Картины словами

     На картине, которую я бы хотела вам показать, когда-то было запечатлено внутреннее убранство скромно — на количество; но богато — по силе общего впечатления обставленной квартиры. Наблюдающий, кем-бы она не была, только-только вошла в комнату-зал, и сейчас стояла в левом нижнем углу условного прямоугольника растянувшегося в длину, глядя в красный угол, а сама же картина представлена целиком в белых тонах, за исключением нескольких ярких пятен и одной широкой — тоже яркой — линии на заднем плане. Потолок в помещении невероятно высокий: тут даже имелся второй этаж, на который вела винтовая лестница из прозрачного камня; перила у лестницы отсутствовали.   Касающаяся левого плеча стена уходила вперёд метров на двенадцать — не меньше, и представляла собой короткую сторону помещения: сплошная, без окон или выступов — на ней не висело ни картин, ни фотографий. Стена же напротив смотрящего — и являющаяся продолжением уже упомянутой — отсутствовала напрочь: вместо неё находились высокие, толстые и абсолютно чистые стёкла. Квартира расположилась на этаже с трёхзначным номером, и потому создавалось впечатление, будто помещение находилось где-то в воздухе; из окна открывался вид на невероятное по своим размером воздушное пространство с пятью строениями-столпами — такие же небоскрёбы, как и тот, в котором находились эти апартаменты. Здания были с зеркальными панельными стёклами, а по форме напоминали обыкновенные серебристые бруски: удивительно, но не смотря на свою феноменальную высоту, в их внешнем виде напрочь отсутствовали хоть какие-то заметные глазу элементы, способные помочь при рассечении воздушных потоков: в целом, вся архитектура этих строений была невероятно примитивной и не эффективной с точки зрения безопасности; последние два десятка этажей каждого из столпов находились на фоне алого заката — той самой широкой, бросающейся в глаза, линии; между всеми шестью небоскрёбами находились четыре потока летающего транспорта — три из них двигались слева на право (и наоборот), между смотрящим и пятью зданиями на противоположной стороне, тогда как последний поток двигался от зданий и к стеклу (чуть сбоку).   Остальные же стены в помещении были напрочь лишены стёкол, и лишь закрывали прямоугольную “коробку” зала. Правда самих углов между стенами не было: приближаясь друг к друг, перпендикулярные стоящие стены спешили сделать поворот избегая прямых линий, тем самым сглаживая места, где обычно находятся углы. Выглядело это очень гармонично: в каждом из “углов” находился горшок с высокими лиловыми или жёлтыми не то деревьями, не то кустами; рядом с растительностью находились небольшие кресла, однако те выполняли скорее декоративную роль.   Метрах в пяти справа от смотрящего располагалась та самая винтовая лестница, которая вела на второй этаж: её ступени были массивными, но узкими — подниматься мог лишь один человек за раз (да и то, только при умеренно скромных габаритах...), а материал их напоминал кварц или же матовое стекло — глядя сквозь них можно было увидеть цвета, и даже различить силуэты, но только не детали; в материале ступеней виднелись лёгкие вкрапления чего-то чёрного — очень редкие и малые по размеру, как горошек в кастрюле супа.   Второй этаж, куда вела винтовая лестница, представлял собой своеобразный балкон, который нависал примерно над одной третью всей комнаты: глядя с этой точки нельзя было разглядеть, что именно находится наверху, но без труда можно было заметить бортики из тонкого и совершенно прозрачного стекла, высотой едва ли достающего до уровня колен. Пустых пространств между полом и стеклом, или же между двумя отдельными полуметровыми панелями, не было: заборчик представлял собой одну длинную рамку из белого материала (из кости?), и со вставленными в неё стёклами; на задней стене “надболконной” ниши виднелись края картин с пейзажами — подобные произведения искусства имелись так же и внизу. Если посмотреть на второй этаж сверху, то его можно сравнить с отзеркаленной по горизонтали буквой L: короткий хвостик оканчивался винтовой лестницей, тогда как длинная черта проходила над всей правой стороной зала; верхний кончик буквы L уходил в красный угол, нависая попутно и над металлической дверь во второе помещение (сейчас дверь была закрыта); стоящий на балконе человек не имел ни единого шанса заметить того, кто выходил бы из этой двери — чтобы показать себя, им бы пришлось выйти на середину комнаты или к прозрачной стене-окну. Потолок над основной частью помещения не имел ничего, что стоило бы описания (разве что, он был невероятно чистый, без единого пятнышка или паутинки). Потолок же над балконной частью был зеркальным: зеркала по своей форме и площади соответствовали форме и площади самого балкона; увы, но разглядеть что-то в отражении, всё еще стоя во входных дверях, посетитель не мог из-за расстояния и неудачного угла. Там, где на полу второго этажа находился стеклянный бортик, на потолке висела идентичная по всем размерам белая занавесочка: в обычное время она выполняла чисто декоративную роль, позволяя визуально сгладить переход между обычным и зеркальным потолком (чтобы столь разные материалы не так сильно бросались в глаза); при необходимости, однако, занавеска опускалась до самого пола, полностью закрывая второй этаж от посторонних глаз на манер душевой кабинки.   Вся начинка помещения придерживалась полу-прозрачных и матовых материалов, овальных форм и волнистых линий, и обязательно — выдержанных в белых цветах: несколько горшков с растительности, ряд картин с пейзажами в “балконной” части (на обоих этажах) — вот и всё исключение из правила. На полах были разложены махровые ковры (тоже белые), но занимали они от силы шестьдесят процентов всей поверхности, оставляя возможность ходить еще и по гладкой, вновь зеркальной, поверхности: если обратить внимание, то в некоторых местах можно было заметить лёгкие пятна оставленные босыми ногами.   Мебели было не очень много для комнаты (зала) подобного размера, а расставлена была она несколько хаотично: пара столиков из совершенно разных комплектов — белоснежных и закруглённых, само собой — находились в случайных местах в глубине помещения, но в стороне от стен и центра; шесть кресел в сумме (все похожие друг на друга как две капли) были расставлены тут-и-там: несколько в углах, а остальные где попало. А вот два диванчика были единственными атрибутами, которые выглядели так, словно их поставили именно туда, куда хотели: в форме букв L и C, они располагались прямо в центре зала, причем C-диванчик стоял спиной к L-диванчику, и наоборот (иными словами, посидеть одной шумной компаний на двух диванах разом не выйдет, так как часть людей будет смотреть в противоположную сторону).   Рядом с C-образным стояла небольшая тележечка на резиновых колёсиках и высотой не достигавшей сиденья дивана: на ней находились несколько выключенных планшетов размером с тетрадный лист и два прозрачных пустых конуса размерами с обыкновенный стакан. На L-образном диванчике лежала скомканная одежда из тонкого и тёмного материала, но заметить это со стороны входа было невозможно так как диванчик был повёрнут в другую сторону. Оба диванчика стояли на коврах, а не на зеркальном полу; ножек — и свободного пространства между ними и ковром — не было совершенно; по форме они напоминали скорее подушки, чем мебель, однако в их плотности и неизменяемой форме сомневаться не приходилось. Непонятно откуда возникшее чувство подсказывало, что L-образный диван стоял на своём родном месте, тогда как второй был пододвинут сюда совсем недавно, и временно.   Любопытная деталь касательно мебели: абсолютна вся она была лишена каких-либо “частей”: и столики, и диванчики, и кресла, и горшки, и даже лестница — всё было выполнено одним единым куском, вне зависимости от материала. Если начать всматриваться в мебель, то можно заметить некоторое сходство с омытыми и выброшенными на берег стёклами; если не придавать значение общей цветовой гамме, то параллели с водой и берегом будут прослеживаться несколько чаще — куда не взгляни.   Кому же принадлежали апартаменты в этом небоскрёбе, и было ли последних всего шесть, или же больше? Чем вызвана такая привязанность владельца к белому цвету и овальным формам, или же это была вовсе не привязанность, а одержимость? Ну и что же отражалось в зеркальном потолке второго этажа?! Ответы на все эти вопросы имеются, и находятся они за пределами этой картины...