Картины словами

  Достаточно лишь краткого взгляда на картину, чтобы на ум пришло одно единственное слово — геометрия. Следом за ним придут и другие слова — углы, отражения и блики, зеркальность, враждебность — но сила этих слов всё равно будет слабее.   Картина невероятно светлая, придерживающаяся преимущественно лазурного, голубого и фиолетовых тонов: цвета — а точнее будет сказать оттенки — с невероятным рвением стремятся к чистому-белому, изо-всех сил желая выцвести и обесценится (по крайней мере такое создаётся впечатление). Тёмные фрагменты присутствуют в избытке, но они остаются незаметными, покоясь... в тенях.   На заднем плане примитивный аквамариновый градиент с полудюжиной серых-и-выполненных-одним-движением мазков: схематичное изображение неба и облаков — они кажутся скучными, непривлекательными и совершенно незначительными (но это не так); всего-лишь фон для основного объекта (а вот это уже правда).   По центру, и занимая примерно девяносто процентов всей доступной площади, находится нечто, что на первый взгляд напоминает круг: неровная, с множеством и множеством углов, эта фигура словно некогда была квадратом, который ЗАХОТЕЛ стать кругом и ради этого родил еще несколько углов, став гексагоном. Но и этого ему было мало — он всё еще далёк от того, чтобы носить понравившееся ему имя Круг — и потому у него появились еще несколько углов, а вместе с ними и граней: он стал додекаэдром.   Сейчас фигура всё еще находится в пути к своей заветной мечте: всё еще не закончена, всё еще не совершенна; сейчас у неё больше четырёх десятков углов. Но сравнивать эту фигуру с кругом не совсем корректно — это шар, а не круг: фигура объёмная, не плоская.   Задержав взгляд на любом её фрагменте, на ум невольно приходят картины кубов, яблок и ваз, которые рисуют в художественных школах, участь правильно накладывать тени и осуществлять плавные переходы между оттенками, держа в уме источники света, расстояние до объектов и общую перспективу. Яблоки, вазы, кубы и цилиндры, и конечно же — призмы.      *говорит с улыбкой и пряча взгляд в сторону*   «Следующий фрагмент не относится к картине напрямую, но по своему важен: он может оказаться не очень прост для визуального восприятия, но при помощи этого кусочка мозаики получится увидеть намного больше, чем без него; главное, держите его в памяти, когда потом вновь будете разглядывать картину, договорились?».      Прозрачные трапециевидные призмы невероятно удобны для рисования, ведь они математически правильные: чтобы зарисовать стеклянную трапецию, с её углами и гранями, и с отбрасываемыми ею тенями и бликами (в том числе, и во внутрь самой себя), не нужно быть художником, достаточно просто заметить математически-выверенные закономерности и в точности воспроизвести их. Не нужно ничего вырисовывать: просто увидь паттерн, проанализируй его логику и сделай первый шаг — и всё, трапеция нарисует себя сама, ведь она следует математическим законам.   Если поставить прозрачную, асимметричную призму-трапецию на стол и подать на неё свет, то мы увидим огромное количество треугольников и четырёхугольников разных форм, размеров и тонов. Часть из них будет принадлежать граням самого физического объекта, тогда как другая часть будет являться отражениями и тенями. Если же немного покрутить подобную призму на свету, то можно поймать очень любопытное положение: каждая грань будет придерживаться либо строго тёмного, либо умеренно светлого, но в любом случае — слегка искажённого тона, а внутри призмы, на той самой поверхности, на которой она покоится (стол, например), образуется зона тени. А прямо ПОСРЕДИ ТЕНИ возникнет прямоугольная (зачастую) и яркая площадь: получится своего рода фигура внутри фигуры (если воспринимать объект плоско), или даже пустота внутри фигуры (если воспринимать объект объёмно), — и случится это благодаря преломлению и искажению. Если продолжить кручение в ту или иную сторону, то можно будет изменить размеры и объёмы внутренней “пустоты”, превратив светлый участок-посреди-тени как в треугольник, так и в четырёхугольник; а если еще сменить и точку обзора, то можно разбить этот светлый участок-посреди-тени аж на два фрагмента (его необходимо будет расположить таким образом, чтобы он попадал одновременно под две грани, вместо одной)! И все эти манипуляции довольно любопытны, ведь сама призма всегда остаётся целой и не тронутой — она никоим образом не меняется физически.   Другим же интересным моментом этого положения будет являться то, что математически-выверенные и всегда прямые линии в одном месте как бы сдвинутся, образовав скромную одноступенчатую лесенку; что забавно, эта лесенка не нарушит общей структуры фигуры и не будет является ошибкой — она всё еще часть правил и законов, но ВИЗУАЛЬНО она воспринимается “неправильно”. Светлый участок-посреди-тени-и-внутри-самой-фигуры так же может быть подвержен этому трюку: в этом случае, у призмы будет сразу ДВЕ, параллельно идущих друг другу, одноступенчатых линии — подобные искажения сравнимы с волшебством...   Но постойте, есть ЕЩЕ один один потрясающий момент подобного расположения трапеции на столе! На одном из участков призмы, те самые строго-тёмные и умеренно-светлые участки неожиданно поменяются местами, напомнив собой шахматную доску: вся фигура, её отражения на гранях, даже оставляемая ею тень — все элементы придерживаются умеренно плавных переходов с тёмного на светлые тона, но в одном месте переход будет насколько резким и неуместным, словно кто-то захотел пошутить выкладывая белой плиткой пол в ванной, и потом прикола ради добавил один чёрный квадратик; два небольших участка трапеции будут расположены в “неправильном” порядке, сильно бросаясь в глаза своим хаотичным положением относительно остальных — и это ТОЖЕ будет являться частью правил и законов.   Ну и конечно же, в многочисленных, и расположенных под разными углами гранях призмы можно увидеть сразу несколько несвязанных между собой изображений, и при том — увидеть разом. Но это слишком очевидный и хорошо известный нюанс; я не буду на нём останавливаться.      «Пожалуйста, держите в голове эти моменты, благодарю».   *возвращается к картине*      Вся фигура — я буду называть её шаром, ладно? — состоит из множества соединённых друг с другом призм, и каждая из них из них преломляет лучи света внутри себя, и вокруг; каждая из них сохраняет в себе всё окружение, и делится его кусочками с каждой своей гранью, так, словно грани являются её собственными птенцами, жаждущими еды. Этот шар напоминает собой скопление кристаллов, только не те, которые рисуют в детских книжках — остроконечные, похожие на короны или зубья — а те, что встречаются в природе: кристаллы обычной соли, например. Эти самые кристаллы совмещены друг с другом на манер детской игрушки-головоломки; весь шар представляет собой одну большую головоломку, с сотней и сотней крошечных деталек-призмочек — и это лишь пара-тройка внешних и видимых рядов!   Каждый элемент головоломки идеально подходит друг к другу — так, словно они были созданы друг для друга; но в то же самое время, каждый элемент придаёт шару некоторую долю... уникальности, ведь никакой симметрии или закономерности в их расположении нет. Хаоса, в прочем, тоже не возникает: сотни и сотни углов и граней не мешают друг другу, создавая нечто напоминающее узкие и тесные улочки города-мегаполиса, что были засняты с дрона или вертолёта. В расположении кристаллов нет закономерности, зато она есть в их формах и отражениях на гранях: выверенность и точность — вот что определяет каждый фрагмент по отдельности и в сумме. Кажется, что ”городок на шаре” подстраивается под фрагменты: каждая ”улочка” как будто навязана призмами, но вот сами ”здания” явно следуют какому-то шаблону — в них имеется своего рода порядок... Даже не смотря на то, что они различаются между собой формами и размерами.   Шар не сделан из стекла или льда — ни из одного известного нам материала, если уж на то пошло — но можно ПРЕДСТАВИТЬ, что он изо льда, стекла, отполированного металла или даже из ртути, возможно, что из зеркала — трудно выбрать что-то одно-конкретное: полу-прозрачный, но зеркальный, шар одновременно и отражает, и позволяет смотреть сквозь себя — но разглядеть что-то конкретное в этом калейдоскопе невероятно трудно, ведь каждая грань отражает две соседние, каждая из которых, в свою очередь, отражает две другие; он хранит свою форму не собираясь разрушаться; он обзавёлся острыми краями, но настроен он нейтрально, к агрессии не склонен. Он просто покоится в небесном пространстве: недвижный, беззвучный — холодный, неживой и мёртвый — всего-лишь объект, не более.   Многочисленные зеркальные поверхности отражают попадавшие в них лучи верного своему вечному маршруту Солнца, тем самым приводя шар в движение: на каждый сделанный Солнцем шаг в сторону шар отвечает многочисленными-и-всегда-новыми бликами то тут, то там; благодаря стеклянным граням разных форм и размеров, и расположенных под разными углами, лучи света попав на один из них, с лёгкостью могут пролететь по улочкам городка, и вновь отразиться от очередной ледяной преграды — но лишь для того, чтобы продолжить свой путь под новым углом, и в новом направлении.   Возможно, что среди бегущих на перегонки лучей найдётся один или два, которые отскакивая от одного барьера к другому, смогут найти выход из этого лабиринта: тогда они устремятся куда-то в даль, к соседней фигуре, что расположилась на том же самом, схематично нарисованном, небесном своде — куда-то за пределы этой картины...