Что, если. Тупик, ставший реальностью

«Ну вот мы и одни», с тихой улыбкой, подала голос одиноко сидящая на скамейки городской набережной девушка, «Знаешь, а до тебя не так-то легко добраться...». Она сдержанно засмеялась: уведя взгляд в направлении правого плеча, слепая взглянула на виднеющиеся вдалеке, позади морского порта и прилегающего к нему парка аттракционов краны — все пять, словно продублированные в фотошопе и потому ничем не отличающиеся друг от друга, они аккуратным рядком выглядывали своими стрелами с кабинами из-за линии деревьев, до которых было... пол километра?.. Километр?..   «Ты вечно на что-то отвлекаешься — я даже порой притворялась другими людьми, лишь бы получить шанс остаться с тобой наедине, представляешь?!..», она тихонечко хихикнула, а затем грустно-пусть-и-с-улыбкой вздохнула, «Как глупо...».      Стояло раннее летнее утро — весь город спал: ни людей, что подметали бы плитку и стригли газон, ни звука одиноко проезжающих по прилегающим улочкам машин-и-транспорта, ни даже маломальского ветерка, чьё дуновение могло бы потревожить гладь озера! Последнее, расположившись в каких-то шести метрах перед девушкой и находясь за-и-под массивным бортиком из красных блоков, было совершенно спокойное; и как и белоснежная шёлковая повязка на глазах слепой, начисто лишённое складок-и-волн — разве что цвета другого: тёмно-тёмно синее — маслянисто-дымное, уходящее не то в чёрный, не то в фиолетовый цвет; а над его ровной гладью, тааам, вдалеке, виднелся алый рассвет, что переливался всеми оттенками розовой и оранжевой акварели...      «Я столько раз смотрела на эти краны, каждый раз приходя на набережную...», заметив твой взгляд, не оборачиваясь отозвалась слепая тут же, «...но так никогда и не решалась сходить к ним и разглядеть ту часть порта поближе — каждый раз, подобно неосторожной мушке, застревала в так удачно расставленной паутине немногочисленных аттракционов и шашлычных, ха!». Она засмеялась и качнула босой ногой, пуская волны в тоненьком, не доходящим до выпирающей сбоку косточки, слою воды, на что десятки мальков тут же метнулись-и-разлетелись по симметрично разложенным среди набережной кирпичной плитке улочкам.      Девушка повернула голову и взглянула на стайку рыбок у себя под ногами — те настороженно отплыли от скамейки и газончика на пол метра-метр, и застыв посреди пешеходной дорожки, с любопытством поглядывали в ответ своими крошечными чёрненькими бусинками.      «Пусти их ко мне, пожалуйста», тихо попросила слепая, и неспешно повела обеими ногами в хаотичном движении, что должно было лишь ещё сильнее испугать мальков... но вместо этого они дёрнулись вперёд, прямо к ступням девушки — та хихикнула «Ай, щекотно!».   С пол минуты она играла с ними: то осторожными движениями ног из стороны в сторону разгоняла их, то притворялась, что хочет наступить на них — мальки стремительно отплывали на несколько сантиметров в сторону... ждали... а затем так же быстро возвращались назад, вновь продолжая щекотать слепую!      ...      «Спасибо», скромно отозвалась она наконец. Опустила ноги в воду, перестав ими двигать и позволив крохотным рыбёшкам немного отдохнуть, и подняла взгляд к горизонту, вновь заговорив «Ты всегда прислушиваешься ко мне и моим просьбам...», слепая улыбнулась и голос её стал на порядок тише, «...и вот об этом я и хочу поговорить с тобой».      Она вытянула руку вперёд, протянув ладонь падающим снежинкам — коснувшись, те вмиг оборачивались серебристо-аквамариновыми искрами, не оставляя после себя влаги; после чего продолжила начатое-ранее движение рукой, занося ту к голове-..      «Ты ведь не будешь против, если я распущу волосы?..»      ..-и одним быстрым движением стянула чёрную резинку, освобождая высокий хвост и давая длинным тёмным волосам долгожданную свободу: те не очень аккуратно рассыпались по спинке скамейки, но девушка мигом мотнула головой несколько раз, и помогая себе левой рукой аккуратно разложила их по своим плечам-и-груди, попутно стянув с глаз повязку — та осталась небрежно висеть на шее.      «Хочешь... я уберу её?..», смутилась слепая, не обращаясь ни к кому конкретно, и после некоторой заминки — застыв в ожидании — всё же потянула шёлковую ленту вверх, сняв через голову, а после вновь принялась поправлять-и-раскладывать волосы, чтобы те лежали аккуратно, но и не были зажатыми между спиной и скамейкой; под самый конец, она на несколько секунд застыла с поднятым к верху локотком и убранной за спину ладонью.   «Ты неисправима...», порозовев и улыбнувшись, она опустила руку, спрятав обнажённую подмышку, но оставив ладонь на шее и отвернувшись, «...сколько тебя знаю — ты всё не меняешься-.. А ты, кстати, помнишь, как мы с тобой познакомились?..».      Волнуясь, она вдруг стала перебирать волосы всё той же рукой, тогда как лежащая-на-ноге инстинктивно сжалась в кулачок.      ...      Со стороны озера повеяло ветерком: очень тёплым и приятным, и настолько несильным, что если бы не распущенные волосы, что сейчас слегка колыхнулись, заметить его со стороны-не-чувствуя было бы невозможно — тот был настолько слаб, что даже край лёгкого летнего платьица не шелохнулся!   Слепая поспешно оглянулась себе за спину — метрах в ста-ста пятидесяти городская улица была укрыта густым слоем тумана; убирая руку от шеи и кладя ту на скамейку сбоку от себя, и перекладывая вторую с ноги на живот, начав ею царапать-и-пощипывать ещё секунду назад не существовавшую складочку на ткани, она повернулась назад, взглянув на озеро — такое же спокойное, как и прежде, а горизонт всё так же ярок и прекрасен.   Где-то вдалеке вдруг заиграла едва уловимая человеческим ухом скрипка...      ...      «Забавно, что мы обе считаем нашей первой встречей именно Тот день», слепая прикрыла глаза, опуская голову: очевидно, что ей сейчас очень приятно, но по какой-то непонятной причине она не хотела этого демонстрировать и потому пыталась в некотором роде спрятаться. «Не те ночные события возле арки между домами — хотя именно с них всё началось — а совершенно иную ночь, в кафе...».      Она пододвинула левую ладонь к себе поближе, сложила их лодочкой между ног и замолкла на добрую минут: увидь её-сидящую в подобной позе, с опущенной головой и закрытыми глазами в эти мгновения кто-либо посторонний — он или она решили бы, что девушка молится.      «В какой-то мере это и правда мольба...», слепая вдруг засмеялась — сдержанно, но искренне.      Затем она повела голой ступнёй по сухому и шершавому асфальту перед собой, собирая грязь и пыль на ногу — и как только та согнулась-и-спряталась под скамеечкой, к последней живо подскочили три чайки: поочерёдно гаркнув-пискнув друг на друга, они, словно исполняя причудливый танец, потоптались на месте собираясь в кружок, и подошли к девушке поближе.      «Это... не то, о чём я думала...», и всё же она улыбнулась и раскрыла ладони, на которых уже лежала половинка ароматного батона: держа тот одной рукой, слепая принялась мягкими движениями выдирать небольшие кусочки из самой его серединки и бросать их себе под ноги. Две чайки тут же издали краткий истошный клич... — на лице девушки появилась забавная гримаса — ...и широко размахивая крыльями, будто желая взлететь, побежали к еде; третья же чайка с опаской ходила полукругом вокруг первых, всё не решаясь подойти ближе — хотела, но не решалась.   «Зачем ты это делаешь?..», удивлённо поинтересовалась слепая, с непониманием во взгляде наблюдая за птицей, «Мы же обе знаем, что я не обижу её...».      Чайка резко взглянула вверх, встретившись со слепой взглядом; затем сильно вывернула голову на бок и приоткрыла клюв, не издав при этом не звука — девушка повторила её жест, и тоже наклонила голову к плечу, правда не так чтобы уж очень сильно (а клюв открывать не стала за неимением оного).   Чайка прикрыла клюв обратно, и сделав пару примерочных и слабых взмахов, одним точным прыжком — и помогая себя крыльями в воздухе, само собой — запрыгнула прямо на скамейку, оказавшись с правого бока от девушки: та улыбнулась, и вместо того, чтобы уронить следующий кусочек хлеба себе под ноги вслед за предыдущими, протянула его на раскрытой ладони чайке-рядом.      «Даже грустно как-то», девушка вздохнула с натянутой улыбкой, «Такие красивые птицы — а копаются в мусоре питаясь объектами...». Кусочек с ладони был мигом подхвачен, и задержавшись в клюве на несколько секунд... — чайка в очередной раз встретилась со слепой взглядом, и казалось, будто спрашивает разрешения (девушка кратко кивнула) — ...пропал из виду. Рука девушки вновь потянулась к батону.      «...нет, на самом деле я думала совсем не об этом», продолжая то-наклоняя-ладонь ронять хлеб на пыльный асфальт, то-осторожно-поднося-ту-в-бок кормить чайку с руки, девушка вернулась к прежней мысли, «Я лишь хотела получить шанс поговорить с тобой-лично, не отвлекаясь на... кого-либо, или что-либо». Она на секунду замолкла, а одна из двух чаек-внизу требовательно ткнулась своим клювом ей между пальцев ноги.   Сидящая-на-скамейке тихонько ойкнула от неожиданности, улыбнулась и поспешно подтянула ногу вверх, убирая её под себя: серая пыльная ступня тут же испачкала белоснежное платье, оставив на том неопрятную полосу-пятно — девушка не обратила на этого никакого внимания, затолкнув ступню ещё сильнее себе-под-попу. Затем несколькими быстрыми движениями рук раскрошила остаток батона, разбросав полученную крошку в тонкую лужицу на каменной плитке набережной перед собой.      «Как думаешь, кусочки не будут для мальков слишком крупными?.. Я постаралась раскрошить как можно-..», тут она вдруг изменилась в лице, а искреннее беспокойство-и-задумчивость исчезли, сменившись вполне привычным для неё безэмоциональным, отчасти даже скучным-и-пустым выражением лица, «Я рада, что ты прислушиваешься ко мне... к моим желанием-и-прихотям...».      И она продолжила.      «Знаешь, я никогда тебе этого не говорила, но мне приятно, что я смогла получить твоё внимание, зацепить тебя и привлечь своей... неправильностью, ха... Нет-нет, я не обижаюсь на тебя за это! Кому-то это могло бы показаться грубым или как минимум странным — «неправильная», хм, в сравнении с кем неправильная?.. И кто определяет эту самую правильность неправильных?.. — да, наверное это звучит грубо... Не знаю. Но я не обижаюсь, даже наоборот: мне нравится быть «неправильной»...   Глупо, да?..   Сколько себя помню, я всегда старалась избегать лишнего внимания к своей персоне, стараясь оставаться где-то в стороне; на фоне, если угодно — в тени других людей. Никогда не рвалась в свет прожектора, никогда не ставила перед собой амбициозных целей и никогда не стремилась к звёздам... Но иногда всё же хочется побыть... побыть... важн-.. особенной для кого-то... Иногда»      Она грустно опустила голову, взглянув слепыми глазами на развернувшееся под её скамейкой безграничное — не имеющее ни края-ни-начала, ни глубины, ни света, ни даже теней! — тёмное полотно с множеством и множеством разбросанных белых ярких точечек-звёздочек, среди которых тут и там плавали стайки мальков.   Улыбнувшись от увиденной картины, девушка вдруг провела рукой по воздуху, в прямом смысле стирая полотно своей ладонью и возвращая привычную кирпичную кладку набережной туда, где она и должна быть — обычную незамысловатую, без луж и хлебных крошек, без рыб и птиц. Обычную и невыразительную кладку — будничную, такую же, какой она была — и будет — каждое летнее утро...      «...да и как бы я могла тебе это сказать, если мы с тобой никак не можем остаться наедине и просто поговорить друг с другом без посторонних: а ты что — думала, что я не замечу?.. Не догадаюсь, какую роль ты назначила моей любимой Маринке, которая вообще не должна была появляться на одной сцене вместе со мной?..», она сдержанно усмехнулась, «Мои глаза не видят, но ведь я не слепая — уж тебе ли этого не знать... Ой, кстати! Я же так и не поблагодарила тебя за подарок: благодарю. Твой подарок-мне был прекрасен: своеобразный, да, но по своему прекрасный; и я рада, что благодаря нему, позже, и тоже зимой — забавно, правда?.. — уже Мне удалось сделать ответный подарок... тебе. Пусть и случайно...».      Девушка улыбнулась и чуть пододвинула ногу на которой сидела в бок, так, чтобы ступня немного выскользнула из под платья наружу; обхватила левой рукой локоть правой, и принялась последней неспешно тереть подушечки пальцев на ноге, счищая пыль, что сыплясь между дощечками скамейки падала прямиком к малькам — да, они вновь вернулись и снова плавали поблизости.   Выглядело то, чем она сейчас занималась... ну не очень прилично: к счастью, на набережной в это утро девушка была совершенно одна-одинёшенька-..      «..-и я рада этому! Ты даже не представляешь, как давно я хотела спросить у тебя нечто очень важное: ты... ты ещё помнишь, ради чего создала меня?..»      Она вдруг заволновалась, а её голос несколько похолодел: он не стал громче или тише, добрее-злее-раздражительнее-гневнее — нет, ничего из этого! Но от него повеяло холодком — и это посреди лета!!! А вслед за этим раздался гром: внезапный краткий и одиночный взрыв разнёсся над головой девушки — да настолько мощный, что словами его ни за что не описать! Невероятно яркий и глубокий, неприлично сочный и насыщенный взрыв казалось буквально разорвав небеса, обнажая То, Что скрыто за ними!..   А скрывался за ними дождь: розовато-оранжевая акварель осталась такой же девственной и красивой — ни единого разрыва, ни единой дырочки, ни даже туч с облаками; небо было чистым и ровным, пусть и размытым — но таким и положено быть рассвету; и казалось, что струйки дождя берутся прямо из воздуха — частые и протяжные, но слабые и тёплые... И потребовалось лишь несколько секунд на то, чтобы погрузить набережную под воду: тёмные массивные глыбы бортика от влаги стали ещё темнее; улочки вымощенной кирпичной плиткой пешеходной дорожки укрыло очередным слоем воды, а стайки прогуливающихся по ним мальков в тот же миг в испуге расплылись кто куда при виде новых и куда более крупных рыбёшек; чайки в спешке похватали последние крохи хлеба, словно спасая самое ценное имущество от предстоящего потопа, и сделав пару взмахов, поспешили рассесться на почерневшей от воды спинке скамейки — ведь вода всё прибывала... и прибывала... и прибывала...      И лишь скамейка с одиноко сидящей в компании трёх птиц и стайки рыб девушки в насквозь промокшем тонком летнем платьице оставалась неуязвима к стихийному бедствию-..      «Вот об этом я и говорю...», улыбаясь, но без эмоций в голосе, произнесла слепая, выставив руки вперёд раскрытыми к небу ладонями и ловя в последние капли — в отличии от снежинок, те не исчезали, рассыпаясь в волшебную пудру, но при этом и не проливались и не заполняли ладошки доверху, «...ты знаешь, что я люблю, и ты стараешься снабжать меня этим...»      Девушка сжала наполненную водой левую ладонь в кулак, и занеся тот над второй-раскрытой, высыпала из него тоненькую струйку светлого песка: встретившись с водой, песок не потемнел и не размок, а всего-лишь стал собираться в небольшую горку на дне скромного водоёма. Но уже через пару секунд песка стало так много, а воды в женской ладошке так мало, что первый и вовсе вытеснил вторую.   Досыпав остатки песка из одной руки в другую, слепая тихонько усмехнулась — словно вспомнила некую сценку-событие из своего прошлого! — закрыла теперь уже правую руку в кулачок, разрушив-и-спрятав в той песочную горку-.. А ЗАТЕМ ВНЕЗАПНО ХЛОПНУЛА в ладони, начав протирать те друг о друга: ни песка, ни воды; ни сухости, ни влаги — ничего.      ...      Дождь усилился, потихоньку медленно-но-верно переходя в ливень. Чайки, гаркнув напоследок что-то неразборчивое, полетели прочь; поплыли прочь от скамейки и рыбки — приближалась буря. Сбоку-в-небе ударила молния: протяжная по длине и невероятно долгая по длительности; сложная на рисунок и богатая-и-разнообразная на оттенки белого, жёлтого и голубого. И слепая словно заранее зная, где-и-когда та возникнет, уже смотрела в нужное место, довернув голову чуть в бок!      «...и за это я благодарна тебе», закончила она свою мысль.      И сейчас слепая уже не сидела на лавочке посреди набережной в летнем промокшем от всё набирающего силу ливня — больше нет. Теперь девушка стояла в полный рост будучи одетой в будничное, порядком разношенное и потерявшее в цветах-и-красках кимоно: её волосы были собраны в аккуратную причёску под стать окружающим декорациям, тогда как сама она находилась в прилегающем к одноэтажному домику садике. Деревьев в нём было не больше полудюжины — и внешний вид их соответствовал времени года, что из жаркого лета сменилось-и-стало концом прохладной осени; цветов в садике не было совершенно, зато виднелись несколько грядок и огромное число камней — последних было много, разной формы и размера, часть из которых носили исключительно декоративный характер, будучи разложенными на видных местах, но так, чтобы никому не мешать, тогда как другие лежа группками-линиями по семь-десять штук выполняли собой роль дорожки между одноэтажными деревянными постройками.   Небо над садом было серым и унылым, но тут и там виднелись светлые проблески; высокий, выше человеческого роста, кирпичный забор и широкие бамбуковые врата в нём надёжно укрывали неизвестное имение от любого ветра, а дождя не было и вовсе — лишь с многочисленных стоков черепичной крыши стекали множества и множества ручейков, объединяясь в один-крупный на земле. Последний двигался вдоль стенок дома и нескольких сараев по заранее выдолбленным в твёрдой земле канавках, омывая плотно приложенные друг к другу камни внутри оных — интересно, как много времени-и-сил ушло на то, чтобы так удачно подобрать и разложить каждый из камушков?.. Сток для воды напоминал собой мозаику из стекла — разве что монотонно-серовато-алебастровую, без каких-либо иных цветов; и было совершенно очевидно, что выкладывали камни намеренно-и-вдумчиво.      Однако далеко не каждый из стекающих с крыши японского домика ручейков попадал в сток: на одном из углов здания, сильно в стороне от главного входа, дверь которого сейчас была открыта, позволяя увидеть уютную комнатушку, имелся выкованный из тёмного металла горизонтальный выступающий вперёд жёлоб, с конца которого спускалась цепь: небольшие, сантиметра четыре-пять в длину, вытянутые колечки из аналогичного тёмного металла спускались почти до самой земли; и через каждые три звена в цепи имелась небольшая чашечка, напоминающая собой перевёрнутый колокольчик — разве что язычком тому служила проходящая насквозь цепь.   Стекающая с крыши по данному металлическому жёлобу, вода не просто падала вниз, устремляясь к земле, а спускалась по цепи, поочерёдно заполняя собой каждую чашечку начиная с верхней, прежде чем продолжить движение дальше; и выливающаяся через края чашечек вода издавала пусть и едва уловимый — но невероятно неповторимый, красивый и мелодичный звук.   Но и добравшись до самого конца свисающей сверху цепи, приключение ручейка отнюдь не заканчивалось: сорвавшись с последнего звена, капельки падали на ”лапку” кончика круглого полого деревянного брусочка-трубки, что на манер горизонтальных качелей-на-двоих был закреплён между двух вертикальных бамбуковых штырей, имея возможность подниматься одним концом, опуская при этом второй и visa verse. Дальний, и изначально опущенный к низу конец трубки всегда оставался закрытым; тогда как ближний к цепи, и тот самый, на который с последней стекала вода, был сточен на манер носика чайника, одновременно и упрощая возможность залить воду внутрь (та самая ”лапка”), и вылить её после. Попадая на ”лапку”, вода затекала в трубку, постепенно заполняя целиком, после чего та, в силу особо-выверенного баланса при её закреплении между двух штырей, была вынуждена наклониться под собственным весом, опустив изначально поднятый к верху конец к низу, в результате чего происходило сразу две вещи: сначала наклонившаяся трубка билась своим концом с характерным стуком о деревянную платформу под собой, а затем из неё начинала вытекать накопившаяся вода, либо наполняя подставленный сосуд, либо стекая в канавку в земле — и вытекала она до тех пор, пока противовес на втором конце трубке не утянет-и-выровняет ту обратно. После чего стекающая с крыши по металлической цепи-с-чашечками вода будет вынуждена наполнять трубку заново.      ...      «ТУК-тук...», прозвучал стук сначала одной половинки, а затем и другой у девушки за спиной.      ...      «Я всегда хотела примерить эту одежду...», возбуждённо проговорила слепая, разглядывая надетую на себе одежду и неспешно переступая разутыми ногами в белых носочках с одного мокрого камня на другой, отходя от дома, «...но никогда не имела возможности! Трудно поверить, что когда-то в подобном ходили буквально каждый день-.. Ну, понятное дело что не конкретно в ”таком”-..».      Она засмеялась так и не закончив мысль: подняв взгляд и взглянув перед собой, она пропустила последующие два шага-и-камня, аккуратно и ловко перепрыгнув на третий-последний; замерла на секунду, стоя на том на одной ноге и с вытянутыми в сторону руками, ловя баланс... А затем приставила вторую ногу к первой, плотно прижав их друг к дружке, вновь покачнувшись от лёгкой потери равновесия — плоский камень был не настолько широким и крупным, чтобы на нём можно было поместиться обеими ногами разом. Однако девушка смогла-таки уместиться на нём, что порядком её обрадовало.      ТУК-тук...      Постояв немного на камушке, и явно не зная, чем себя занять — зачем она вообще пошла к этому сараю?.. — слепая нелепо потопталась на месте разворачиваясь, после чего совершила очередной прыжок, вернувшись на пару камней назад, и пошла обратно к дому уже как подобает нормальным людям, ступая на ближайший камень обычным шагом; а дойдя до дома, присела на край низенького крыльца-ступеньки, ничуть не беспокоясь о том, что её белые носочки сейчас опущены прямиком на влажную грязную после дождя землю.      «Почему мне кажется, что ты делаешь всё это...», она повела обеими руками-разом вокруг себя, указывая на окружение, «...лишь для того, чтобы отвлечь меня, мм? Неужели ты думаешь, что Я смогу забыть, с чего сама же начала разговор?..».      ТУК-тук...      «Может ты ещё и Её попросишь тебе помочь?..», она усмехнулась, «Ну-у... как ты обычно это делаешь...».       И едва последнее слово сорвалось с её губ, как девушка... — вновь с собранными в высокий хвост, и снова в летнем платье, а не в кимоно, и с босоножками на босу ногу — ...подперев левым кулачком подбородок и положа вторую ладонь рядом с локотком первой, сидела уже не на крыльце некоего японского домика в неизвестной ей деревеньке, а за столиком одной из *кафешек* парка Той Самой набережной, где она была изначально.   Опустив взгляд на столик перед собой, слепая удивлённо хлопнула веками, словно убеждаясь, уж не обманывают ли её глаза — нет, не обманывают, — после чего поспешно поменяла руки местами, наклонившись корпусом-и-плечами теперь в правую сторону, и основной-левой рукой потянулась к лежащей в мисочке перед ней ложечке. Затем аккуратненько соскаблила с зелёного шарика небольшую стружку и с довольным личиком положила серебряную ложечку себе в рот.      «Благодарю...», она кивнула в спину удаляющейся от неё высокой официантки.      Повторив жест рукой, слепая выполнила предыдущую операцию с ложечкой, мороженым и своим ртом ещё раз шесть или семь... — и это заняло некоторое время, ведь мороженое девушка всегда ела очень медленно-и-вдумчиво, стараясь распробовать каждый-каждый-каждый сантиметр-и-грамм! — ...после чего продолжила так, словно никакой заминки в разговоре и вовсе не было.      «Знаешь, я тут вдруг подумала... ну, с учётом всего, что происходит между мной и Мариной... Мне кажется, что моя слепота передалась и тебе-.. Что на самом деле не удивительно: в конце концов, именно ты меня ею и наградила!», девушка засмеялась и быстренько сунула в рот очередную стружку мороженого — на этот раз с оранжевого шарика, «Я спрошу ещё раз: ты ещё помнишь, ради чего создала меня изначально?..»      Мороженого в мисочке было ещё предостаточно, но сидящая за столиком девушка всё равно отложила ложечку и отодвинула от себя блюдце-с-мисочкой; переведя взгляд на гуляющую между пустых столиков официантку, она продолжила.      «Конечно, ты помнишь...», лицо слепой тронула грустная улыбка, «...и лишь притворяешься слепой, вновь и вновь в упор не замечая очевидного, и делая всё совершенно не так, как следует».      Всё ещё находясь в кафе на улице, за столиком на котором по прежнему стоит мисочка с так любимым ею мороженым, но сидя уже более не в пластиковом креслице, а на широком бархатном диванчике, слепая не спускала глаз с официантки, в которой всё сильнее и сильнее проглядывали знакомые черты.      Она вздохнула и прикрыла глаза. А когда вновь открыла, то на месте официантки уже стояла девушка-художница: держа в одной руке кисть и прикусив большой палец второй-свободной, та с прищуром оценивала Нечто, что было изображено на повернутом обратной стороной к слепой мольберте; склонив голову к плечу и поведя челюстью влево-вправо покусывая-и-грызя палец, художница недовольно исказились в лице и поспешно поднесла кисть вперёд-перед-собой, добавив пару мазков на своей рисунок.      «Интересно, что она рисует?..»      ...      «Ты-ы... не покажешь мне?», голос слепой прозвучал крайне удивлённо — об этом же говорил и её взгляд.      ...      А девушка-за-мольбертом всё продолжала делать редкие мазки, да корчить недовольные рожицы сразу-после; слепая улыбнулась.      «Хех... Понятно...», она встала с диванчика и направилась к художнице, а дойдя до той... — Марина её, казалось, вообще не замечала — ...зашла ей за спину, и опустив руки к коленям и наклонившись вперёд, заглянула ей через плечо.   «Мм... не совсем то, чего я — да и ты тоже, я уверена! — ожидала от неё..., слепая улыбнулась и выпрямилась, продолжив наблюдать за работой уже стоя. А затем она вдруг мягко ткнула указательным пальчиком в уголок полотна на стойке: то скрипнуло и накренилось, а через секунду-другую-третью послышался грохот; мольберт упал на пол, позволяя наконец-то увидеть рисунок. И был тот невыразительной, бесформенной бессмысленной цветной мазнёй, единственная ценность которой — это возможность убить немного времени человеку-с-кистью, но и только.      «Но и только», усмехнулась слепая, «В принципе... можно было и догадаться: какой идиот потащит свой внутренний мир в своё же творчество, если изначально не планировал ни с кем им делиться?..»      Она цокнула язычком.      «Один-ноль в твою пользу...», Света беззвучно похлопала, «...ведь я и правда повелась — даже Я! Подумала, что ты совершенно-.. Хотя какая, собственно, разница: главное, что у тебя всё под контролем!»      Уже собираясь уходить, слепая смерила валяющееся на полу полотно внимательным взглядом напоследок: множество и множество линий подобно нитям в паутине образовывали узнаваемые фигуры или как минимум намёки на конкретные фигуры — если прищурить глаза и подключить воображение, то увидеть те было отнюдь не трудно; множество фигур, что превращались в целые картины-и-сюжеты...      «...и ничего из этого не имеет ни ценности ни смысла; просто дымка перед глазами, создающая иллюзию наличия чего-то важного — хрупкая и наспех сделанная иллюзия, за которой ничего нет. Нда...».      Слепая прикрыла глаза, горько усмехнувшись: иногда сигара — это всего-лишь курево... А рисунок — просто рисунок.      «...но даже и сигаретный дым способен замаскировать собою другие запахи — а если будет достаточно плотным, то и не только их», произнесла она тихо, «Один-один, мм?..».            ТУК-тук...