in fetters

Е Лань уж не совсем уверена, когда и как именно она могла оказаться в таком затруднительном положении, как сейчас — лежащей на кровати, в комнате, где царил лишь мрак и лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую, бархатную штору, уходящую в пол, где она понятия не имела, что забыла, с запястьями и лодыжками в колодках, которые после короткого осмотра жадными взглядами мужчины по ее телу, были прикреплены к обоим концам мягкой кровати за изножье и изголовье мебели. Температура комнаты близилась к точке кипения воздуха вокруг них, оглаживая каждый сантиметр ее кожи, и именно там она поняла, что раздета до такой степени, что нельзя было даже обнаружить серьги и другие аксессуары, снятые внимательным Фатуи и без спешки раннее. Практически такая же обнаженная, как в день своего рождения. Девушка мельком заметила, что открытие ее рта стало не только трудным, но и практически невозможным из-за какого-то странного кожаного приспособления, которое было привязано к ее челюсти и раздвигало оба уголка ее губ на конце, касаясь металлическим кольцом, но ее язык идеально скользил внутри, что оборачивалось для нее некой радостью. Из-за того, как она лежала, голова была вздернута к потолку, девушка щурилась от яркого света, парящего над ней; ощущение, что она стала пациенткой какого-то хирурга, что вот-вот готов был провести над ней операцию. Но что, если это именно так? Она мягко качает головой, стараясь отогнать от себя гнусные мысли. Нет, это предположение сразу летит в урну нелепостей ее опьяненного мраком мозга, если учесть, что мягкая постель, поглотившая ее спину своей пушистостью, вместе с тем, что у нее во рту, цепями и колодками не очень вписываются в такое обстоятельство. Она напрягла свои мышцы в попытках придумать новое, более логическое объяснение тому, как она сюда попала, но ничего хорошего и адекватного ей в голову не приходило, и, в конце концов, тихий скрип двери наполнил мертвую тишину комнаты, в которой она была заключена. Е Лань вскинула голову на бок, чтобы увидеть, кто вошел в дверь, и вдруг забыла, как дышать. Ее кровь закипела в жилах за секунды, потраченные на то, чтобы смотреть на пару мужчин: длинные волосы, кошачьи глаза, обрамленные очками и маленькая стервозная улыбка. Конечно, за всем этим стоял этот ублюдок. Девушка попыталась громко и неразборчиво лаять на возвышающуюся над ней фигуру, но при соприкосновении предмета в ее рту без возможности внятных ласковых фраз в его сторону, слова превратились в бессвязный бред, да и вообще мало чем напоминали человеческий язык. Она попыталась вырваться из своих оков, дергая изо всех сил в надежде, что цепи с треском разорвутся под напором ее хватки. Лязг металла о металл разносится по всей комнате и за ее пределы по коридору, когда каждая конечность сгибалась и резко дергалась в попытках выбраться. Но, увы, они ничуть не сдвинулись с места, продолжая крепко свивать с ее рук и ног. Со временем она остановилась и неохотно приняла поражение в односторонней схватке. — Бесполезно, — рассуждает Панталоне с самодовольной ухмылкой, подходя к ней, — эти цепи очень хорошо сделаны; они сделаны из лучших руд, которые я мог достать, просто чтобы убедиться, что ты… — его пальцы в аккурат укладываются на ее подбородок и он поднимает ее, встречаясь лицом к лицу с ней, — не имела возможности сбежать. — Сегодня вечером я позаботился о том, чтобы использовать тебя всецело, — продолжает он излагать свои мысли вслух, упиваясь видом ее беспомощности, лелея каждый дюйм кожи, который он мог видеть, — Но сначала. Он ловко выхватывает что-то из карманов своих черных льняных брюк. Маленькая стеклянная бутылочка, наполненная чем-то доверху, когда ее задница почуяла что-то неладное, что-то, сулящее ей неприятности. Мужчина снимает колпачок и отбрасывает его куда-то на пол, затем выливает все содержимое ей в рот через отверстие в кольце такого себе кляпа. Не имея другого выбора, кроме как выпить все до дна, девушка заглатывает и время от времени давится, капли жидкости, которую она не смогла проглотить до конца, стекают по ее подбородку и к шее, делая всю кожу около ключиц влажной и до жути мерзкой, по мнению самой офицерши. Как только таинственная жидкость попала в организм, ее внезапно поразила чрезмерная повышенная чувствительность; ее внутренности были обожжены этой горячей чудо-водой — ужасно близкой к температуре, которую можно было принять за лихорадку — пот вскоре начал проступать от ее шеи и лба к плечам и груди, вниз к по бедрам, обдавая неведомой активной силой. Ее тяжелое дыхание вырывалось из легких небольшим количеством влажного воздуха, сбивалось и грозилось перейти в страшную тахикардию. Конечности ныли от тяжелых оков, стоило их только попытаться приподнять, как ее обкатывало поволокой невообразимо жесткого вожделения, а пульсирующая промежность жаждила внимания к себе не меньше, чем сама девушка — влажное, еле заметное пятно между ее ногами заставило все тело содрогнуться, будто она переживала трансформацию, казалось, даже растянуться в бесконечной пытки. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько опустошенной, что прямо сейчас поймала себя на мысли о том, что нужно выебать все мозги этому чудаковатому богачу, чтобы он быстрее трахнул ее здесь же. Рациональная сторона ее души пыталась отгородиться от таких грязных мыслей, но всегда возвращалась к ним всякий раз, когда ветерок проходил через ее грудь, посылая горячие импульсы в самый низ живота и делая весь промежуток времени, когда она была нетронута им, еще более невыносимым. Что он сделал со мной? Мысленно опешила Е Лань, глядя на мужчину, который сбросил с себя широкую и теплую накидку, обнажив свое тело, одетое в черную майку. Широкие плечи и предплечье с жилками, но он по-прежнему не смеет снимать с себя тех аристократично свисающих на тонкой цепочке очков. Вероятно, зрение и сами глаза — слабая точка. Ей хотелось спросить, закричать, что он сделал с ее телом, почему она так реагирует? Точкой невозврата стал ее взгляд, невольно скользнувший на его пальцы, и девушка винила затуманенный разум в том, что он осмелился подумать о страстном желании засунуть их глубоко внутрь нее только для того, чтобы удовлетворить свои жгучие нутро потребности. По челюсти буквально текут слюни. «Это ублюдок...» — думал ее слабеющий под влиянием некой жидкости мозг, изо всех сил пытаясь выжить, чтобы не сойти с ума от всей этой интенсивной чувствительности по всему телу и, казалось, душе. Даже малейшее прикосновение воздуха вызывало табун мурашек по коже, заставляя ее бедра дергаться вперед, а кольца в ее животе скручиваться и вращаться, грозясь сломать пополам и лишить рассудка, если ее потребности не будут удовлетворены как можно быстрее. — Что ты со мной сделал? — хотела спросить офицерша, но вместо этого из нее вытекло еще больше слюны и вязкой жидкости, когда предложение превратилось в беспорядочный набор букв и звуков. Мужчина, доминирующий над ней, казалось, догадался о вопросе и легонько провел рукой по ее волосам, словно тысячу лет дружат, сказав: «Афродизиак, дорогая. Купил их у дока. Он говорит, что еще больше усилил их действие только для тебя, разве он не мил?» искренне улыбается Предвестник, постукивая пальцами по макушке девушки. Дикий вой вырвался из ее глотки через кольцо во рту. Богач с помощью одних лишь кончиков своих пальцев, каким-то образом, усмирил ее и заставил почувствовать удар наслаждения, будто ее в эту секунду пронзила молния. Удовольствие, полученное только от его пальцев, проводящих по ее острым ключицам, доставляло ей в разы больше эйфории, чем в те ночи, когда она спала с безымянными мужчинами, или даже в те, где она сама трогала себя. В его прикосновениях было абсолютное блаженство, в нем было темное, грязное, греховное обещание, табу, от которого она немедленно отказалась бы и сопротивлялась в своем трезвом, не одурманенном состоянии… но она была совсем не в себе. Попросту уже не может быть в себе. Ни тогда, когда ее тело стало ужасающе чувственным при каждом его движении, ни когда её разум то появлялся, то терялся, тяжелый и опьяненный похотью, когда он начал ласкать ее живот легкими касаниями. Е Лань не смогла подавить в себе дрожащий стон, вырывающийся из нее диким рыком зверя, что заставило ухмылку Панталоне растянуться в более ужасающую, не предвещающую ничего хорошего, превратившись в полную удовлетворенную улыбку самодовольного урода, как бы его назвала трезвая офицерша. — Вот это то, что я желаю слышать, то, что я желаю видеть. Продолжай делать это для меня, моя девочка? — рокочет мужчина, гладя девушку по щеке другой рукой, облаченной в белый шелк, заставляя ее встретиться с ним взглядом и увидеть, как сильно он наслаждается ее страданиями и муками. Ее стопы дергались вперед-назад, отчаянно желая стереть бедра друг о друга, чтобы избавиться от невероятного мучения между ног, дикого жжения с помощью небольшой стимуляции. Но цепи вновь помешали ей сделать это. Е Лань никогда еще не испытывала такого презрения к колодкам как в эту секунду. — Кому-то нужно иметь больше терпения. Мужчина усмехнулся, взглянув на ее ноги. Рука, прежде лежавшая на прессе девушки, потянулась вверх, останавливаясь, достигнув ложбинку чуть ниже ее груди. Панталоне демонстрировал всю ее жемчужно-белую кожу с каждым нажимом на нее, от чего она еще больше белела, когда тело извивалось под его ладонью, жаждела большего. Ее тело не было ее, а вместо этого стало для него всего лишь вещью его пользования, которой он мог полностью злоупотреблять, как ему заблагорассудится. И он, и она знали это. Хуже этой мысли было то, что ей действительно нравилась эта идея. Панталоне отводит почти все свои пальцы, кроме указательного, а затем медленно и неторопливо проводит им по груди, будто осматривая прекрасно редкую и хрупкую реликвию, но вскоре приближается к ее ореоле и намеренно скользит мимо, что вызывает у нее лишь жалобный стон. Он постоянно дразнил ее, избегая контакта с ее сосками, когда его палец двигался туда-сюда, во всех направлениях, но только не там, где она больше всего нуждалась в этом. Чем дольше он продолжал, тем гуще и резче становился туман в ее сознании, пока она не поймала себя на коротком замыкании всякий раз, когда он делал вид, что касается ее соска. — Архонты, вы только посмотрите на себя, задыхаетесь и дрожите! Я чувствую, что вы, госпожа Е Лань, можете сейчас просто кончить лишь от моих пальцев, задевающих ваши соски, — сказав это, мужчина смиловался, наконец ущипнул ее за сосок, от чего ее разум вмиг стал пустым сосудом, а из легких вырвался стон, более громкий, чем предыдущий. Панталоне схватил ее обе груди, полностью обхватив их своими ладонями, где выпуклость торчала из двух маленьких щелок между его пальцев. Фатуи, словно кот, начал упорно мять их, сжимать, выбивая из нее целую песнь из стонов. Она утонула в удовольствии, которое испытывала при каждом движении его огромных грубых рук. Ее глаза закрылись. Девушка бессильно склонила голову набок, ее слюна в огромных количествах стекала вниз на простыни. «Ужасно, отвратительно» — подумали последние частички ее трезвого рассудка, чувствуя, как она медленно, но уверенно достигает устойчивой кульминации, которую она одновременно и хочет, и не хочет. Брови офицерши нахмурились, когда она каким-то образом нашла немного решимости восстать против его ухода. Девушка поворачивает голову к нему и бросает на него взгляд. Неопределенный, растерянный. Панталоне хихикает сверху: «О? Вот как ты собираешься быть» Он потянул один из ее сосков с большей силой, и, к ее ужасу, окутал другой сосок своим влажным, горячим ртом. Панталоне мягко посасывал ее бусинки на груди, так, будто это была еда, которой он не мог насытиться, и вся ее решимость восстать против него мгновенно исчезла, как будто ее никогда и не было. Отверстие во рту служило динамиком для самых грязных, непристойных звуков, которые издавал ее рот. Она наполнила комнату своим нытьем, скулежом, вздохами, стонами, все колебаясь лишь в тембре и громкости. Со временем она медленно достигла крещендо, когда ее оргазм нарастал, пока, наконец, не захлестнул ее огромной волной; все стало горячим за ее закрытыми веками, когда ее бедра как можно туже сжались и она заплакала от опустошения всех своих соков, какие только могли быть в ее теле. — Блядство, — грубый голос нарушил тишину, на что получает утвердительное мычание со стороны, — Ты такая падшая женщина, правда. И ты умудрилась запачкать собой всю постель, это было так хорошо? Заткнись. Какое-то время Панталоне дал ей на передохнуть, забавляясь собственным наблюдением за постоянным подъемом и опусканием ее груди, пока, в конце концов, он не осознал, что слишком великодушен, чтобы уделить ей ее перерыв. Нагнувшись чуть-чуть, чтобы дотянуться до чего-то под кроватью, девушка слышит снизу шарканье инструментов, и, судя по звукам, их было много. Теперь проблема в том, для чего они нужны? На ее вопрос ответили даже не спрашивая, когда мужчина снова поднялся с парой предметов в руках. Она сглотнула, увидев это. В его руках секс-игрушки, которые, как она слышала, славились в Фонтейне исключительно тем, что усиливали сексуальные желания тех, кто приносил такие товары, и, насколько она слышала, они не разочаровали. Это был вибратор и металлическая анальная пробка. — А теперь попробуем вот это, хорошо? — крутит в руке мужчина вибратор. Что абсурдно, поняла она, так это то, что даже после того, как она испытала потрясающий оргазм, ее состояние не стало лучше, чем до этого; ее кожа все еще была в этом жгучем зное, все еще дрожала от нежного прикосновения воздуха, головокружение, прерывистое дыхание, и ее влагалище все еще пульсировало, все еще жаждало чего-то, что просто наполнило бы ее и дало передышку от мучительной пустоты внутри. Ни на йоту она не чувствовала себя сытой, наоборот, ей хочется еще. И это ужаснуло ее.