Восьмая заповедь

Гарри не помнила, что толкнуло ее украсть чужую вещь в первый раз, но навсегда запомнила то чувство безопасности, которое пришло к ней вместе с дурацкой цветастой заколкой в форме бабочки, так приятно оттягивающей карман ее школьного пиджака. Эта заколка ей даже не нравилась, слишком вычурная, слишком аляповатая и блестящая, она бы смотрелась на ее неаккуратно торчащих в разные стороны волосах до безобразия нелепо. Да и кто бы в здравом уме стал носить на себе украденное? Только самый последний дурак. А дурой, несмотря на все попытки дяди и тети убедить ее в обратном, Гарри себя не считала. Потому что будь она и в самом деле дурой, то все ещё пыталась бы заслужить любовь своих родственников, слепо виня себя в том, что она недостаточно старается. Думала бы, что если вставать ещё на полчаса раньше, мыть посуду более тщательно, угождать прихотям Дадли более усердно и сносить все шутки и оскорбления дяди в ее адрес, то их отношения определенно наладятся. Но нет. В определенный момент своей недолгой жизни Гарри поняла, что ничего не наладится, ей никто не поможет, никто не откликнется на ее просьбы, и рассчитывать можно только на себя. Когда-то ее дядя, разговаривая с коллегой по телефону, вскользь обмолвился о финансовой подушке. Что это конкретно значит, Гарри не понимала, но общая суть была ясна. Подушки смягчают падение, в машине есть подушки безопасности, которые защищают при аварии, подушки обеспечивают тебе безопасность, когда твой кузен набрасывается на тебя с кулаками. Наверное, поэтому она эту заколку и украла. Хоть ей эта безделушка была и без надобности, но есть другие, которым она придется по вкусу, так что ее можно будет обменять на бутерброд или ещё что-нибудь вкусное, что-то что у нее не смогут отобрать если ее обман раскроется. А она сама если и будет заперта в чулане, то будет хотя бы сытой. Эта простая математика вселяла в Гарри какую-то неясную уверенность, и с этим чувством она ни за что не хотела расставаться. Поэтому вслед за этой злополучной заколкой в ее карманах раз за разом оказывались все более ценные вещи. А чувство безопасности росло в геометрической прогрессии, относительно стоимости этих вещей. О, она была на удивление в этом хороша. Конечно, порой у нее бывали и неудачи, но они лишь сделали ее более осмотрительной и осторожной, потому что никакое наказание не могло встать между ней и залогом ее безбедного светлого будущего. Ровно до того момента, пока она не узнала, что волшебница. — В Хогвартсе не терпят воровства, Гарри, — эти слова произнесённые директором, пришедшим к ней с письмом, прозвучали как гром среди ясного неба. Он сказал это спокойно, но с лёгкой долей укоризны, сожаления и печали. Он сказал это так, что любой протест девочки умер в зародыше, так и не успев сформироваться в полноценное оправдание. Они сидели на лавочке в парке, а Гарри смотрела на потёртые носки своих школьных туфель, не в силах поднять взгляд на старика. Ей не было стыдно, она не видела ничего постыдного в том, что делала, но именно после его слов в ней поселилось ощущение неправильности, с которыми не могла справиться ее рациональная часть. — Почему? — тихо спросила она, сама не зная зачем, прекрасно понимая, что звучит глупо. Ведь все знают, что воровать плохо. Знают все, но понимают не многие. И она как раз из числа тех, кто не в силах справиться с этой моральной дилеммой самостоятельно, однако ей все же было неловко, и она поспешила добавить: — Простите, глупый вопрос. Воровать — это плохо, все это знают. — Отнюдь нет, девочка моя, отнюдь нет, — мягко сказал он, сверкнув очками половинками и пригладив длинную белоснежную бороду. — Не бывает глупых вопросов, потому что глупец никогда не станет задумываться о сути казалось бы очевидных вещей. Однако, ты не можешь получить правильные ответы, если у тебя нет правильных вопросов. Гарри почувствовала некое подобие спокойствия и затаенной радости, что ее не спешат ругать или осуждать, и задумалась, пытаясь сформулировать вопрос по-другому. — Мир не чёрно-белый, — наудивление рассудительно для своих лет сказала девочка и наконец нашла в себе силы поднять свои зелёные глаза на старика. — Так почему плохо любое воровство? Я никогда не отниму последний кусок у нуждающегося, я постараюсь ему помочь, поделюсь тем, что у меня есть, потому что… — на этом моменте ее голос дрогнул, а в носу предательски защипало, — потому что знаю, что такое жить в лишениях. Гарри глубоко вздохнула, силясь обуздать внезапно нахлынувшие эмоции, и почувствовала огромную благодарность, когда сухая старческая ладонь легла ей на плечо, безмолвно выражая поддержку и сочувствие, а затем все же продолжила: — Но есть же люди, у которых всего слишком много, которые даже и не заметят, если у них что-то пропадет, а другим людям эта вещь может быть очень-очень нужна, — щеки девочки залил смущённый румянец, потому что она не с кем ещё не могла позволить себе говорить настолько откровенно. — Поэтому я не понимаю, разве плохо любое воровство? Был же Робин Гуд, который отбирал деньги у богатых и отдавал бедным, и все считают его героем. Губы директора тронула лёгкая улыбка. Гарри не знала, было ли это из-за упоминания сказочного персонажа в конце ее глубоко-философской (по ее мнению) тирады или же старца позабавили все ее рассуждения, но она терпеливо ждала ответа. Почему-то ей казалось, что этот волшебник знает очень много, больше чем другие люди, и сейчас в этом старом парке ей откроется какая-то истина. Но вместо ответа, директор порылся в складках мантии и выудил оттуда небольшую корку ржаного хлеба, а затем медленно раскрошил ее в своей ладони, приманивая тем самым враз оживившихся птиц, которые до этого копошились в траве газона выискивая что-нибудь съестное. — Ты очень смышленая для своего возраста, Гарри, — сказал он, и перевел взгляд на столпившихся у их скамейки стайке птиц, однако не спешил давать им угощение. — И у тебя доброе сердце, если ты готова помогать нуждающимся. Скажи, ты хотела бы тоже их покормить? Гарри непонимающе нахмурилась, не понимая, к чему клонит директор, но все же ответила: — Да, они же голодные. — Очень хорошо, а у тебя есть, что им дать? — лукаво поинтересовался Дамблдор, приводя своим вопросом девочку в ещё большее недоумение. — У меня нет, но… — она замялась прежде чем продолжить. — У вас же есть хлеб. — Верно, у меня он есть, но мой вопрос заключался в другом: есть ли у тебя что-то, чем ты сможешь с ними поделиться? — Нет… — ответила она, хмурясь все больше и больше. Ее смущало озорство в голосе старца, такое несвойственное его почтенному возрасту. — Но он есть у меня, — продолжил Дамблдор и в его глазах промелькнули смешинки, а паутина морщин у глаз стала глубже. — И ты можешь украсть у меня его, ведь им он гораздо нужнее, чем мне. В отличие от их желудков карманам моей мантии эта корка принесет больше вреда, чем пользы, — старик тихо рассмеялся своей шутке, а девочка скептически посмотрела на него. — Это глупо, к тому же, какое же это воровство, если вы сами мне его предлагаете украсть. Это так не работает. — Возможно, я слегка утрирую ситуацию, но от того она становится лишь более очевидной, — терпеливо сказал волшебник, а Гарри это начало порядком раздражать. Чего он от нее хочет? — Я хочу чтобы ты сделала выбор, — сказал он, будто прочитав ее мысли. — Ты можешь вырвать его из моей руки без моего на то согласия, а можешь просто попросить. Гарри нервно проглотила ком, стоящий у нее в горле. Ей и в голову не пришло, что можно было просто попросить. Это простое и очевидное решение даже не думало посещать ее голову, потому что это было именно тем самым глубинным страхом, в котором девочка не хотела признаться даже самой себе. Больше всего она боялась быть отвергнутой, потому что уже не раз обожглась, прося своих родственников о какой-нибудь пустяковой мелочи в далёком прошлом, когда она была ещё глупой и доверчивой. Внезапно ей в голову пришла мысль, что и этот с виду добрый и понимающий старец тоже играет с ней, чтобы потом вдоволь потешиться над ее чувствами и сказать, какая она идиотка, раз думает, что заслуживает его внимания и уж тем более ответов на свои идиотские вопросы. Конечно, все именно так, он просто над ней смеётся, дядя Вернон тоже так делал, когда говорил, что ее возьмут со всеми в зоопарк или кафе, а потом, когда ее глаза наполнялись щенячим восторгом, говорил, что это просто шутка, и все надёжны девочки рушились как карточный домик. Злость кольнула сердце раскаленной иглой, и Гарри, сама от себя такого не ожидая, грубо ударила по руке старика, заставляя крошки рассыпаться на тротуар. Осознание того, что она сделала, тут же окатило ее ледяной волной ужаса. Что она наделала? Возможно, родственники были правы и она действительно идиотка. Ударить директора школы, где ей предстоит учиться (если предстоит после ее выходки), ударить пожилого человека. Уму непостижимо, как она вообще могла? Как?.. Внезапно, поток самобичевания девочки прервался той самой рукой, которую она ударила пару секунд назад. Директор мягко опустил ладонь на ее макушку и взъерошил ее волосы. — П-простите мне, — жалобно пробормотал она, — я не знаю, что на меня нашло, я… — Ты разозлилась, — сказал он с какой-то непонятной печалью в голосе, но Гарри могла с уверенностью сказать, что уж он-то абсолютно точно не злился на нее за эту выходку. — Я понимаю тебя, иногда простая просьба кажется непосильной задачей. — Я… Я побоялась, что вы надо мной посмеетесь, все это выглядело таким глупым, что я… Я… — первая непрошеная слезинка скатилась по детской щеке, а Дамблдор тут же мягко утер ее большим пальцем. — Да, это могло показаться глупым представлением выжившего из ума старика, — сказал он немного виновато. — Возможно, моя страсть к театрализованным представлениям меня подвела на этот раз, но уверяю тебя у меня не было никакого умысла смеяться над тобой. Да, никто не предложит тебе украсть, вернее, он не скажет тебе этого словами, но разве лежащая без присмотра вещь уже не сама по себе приглашение для вора, который не видит в воровстве ничего зазорного? Гарри шмыгнула носом и мысленно согласилась, вспоминая о той самой заколке, с которой все началось. Она просто лежала без присмотра и будто манила своим мерцанием и переливами в свете солнечных лучей. — Но теперь они сыты, — сказала она, указывая на довольно курлыкающих голубей. — И вам этот хлеб был не нужен. Значит, это было воровство во благо. — Отчасти ты права, но ты всё же причинила мне боль, когда совершала этот акт справедливости, — резонно заметил Дамблдор, заставляя чувство вины затмить чувство радости от собственной правоты. — Простите, — ещё раз смущенно извинилась она, украдкой бросив на него взгляд из-под чёлки. — Это было случайно, я просто разозлилась. Не думаю, что потеря какой-нибудь мелочи может причинить кому-то боль. — И ты можешь знать это наверняка? — поитересовался директор, склонив голову на бок. — Знаешь, для кого-то простая безделушка может быть дороже самого ценного сокровища, и отнимая ее у этого человека, ты можешь об этом даже не догадываться. И если бы ты изначально воровала для себя, у тебя бы возникла мысль, поделиться с кем-нибудь тем, что ты украла? Гарри закусила губу, мысленно уже почти признавая свое поражение. Она часто воровала бутерброды, когда ее просили отнести их в комнату играющего в компьютер Дадли, и прибегала сюда, чтобы поесть в спокойствии, не оглядываясь по сторонам и не ожидая подзатыльника от вездесущей тети, но у нее не разу не возникало мысли отщипнуть хотя бы небольшой кусочек хлеба и поделиться с птицами. Птицы найдут чем прокормиться, а ее могут лишить ужина из-за очередной выдуманной провинности, и сидя в запертом чулане пропитание уж точно не найти. — Недопустимо успокаивать себя отданной частью награбленного или принесенной жертвой. Если кто-то крадет себе в карман и отдает от этого какую-то часть, чтобы успокоить совесть, вор все равно остается вором, — сказал директор серьезным, но все ещё не утратившим свою прежнюю мягкость, тоном. — Или взять хотя бы тех же птиц. Так уж повелось в мире, что в природе такова ситуация, которая обязывает человека воевать с птицами, придумывать способы, как помешать им красть зерно с полей. Для своего пропитания человеку нужно много больше, чем зерно, которое он сеет. Птицы едят немного, но, в результате их «набегов» урожай обычно сильно страдает. Но, благодаря этому, мы лучше понимаем, каким должно быть отношение каждого человека к чужим вещам. Как птицы не думают об урожае, так человек не может не понимать, что присвоенная чужая вещь, портит баланс в мире. Да, мир не разделён на чёрное и белое, но все полутона, которые мы сейчас видим были созданы именно из смешения этих двух цветов, ты понимаешь, о чем я говорю, Гарри? — Думаю, что да, — неуверенно ответила девочка. — Мне тяжело это принять, но я понимаю. — Я рад, что ты со мной честна, ты не обязана со мной во всем соглашаться. В конце концов, это лишь твой выбор, а я поделился своей точкой зрения, — старик усмехнулся в бороду. — Если я чему-то и научился за годы своей жизни, так это тому, что человека бесполезно в чем-то убеждать, пока он сам не захочет в это поверить. И иногда нужно гораздо больше времени, уж точно одного разговора, но тем не менее я рад, что мы с тобой поговорили, ты прекрасная собеседница, девочка моя. Под конец его монолога к Дамблдору вернулась его привычная лукавая весёлость, которая заставила девочку невольно улыбнуться: — С вами тоже очень интересно говорить. — Я польщён твоими словами, обычно меня готов слушать только мой феникс Фокус, так что буду рад видеть тебя в своем кабинете, но только не тогда, когда ты что-то натворишь, — он подмигнул ей, и Гарри облегчённо рассмеялась. — Особенно я буду огорчён, если ты все же что-то украдешь. — Я постараюсь, — тяжело вздохнула Гарри, все ещё пребывая в сомнениях по поводу всего сказанного. — Все начинается с малого, Гарри. И по моему скромному мнению, существует только один грех. Воровство. Оно — основа всех прочих грехов. Убийца крадёт жизнь. Похищает у жены право на мужа, отбирает у детей отца. Лгун отнимает у других право на правду. Жулик забирает право на справедливость. Я знал, одного очень умного и способного мальчика, который тоже не видел ничего зазорного в воровстве, и я надеюсь, что ты не повторишь его судьбу, — печально сказал директор и предвосхищая возможные вопросы, тут же спохватился. — О ты только посмотри на время! Мы с тобой уж слишком засиделись, девочка моя. Думаю, мне пора вернуть тебя домой, а не то твои родственники будут переживать, не забрал ли я тебя в Хогвартс раньше срока. — Они скорее этому обрадуются, фыркнула девочка, — но тем не менее послушно соскочила со скамейки, готовая идти домой.