — но Курук, этот восьмилетний мальчик, ранее подававший большие надежды в своём родном клане, способен только биться о решётку всем телом — она не сдвинется ни на ладонь.       Если бы Курук знал, что его посадят в это место, он бы совершил самоубийство.       Впрочем, то что он сделал ранее и было самоубийством. Но какое это теперь имеет значение...       Раздавшийся сверху тихий треск оторвал его от мрачных воспоминаний. Сухой и безжизненный, напоминавший трещавщие под копытом pa'li сухие ветви. В глаза ударил яркий свет, исходивший откуда-то сверху. Быть может, для кого-то это стало бы поводом возрадоваться — но не для узника, уже давно осознавшего, что ничего не происходит в этом месте без последствий. Если зажёгся свет — его клетка вскоре откроется, и Курук сможет вылезти в большое просторное помещение - для небесного человека. Для него же белые стены и пара неясных выступов были не более чем ещё одной клеткой, только иного цвета.       Кроме него, в белой клетке будут находиться те самые небесные люди. Такие хрупкие и уродливые, непохожие на на'ви, они рушили законы Матери, из-за чего его родной клан в своё время прекратил всяческое общение с ними. Ещё тогда Курук презирал их жестокость; теперь же он их откровенно ненавидел. Ведь эти небесные люди каждый раз его дёргали, вкалывали в кожу странные иглы, заставляли скакать и делать столь глупые действия, что будь это игрой, дитя бы даже было весело. Но эти действия повторялись снова и снова, хотел он того или же нет. Эти действия выматывали, заставляли просить об отдыхе — вот только любая попытка отстоять свою волю заканчивалась тупой болью и только большим принуждением. И лишь когда маленький на'ви в изнеможении падал на пол, ему позволяли поесть того, что у них было — порой Курук ел всё подряд, не понимая даже, что тянет в рот — и отправляли обратно. Пускай мальчик вернётся на место.       А после мальчик прислонится к бездушной бетонной стене и тихо заснёт. Он вновь отрезан от мира.       Это был очередной день, когда его начинали мучить. Упираться смысла не было - вытаскивали силой. Курук дождался, пока железные штыри, столь похожие на те самые, уйдут куда-то в стену, освобождая проход в белую комнату. Он сделал шаг, затем ещё — и так выбрался наружу. Спустился вниз, по искуственному склону, смотря себе в ноги и говоря, что теперь обязательно... А после встопорощил уши, услышав какой-то новый звук, поднял глаза и отшатнулся в священном ужасе.       Ведь прямо перед ним лежал высший хищник. Тот, кого боялись призывать по ночам. Тот, чья связь была обязательной для вступления во взрослую жизнь. Тот, кто заслужил имя palulukan — "приносящий ужас". И тот, чьё мастерство охоты и острый ум признавал каждый житель клана. Перед ним лежал танатор.