Восьмая заповедь

В Хогвартсе не терпят воровства, Гарри — в очередной раз всплывает у нее в голове такая знакомая, успевшая уже порядком надоесть фраза. Она делает глубокий вдох, мысленно считает до десяти и сжимает в кулак руку, которая уже была готова ловко подцепить торчащее из школьной сумки Малфоя позолоченное перо, присланное в подарок от родителей вместе с большой коробкой домашних сладостей. Ей это перо без надобности, она все еще не фанатка помпезных вычурных вещей, но какое-то неясное чувство буквально точит ее изнутри, подмывая совершить то, что она обещала не делать. В Хогвартсе не терпят воровства, Гарри — надоедливый старческий голос снова зудит над ухом, когда она стоит над кроватью спящей Лаванды, сжимающей во сне длинные атласные ленты для волос, которые ей совой передала мама, сетуя на забывчивость дочери в письме, полном нежности и заботы. У Гарри волосы короткие, почти мальчишеская стрижка, ей уж точно не на что будет их нацепить, да даже будь у нее такие же роскошные кудри как у Лаванды, заплести себе их и при этом не выдать себя она бы точно не смогла. Гарри понимает, что в новом мире нужно играть по новым правилам, пускай эти правила ей не совсем по душе. Их можно и перетерпеть, потому что эта новая игра уж слишком великолепная, слишком интересная и захватывающая настолько, что она погружается в нее с головой, как профессиональный аквалангист, чтобы изучить морские глубины. Вот только совершенно неважно, насколько сильны твои легкие или сколько воздуха в твоем кислородном баллоне, все равно рано или поздно придется вынырнуть на поверхность и вновь столкнуться с жестокой реальностью. Ей не нужно больше воровать — у нее куча денег в сейфе, а столы в Хогвартсе всегда ломятся от еды — но все равно это желание никуда не девается, продолжая мучить ее изо дня в день, пока она не признается самой себе в одной простой истине. Ей не нужны все эти вещи, как не нужна была та злополучная заколка, с которой все началось. Ей нужно то ощущение тепла и заботы, которое несут в себе эти безделушки, подаренные родителями, и чувство горечи и утраты на лицах тех, у кого она отбирает крупицы дома. Гарри хочет, чтобы все они хотя бы на секунду почувствовали малую толику той скорби, которая переполняет ее саму уже на протяжении долгих одиннадцати лет. Гарри хочет, но вместе с тем понимает, что это неправильно, от чего нравоучения директора больше не кажутся такими раздражающими. Поэтому она все чаще и чаще наведывается в его кабинет, чтобы поболтать. — Гарри, — укоризненно говорит директор, стоя к ней спиной и готовя ароматный чай. — Будь добра, прекрати воровать печенье у Фоукса, ты все равно не будешь его есть. Гарри закатывает глаза, но все же возвращает лакомство на законное место под недовольное курлыканье феникса, втайне про себя гадая, увидел ли директор то, что она делает в одном из отражений в своих многочисленных непонятных приборов или же просто настолько хорошо ее знает. Она всегда начинает провоцировать старика, когда ее что-то беспокоит, и не говорит ничего напрямую. Гарри просто не умеет вести такие разговоры, не умеет делиться своими чувствами и уж тем более просить о помощи. Наверное, именно поэтому ей комфортно в его компании. Директор никогда ее не осуждал, даже в самую первую их встречу, когда у них завязался разговор о воровстве. Он всегда говорил максимально абстрактно, не переходя на личности и ни к кому конкретно не обращаясь, отчего Гарри порой казалось, что во всех его словах гораздо больше смысла, чем кажется на первый взгляд. — У тебя все хорошо? — интересуется Дамблдор, бросив на нее пытливый взгляд, а затем разливает чай по чашкам. — Да, лучше и быть не может, — отвечает она, скрестив руки на груди в защитном жесте и еще больше съежившись в кресле. — Вот как, — Дамблдор сел в свое кресло и пригладил бороду. — А вот профессор Снейп с тобой бы не согласился. В последнее время он слишком часто на тебя жалуется. — Ой, да он на всех жалуется! — раздраженно откликнулась девочка, упрямо глядя на директора из-под челки снизу вверх, а затем с самым обиженным видом утянула из вазочки несколько конфет. — По крайней мере, на тех кто из Гриффиндора. До сих пор не могу понять, как я умудрилась попасть на этот факультет, никогда за собой не замечала особого таланта искать приключения на свою голову. — Но вот талантом переводить тему разговора, ты без сомнения обладаешь, — сказал, посмеиваясь, директор, а потом посерьёзнел: — Ты зачастила с опозданиями к нему на занятия. — Он сам виноват, что поставил их на восемь утра, — проворчала девочка, но потом все же потупила взгляд. — Не переживайте, то время, которое я провожу в кровати, я сполна отрабатываю на отработках. — И все же лучше все делать своевременно. Незачем отнимать у профессора Снейпа время. — Он сам виноват, что назначает отработки, мог бы просто отнять баллы. Это исключительно его инициатива, так что время я у него не отнимаю. Единственное, в чём меня можно обвинить, так это в том, что я ворую ваше время своими визитами. Потому что, извините меня, но перед отработками, с этим… — она замялась, поймав предупреждающий взгляд директора. — Кхм, профессором мне просто необходима моральная разрядка. — Гарри, — сказал Дамблдор тем самым тоном, который Гарри любила меньше всего. Директор вообще редко ее отчитывал, в основном предпочитая говорить с ней на равных лишь с небольшой долей снисхождения в силу разницы в возрасте, однако когда такие моменты все же случались, она не злилась и не чувствовала себя уязвленной. — Хорошо, я поняла, — вздохнула она. — Больше никаких опозданий. — И? — И я извинюсь перед профессором Снейпом, да. Но если я из-за недостатка сна перепутаю ингредиенты и устрою взрыв, то это будет не моя вина. Глядя на ее максимально недовольное лицо, директор рассмеялся. — Эх, молодость, — ностальгически протянул он. — Чего я только не творил в молодые годы и сколько котлов я взорвал, постоянно экспериментируя… — А вы… — робко начала Гарри, прервав очередную историю. Нет, слушать рассказы директора она очень любила, но сейчас ее интересовали конкретные детали его прошлого. — Вы когда-нибудь воровали что-нибудь? Ну так, по молодости. После этого вопроса директор едва уловимо вздрогнул, но больше ничем не выдал своей нервозности. — Да, — он глубоко вздохнул и посмотрел Гарри прямо в глаза. — Да, девочка моя, я ведь тоже человек. — А что это было? — вырвалось у девочки, прежде, чем она успела подумать о том, уместно ли заходить так далеко в своем любопытстве. — Сущая безделица, — неожиданно легко и непринужденно сказал он, но Гарри нутром почувствовала в его словах фальшь. — Как ты можешь видеть, в моем кабинете очень много забавных безделушек. Многие из них были куплены мной, многие подарки от хороших знакомых, которые знают мою страсть к подобным вещицам, но есть среди них одна, которую я именно украл. Гарри замерла, поражённая таким внезапным откровением, а затем обвела взглядом комнату, силясь угадать, какая же из них была добыта нечестным путем. Дамблдор, заметив ее блуждающий взгляд, тихо рассмеялся. — Пытаешься угадать, девочка моя? — Пытаюсь. — И какие же у тебя соображения? — Я не знаю, — честно призналась девочка, а затем добавила, ткнув пальцем в небо: — Наверное, это. Она указала рукой на маленькие карманные часы. Очень странные часы. У них было двенадцать стрелок, но не было цифр — вместо цифр там были маленькие планеты, при этом они не стояли на месте, а безостановочно вращались по кругу.[1] — И почему ты так думаешь? — спросил директор с неподдельным любопытством. — Не знаю, просто они лежат на самом видном месте и они мне понравились, — девочка пожала плечами. — Будь я на вашем месте, непременно украла бы. Дамблдор только рассмеялся на это наглое заявление. — Да, вещь действительно презабавнейшая, — согласился он. — Но, увы, твоя версия неверна. Хотя я не могу не согласиться с твоими словами о том, что прятать нужно непременно на виду. С этими словами он завел руки себе за голову и расстёгнул тонкую цепочку, висящую у него на шее, а затем протянул ее сидящей напротив девочке. Гарри осторожно взяла ее в руки и стала внимательно рассматривать небольшой кулон. В нем не было решительно ничего примечательного. Ромбовидная вытянутая форма, повреждённая одной большой бороздой наискосок, чем-то напоминала флакон для зелья, а в середине переплетённых серебряных ветвей находился красный камень, которым явно был заменен оригинал.[2] — И зачем же вы его украли? — Я посчитал, что тому человеку он не столь важен в отличие от меня, — просто ответил он, а Гарри различила в его ответе явную иронию на ее собственные слова, сказанные в том парке. — Есть же люди, у которых всего слишком много, которые даже и не заметят, если у них что-то пропадет, а другим людям эта вещь может быть очень-очень нужна. — Отчасти ты права, но ты всё же причинила мне боль, когда совершала этот акт справедливости. — Не думаю, что потеря какой-нибудь мелочи может причинить кому-то боль. — И ты можешь знать это наверняка? Знаешь, для кого-то простая безделушка может быть дороже самого ценного сокровища, и отнимая ее у этого человека, ты можешь об этом даже не догадываться. Гарри снова посмотрела на кулон и нахмурилась. Ей все больше и больше казалось, что не о птицах они тогда говорили и не о ее криминальных наклонностях. — А это правда? Вам этот кулон был нужнее? — Скажем так, тогда я думал, что поступаю правильно. Прости, но я оставлю за собой право не отвечать на этот вопрос. Это было слишком давно, а я не люблю ворошить прошлое. «Но тем не менее носишь эту побрякушку на себе спустя столько лет», — подумала Гарри про себя, но вслух этого, конечно же, не сказала. — А это правда было правильным решением? — Как уже однажды тебе сказал, ни одна кража не может быть оправдана, даже если посредством этой кражи можно помочь другим. Гарри чувствовала, что разговор, который она опрометчиво начала, заходит все глубже в чащу недомолвок и иносказаний, но оттого ей было лишь любопытные докопаться до истины. — Но если одна кража у одного человека может помочь тысячам… Зачем себя винить? Одна маленькая безделушка в обмен на счастье многих людей, разве это того не стоит? Директор только покачал головой. Гарри заметила, что с каждым сказанным ей словом его лицо выглядело все более и более печальным и осунувшимся. — Мне знакомы подобные мысли, Гарри, очень хорошо знакомы, — медленно начал он, а затем посмотрел ей прямо в глаза. — Но что если на месте этого обворованного человека окажешься ты сама? Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, вводя девочку в замешательство. Она об этом никогда не задумывалась. У нее ведь никогда нечего было красть. Все, что у нее было и могло бы быть, — родители и нормальное детство — было отнято у нее ещё в младенчестве. — У меня нечего воровать, — фыркнула она, силясь скрыть горечь в голосе. — Все, что можно было, у меня уже украли, и этот человек явно об этом не сожалеет, но вы… Вы сожалеете о том, что сделали? Дамблдор посмотрел на нее очень странно и едва уловимо подался вперёд, словно какие-то слова буквально рвались из него наружу, но он не позволил им прозвучать, вернув себе привычный философий тон: — Я о многом сожалею, девочка моя, в том числе и об этой опрометчивой краже. Но человеку непростительно считать, что одними пустыми сожалениями он сможет исправить ошибки прошлого. Поэтому если у тебя есть выбор, не выбирай то, о чем будешь потом сожалеть, даже если это кажется тебе справедливым и правильным. — Я постараюсь, — тихо ответила Гарри и ей вдруг стало очень неловко. — И я, пожалуй, уже пойду, а не то опоздаю ещё и на отработку и уж точно очень сильно об этом пожалею. В тот день Гарри вышла из кабинета в смешанных чувствах, и всю отработку даже ухом не повела, когда Снейп осыпал ее придирками. Все ее мысли были сосредоточены на том кулоне, который она держала в руках, и на словах, сказанных директором. Ей все больше казалось, что их отношения с директором продиктованы чем-то большим, нежели простой скукой одинокого старика. А когда она вернулась обратно в свою спальню, то нашла у себя на подушке небольшую коробочку, в которой лежали понравившиеся ей часы из кабинета директора, и небольшая записка, написанная витиеватым почерком: Надеюсь, это поможет тебе не опаздывать. Гарри просмотрела на ленты Лаванды, лежащие на прикроватной тумбочке вместе с недописанным письмом домой, и ее губы тронула робкая неуверенная улыбка.