Иди со мной, если хочешь жить

Прошу, не покидай меня Я знаю что тебе пора уходить Но страх гложет всё сильнее Прошу, не покидай меня Я знаю, что время уходит Но не могу отдать тебя Эйве Прошу, не покидай меня Утекая сквозь пальцы подобно воде Оставляя с собой наедине Прошу, не покидай меня

      Прошло шесть месяцев.       Курук знал это. Он брал короткие, толстые палки, попадавшие порой в корзину с привычной ему пищей, собирал в своей камере и делал на них тонкие зарубки - по одному тонкому зарубку в день. Каждый раз, когда его вытаскивали наружу. Возможно, на деле прошло больше или даже меньше времени, но Курук считал прожитым лишь тот день, в который мог пообщаться с Канай. Иные дни не имели значения.       Palulukan заметно поправилась. Её раны были излечены, оставив после себя лишь тонкие полоски шрамов. Её худощавое тело было заметно откормлено и приведено в порядок. Самка танатора могла свободно ходить, бегать и прыгать — если, конечно, это было вообще возможно в столь тесной обители. И даже оставшаяся у неё навеки слепота не отменяла того факта, что Канай, по сути, была крепка и здорова. Как до поимки.       Лишь одно осознание этого делало Курука чуточку счастливее.       Теперь он мог стерпеть все процедуры небесных людей, мертвенную холодность бездушной искусственной земли и стальных решёток. За спиной молодого на'ви теперь находилась хищная бестия, с лёгким интересом прислушивающаяся к происходящему вокруг и громко рычащая при любых намёках на агрессию. Вальяжно лежала, позволяя Куруку играть с её пластинами на голове, столь роднящими её с цветком txumpaywll, либо сидела строго, прямо, словно статуя. Мальчик оглядывался на свою защитницу во время процедур, делил с ней съедобные поставки во время приёма пищи, а когда приходило время прощаться — ласково чесал её нос и получал ответное довольное урчание. Он тихо пел ей песни, которые когда-то пела его мать, и нашёптывал весёлые истории, происходившие в родном клане. Делился печалью и мелкими радостями, шутливо дёргал за раскрывающиеся на голове пластины, громко свистел чтобы посмотреть на реакцию зверя... А когда Канай начинала тихо, болезненно завывать, обнимал её за мощную шею и сбивчиво, просительно шептал: –Tam, tam, maweypey...       Чтобы она не выла.       Чтобы она не плакала.       Чтобы она не рвала себя на части, стремясь обратно в густые запутанные леса Пандоры.       Чтобы она не бросала его одного. –Tam, tam, maweypey...       Курук боялся одиночества. Привычная ему бесцельная жизнь прервалась с появлением частички старого мира, и любой намёк на исчезновение осколка приводил его в паническое состояние. Развивалась паранойя. Порой на'ви не сводил глаз с Канай даже во время длительных и тяжёлых тренировок, устраиваемых небесными людьми — чем удивлял и порой немного пугал их. Эта нездоровая, болезненная привязанность на подсознательном уровне воспринималась Куруком как нечто неправильное, неестественное, но он ничего не мог с этим поделать.       Он не хотел умирать в этой клетке.       И потому всякий раз просил Palulukan о милости, хоть больше успокаивал себя. –Tam, tam, maweypey...

***

–Вот чёрт.       Марк устало откинулся на спинку стула, искоса следя за происходящим на записи. Тонкие пальцы потянулись к вискам, стремясь при помощи массажа унять лёгкую головную боль. Как будто это и правда могло помочь.       Вопреки запретам профессора, молодой ассистент решил уделить больше времени своеобразной парочке. Ребёнок и танатор... Небольшой эксперимент, позволивший обновить сведения о хищниках и коренных аборигенах Пандоры, стал для молодого учёного идеей фикс, его самым важным, казалось бы, делом. А ведь опыта у парня особо не было — будучи по образованию ксенобиологом и самую малость - шалость юности - опытным кинологом, Пеловиц работал преимущественно с животными Пандоры, что не могло не быть полезным, однако слабо помогало в установлении контакта с местными. В своей практике он ассистировал во время препарирования взрослого змееволка испытывал наравне с военными новейшее оружие на живых тапирах и проводил исследования на возможность приручения людьми икранов.       Молодой учёный был уверен: в этом его призвание. Но когда к таким же как он ассистентам, с горящими от осознания важности своего дела парням, среди которых затерялся и сам Пеловиц, привели нового испытуемого, фактически "живое мясо", на поверку оказавшееся совсем ещё ребёнком, Марк впервые почувствовал что-то такое... Странное. Необъяснимую жалость к заключённому, даже, скорее, сочувствие. И желание пообщаться, не в рамках исследования, а так, по-живому, как с обычным человеком. Однако ради возможности неформального общения требовалось кое-что большее, чем стрельба по тапирам, и за пару месяцев до встречи Пеловиц начал готовиться со всей, как ему казалось, тщательностью. Часто разбирал сухие отчёты и таблицы с убелёнными сединами профессорами, одними из первых ступившими на земли Пандоры и порой пересекался с антропологами и ксеноантропологами, дабы лучше понимать, с чем ему придётся работать. Нужно же знать базовые особенности объекта... Как с ним говорить... Как изучать... В своей голове парень нарисовал идеалистический образ диковатого ребёнка ростом метра два, которого можно было бы приспособить к совместному проживанию с людьми, и всячески его придерживался.       И к чему же это привело?       К странной, необъяснимой симпатии. К юному на'ви, уже пятый год сидящему в человеческой клетке, и искалеченному хищнику, что на воле с удовольствием подзакусил бы своим наблюдателем.

***

      Он помнил тот день, когда впервые получил разрешение установить контакт с объектом — абориген уже свыкся с людьми и время от времени даже поддерживал с ними подобие разговора. Даже выучил несколько фраз на английском, что облегчало задачу. В тот день мужчина поздоровался с мальчиком так же, как здоровались его сородичи — пальцы левой руки сгибаются вместе и прикладываются ко лбу – после чего громко, медленно и чётко произнёс стандартную фразу: –Oel ngati kameie.       Тогда мальчик смешался. Несколько секунд смотрел на человека, пытаясь понять, насколько искренними были его слова — уши прижаты, хвост вздёрнут, и самый-самый его кончик с пушистой кисточкой медленно покачивается из стороны в сторону, напоминая метроном — после чего медленно поклонился, прикладывая пальцы ко лбу, но не говоря в ответ ничего. Словно стенку поприветствовал. –Oel aungia ne lu, и это точно был знак встречи,–продолжал Марк, старательно мешая два разных языка, переходя на некое подобие "пиджин-инглиш". В его голосе появились нотки искренней радости, и сам парень стал общаться более просто и открыто,–Не против дружбы? Oe...       Курук зашипел.       Марк запнулся, наблюдая как пригибается к полу тело мальчика, как показываются во рту небольшие клыки и яростно хлещет воздух тонкий, но довольно сильный хвост. Столь бурная реакция породила ответную агрессию — учёного оттеснили, и пока уже опытные коллеги настойчиво успокаивали на'ви, Мюнфред подошёл к парню со спины и пару раз хлопнул по плечу. –Не лучшая идея. Объект высказывает раздражение, когда используется всё, что может напомнить ему о прошлой жизни. Тем более,-в голосе мужчины прорезалась сталь,-Использующееся столь топорно. Советую лучше изучить имеющиеся материалы о нём.       Пеловиц смутился. Ему казалось, что мальчишке будет хотя бы приятно услышать родную речь, увидеть привычные жесты, а воспоминания о далёком доме сделают его более дружелюбным. Подобное легко проворачивалось с обычными, человеческими детьми — ранее Марк видел, как некоторые психологи использовали схожие приёмы в общении с серьёзно травмированными подростками, детьми из иноязычных семей и даже со взрослыми людьми. Завоёвывали доверие и располагали к себе. Тем более, что до того мальчик общался с другими учёными и даже контактировал с ними. Однако молодой на'ви был напряжён сильнее обычного и словно бы ожидал от ассистента любой пакости. Как если бы ему пришлось наблюдать за огромной ядовитой змеёй, способной одним укусом отправить того на тот свет, но пока не предпринимающую никаких попыток это сделать. Либо, что было бы для мальчика более верным – слежка за стаей змееволков. Когда гибкие, быстролапые хищники беснуются в своём первобытном зверином клубке, и столь завораживающий танец притягивает лучше любого костра... И пугает, нервирует, поднимая из самых глубин столь естественный, столь неприятный страх.       Страх.       На'ви его боялся.       В тот день Пеловиц долго собирал всю имеющуюся отчётность не только по маленькому Куруку, но и по другим На'ви, ранее запертыми в таких же камерах. Сравнивал поведенческие особенности каждого. И на следующую встречу пришёл более подготовленным — чтобы услышать жёсткое: –Уйдите.       Молодой на'ви был весьма злопамятен. –Я не собираюсь тебе вредить,-голос Марка был тих и спокоен, практически безэмоционален, однако Курука это не остановило. -Я не хочу общения. Я не хочу касания. Pxasik! Oeri ontu teya lä,–мальчик запнулся, словно забыв окончание нужной ему фразы, но тут же нахмурился и повторил всё заново.       Недоверие, напряжённость и явная агрессия с его стороны вызывали неприятные ощущения — в глазах потемнело, в горле как будто появился склизкий комок, а руки сами собой сжались в кулаки. И всё же Марк успокоил себя, не желая затевать свару. "Это не животное, это на'ви. У нему нужен особый подход",-решил он про себя, выходя в общий коридор и направляясь к своему рабочему месту. "Это не животное, это на'ви. К нему нужен особый подход",-повторил он про себя, вновь составляя план действий в попытках расположить к себе мальчика. А после попытался снова.       И снова.       И снова       И так пока ему просто не запретили заходить в камеру.       Гадство.

***

      Марк поднялся, желая размять затёкшие за несколько часов сидения ноги, и двинулся в сторону исследовательских камер. Осторожно и тихо проходя мимо кропотливо работающих сотрудников, парень наконец дошёл до камеры с нужным ему номером. Остановившись у прозрачного и непробиваемого стекла - на случай если испытуемые попытаются сбежать - учёный легонько прищурился и стал наблюдать за находящейся там парочкой. Картина была на удивление милой - молодой на'ви чесал живот завалившейся на спину самке танатора, а та то беспорядочно махала всеми шестью лапами, пытаясь отбиться от прикосновений, то прижимала конечности к телу, извивалась и начинала громко, по-кошачьи урчать. Головные пластины существа были плотно прижаты к телу, лишь изредка приподнимаясь, но сразу же прячась обратно. А синекожий мальчик смеялся и что-то говорил на своём родном языке, продолжая щедро почёсывать беззащитный живот.       Марк горестно улыбнулся, представляя совместное общение с неразлучной парочкой, и вместе с тем понимая, что подобного он никогда не добьётся. Но пытаться стоило. Каждый день, каждый час доказывать мальчику, что учёный ему не враг, общаться на нелепой смеси английского и языка аборигенов (но без шипения и оскала), совместно общаться с танатором и не испытывать никакого страха. Глупое, практически детское желание. Но весьма правдивое. Он бы очень хотел с ним сдружиться.