Элдия: Подставленная измена (Преданный)

Около года спустя Время растянулось в неторопливую, почти медитативную ленту. Дни были ясными, похожими друг на друга, и в этом однообразии было что-то успокаивающее. Особняк словно дышал — медленно, глубоко, в унисон с его обитателями. Все вокруг замирало в теплой, ровной тишине, где даже ветер казался частью общего ритма. Но Эрен все чаще ловил себя на том, что это спокойствие начинает его пугать. Он не привык к жизни без постоянной борьбы — без нужды доказывать, защищаться, выживать. Теперь, когда вокруг царил покой, тревога не ушла, а просто сменила обличье. Она поселилась глубже, пряталась за тишиной, за привычными движениями и улыбками. Словно часть его не могла поверить, что это надолго. Или — что он этого заслуживает. Холдинг продолжал работать в привычном режиме — без резких потрясений, с новыми, но стабильными задачами. Крупный проект с аэропортом, за который почти год шла борьба, вошел в фазу реализации, и компания уверенно двигалась вперед. Постепенно его работа в Холдинге возобновилась, но в щадящем режиме — не больше трех дней в неделю, гибкий график, полная свобода отказаться в любой момент. Леви настоял на этом. «Мне важно, чтобы ты не превращался в тень самого себя, — произнес он тихо, без упрека. — Ты не для того вернулся к жизни, чтобы внутри тебя гасло то, что делает тебя тобой. — Слова звучали спокойно и уверенно, но в них пряталась твердость, за которой угадывалась тревога. — Работай, если хочется, но не в ущерб себе. Жизнь — не марафон на выживание. Все остальное я смогу взять на себя». И хотя часть Эрена внутренне протестовала — он не считал себя хрупким, не хотел, чтобы его бережно «обходили» как фарфор — он принял это. Без бурного сопротивления, но и без полной уверенности. Ему казалось, что муж перестраховывается. Но глубоко, под уязвленной гордостью, он знал: Леви не жалел его. Он просто не мог допустить, чтобы все, что они с таким трудом восстановили, вновь пошло прахом из-за переутомления или той уязвимости, которую Эрен сам в себе еще до конца не признал. И это не было слабостью. Просто теперь он понимал: жить — значит не доводить себя до предела возможностей, а научиться беречь то, что действительно важно. Леви, как обычно, понял это раньше, чем он сам. Эрен следил за ходом ключевых проектов и регулярно участвовал в стратегических обсуждениях — его роль была скорее кураторской, чтобы не перегружать себя, но при этом держать руку на пульсе. В офисе царила деловая, размеренная атмосфера, где суета и паника уступили место предсказуемой рутине, что иногда приводило Эрена к скучным раздумьям — не то чтобы жизнь перестала преподносить сюрпризы, но острота борьбы сменилась рутиной. Леви сдержал обещание. Через неделю после фруктово-фееричного секса он явился с переноской, в которой сидел черный котенок с белой грудкой, словно в галстуке-бабочке, и выцветшими серыми глазами, до смешного похожими на взгляд самого Аккермана: холодный, строгий, бескомпромиссный. Кота назвали Акки. И довольно быстро стало ясно: в доме появился еще один доминант. Эрен таскал его на руках, как младенца, шептал на ухо бессмысленные нежности, разрешал спать на подушке и хмурился каждый раз, когда Леви пытался установить хоть какие-то правила для этого наглого комка шерсти. Леви только закатывал глаза, но не спорил. Пару раз, думая, что Эрен не видит, он сам протягивал руку, чтобы почесать кота между ушами — с осторожной нежностью, которую позволял себе редко. «Ты сам себя мне подарил в миниатюре, — смеялся Эрен, обнимая животное. — Как я мог не влюбиться дважды?» Леви фыркал, но в уголках его губ таилась невысказанная улыбка. Эрен все больше читал. Плавал. Гонял по территории особняка на мотоцикле, будто пытаясь обогнать собственные мысли. Иногда играл в баскетбол с охраной или с Райнером. Таскался по торговым центрам и кафетериям с Армином и его усыновленными детьми — как бы тренируясь на чужом счастье, проверяя себя изнутри. Но чаще просто блуждал по дому. Пил кофе. Слушал, как в библиотеке тикают часы. Молчал. И не знал, что ждет его в следующую минуту. Внутреннее напряжение не исчезло. Оно просто стало другим. Близость между ними тоже изменилась. Раньше секс носил бурный и насыщенный характер, чаще всего — игрой власти и контроля, в которой Леви искал утешение от собственных детских травм. Теперь же, когда внутренние сомнения и тревоги стали терзать Эрена, он сам начал находить в этой близости не просто физическое удовлетворение, а тихое спасение. Для него секс превратился в своего рода лекарство — способ без слов избавиться от накопившегося стресса и найти утешение на уровне, который трудно выразить словами. Это было нечто глубже телесного — своего рода душевное облегчение, которым он не мог поделиться даже с Леви. Леви не жалел сил — его движения были резкими и уверенными, словно каждый толчок вкладывал в себя всю энергию и заботу. Мышцы Эрена напрягались и сжимались, внутренний отклик разливался волнами по телу, заставляя пульс учащаться, дыхание сбиваться, а напряженные цепи тревог постепенно отпускали мертвую хватку. Леви находил то самое особое место, которое стимулировал с тонкой, почти садиской точностью — именно там, где каждая волна приносила одновременно резкое возбуждение и болезненную сладость, уводя Эрена за пределы контроля и растворяя его в ощущениях. Он доводил его до предела — каждое безжалостное движение вытягивало все лишнее, пока тело не сдавалось окончательно. Оно горело, дрожало, ломалось — и вместе с этим отпускало. Это было не ласково, но именно в этом он нуждался — в странном, болезненном освобождении, которое рождало после себя тяжелую, но долгожданную тишину. Облегчение приходило только после этих бурных, почти безумных мгновений. Его тело опускалось в мягкую вязкость, в которой растворялись страхи и сомнения, а ум, наконец, мог перестать цепляться за каждую мелочь. Суета отступала, и покой — пусть такой своеобразный — становился привычнее. Он больше не тяготил и не пугал. Однако действовало это ненадолго. И с этим приходилось жить. Эрен начинал ощущать, что находится в точке перехода — будто жизнь приготовила поворот, которого он сам когда-то ждал, но теперь не знал, хватит ли решимости его принять. Мысли о ребенке не покидали его — не как страх или тревога, а скорее как тихий, настойчивый внутренний голос, требующий внимания. Они рождались из его собственного прошлого, из неуверенности, которую он старательно скрывал. Эрен боялся, что с появлением ребенка их мир координально изменится, что для него самого в новой реальности не останется места. Это не было похоже на банальную ревность, скорее на неосознанный страх, растущий изнутри, как эхо детской уязвимости, которую он так до конца не преодолел. Боязнь стать невидимым, забытым, отодвинутым за пределы чьей-то любви. Паниковал, что Леви, увлеченный новой жизнью, будет смотреть на него иначе — не с холодом, нет, но с тем мягким равнодушием, в котором можно утонуть. Он дал обещание мужу — честно, осознанно, а не из вежливости и не в порыве страсти. Но день, когда они должны были подать документы, он все откладывал. Как будто пытался убедить себя, что еще не время. Что нужно чуть-чуть подождать. Хотя сам не мог объяснить, чего именно. Кот в доме появился сразу. А ребенок — нет. Липкое, подреберное сомнение сидело в нем, как невидимая заноза. Он не говорил об этом вслух. Леви — человек организованный, твердый, уверенный. Он разбирал тревоги как хирург — по одному слою, без суеты, но и без сантиментов. Эрен же не складывал жизнь в аккуратные ячейки, не жил по плану — он шел за сердцем, в потоке ощущений, часто не зная, куда ведут его собственные шаги. Он боялся. Невыносимо, до тошноты. Боялся эту пару маленьких рук, которые потянутся к нему с доверием. Боялся, что не оправдает ожиданий. Что однажды усыновленный ими ребенок посмотрит на него с тем же выражением, что видел он сам, когда был ребенком, глядя в мутное зеркало в туалете тараканника — тоска, ожидание, крошечная надежда, сжатая в кулак. Иногда он просыпался среди ночи, с чувством, будто грудь залило цементом. Тогда Леви, не открывая глаз, просто тянул руку, находил его и укладывал ладонь на грудь — словно возвращал обратно к жизни. В этих касаниях было больше любви, чем в тысяче слов. Иногда этого хватало. Но утром все возвращалось. Как роса — невидимая, но холодная. Он садился на веранду с чашкой кофе, смотрел, как ветер крутит листья в медленных солнечных вихрях, и думал, что, возможно, не создан для этой роли. Возможно, он все испортит. И не будет второго шанса. И все-таки он оставался. Не потому, что некуда идти — а потому, что не хотел уходить. Он учился дышать в этом новом ритме. Учился быть ни героем, ни бойцом, ни мужем — а отцом. Пока еще только мысленно, но уже с трепетом. И страхом. *** Осень пришла незаметно. Утренний свет стал мягче, воздух — чуть прохладнее, особенно ближе к вечеру. Листья на деревьях не спешили опадать, лишь слегка меняли оттенок. В этом было что-то успокаивающее, почти незаметное. Эрен ощущал внутри перемены — спокойные, уверенные. Прежний страх, держащий его в напряжении, стал слабеть, оставляя лишь легкий осадок на задворках сознания. День, к которому они с Леви шли так долго, наконец наступил. За несколько часов до этого он отклонил предложение мужа и воспользоваться машиной с водителем, объяснив это желанием побыть одному. Он не соврал — просто не сказал всей правды. Адрес, по которому он ехал, дал ему Эрвин Смит, и именно он оформил для него пропуск, не задавая лишних вопросов. Эрен позволил знать только ему. Взамен он взял с него слово — молчать. Леви не должен был узнать. Пока что. Такси остановилось у современного здания с серо-коричневым фасадом и тонированными стеклянными вставками. Над входом — аккуратная табличка с надписью «Торговая палата Марлея». Все выглядело законно, даже скучно — офис, каких в городе десятки. Ни охраны, ни турникетов. Только тишина и ощущение, что за тобой уже наблюдают. Эрен приехал туда не из мести и не ради правды. Он приехал, чтобы отпустить. Окончательно. Чтобы пройти по тонкой линии между прошлым и настоящим, не оступившись. Охранник в форме, без лишних слов, проводил его вниз — на второй подземный уровень, как делал это много раз для Леви. Йегер вошел в камеру, не питая особых иллюзий, что Изабел попросит прощения. В голове не было места надеждам — только ясное понимание необходимости этого визита. Простая белая комната, на стене — встроенный экран, на котором расцветал идеально ухоженный сад. Обманка. Красота, которая давит больше, чем решетки. Изабел сидел у стены, почти равнодушный. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Он ждал. И, видимо, знал, что рано или поздно Эрен придет. — Как ты, Изабел? — Вот это сюрприз, — отреагировал молодой человек спокойно, трогая свои всклоченные красновато-малиновые волосы. — Не думал, что ты на такое решишься. Забавно, что еще ходишь среди живых. Живучий значит?! — Он сжал пальцы. — Ты недостоин Мастера Ривая… — Изабел вдруг почувствовал, что может наконец выговориться, пока Эрен смотрит на него, как на сумасшедшего. — Я всегда был тем, кто стоял у истоков его преображения. Пусть игрушкой в его руках — но тем, кого он ломал, чтобы унять своих собственных демонов. Он вымещал на мне ту боль и злость, что копились в нем с детства. Ты же в курсе как обошелся с ним его дядя? — Эрен поморщился, но продолжил слушать исповедь чертова психа. — Я стал для него способом почувствовать власть. Ты думаешь, я просто жертва? Нет. Я — часть его истории, и без меня он не был бы тем, кем стал. Я был той тенью, с которой он учился бороться, тем зеркалом, в котором отражалась его боль и сила одновременно. Возможно, я и сломлен, но именно через меня он выковал свою власть — ту власть, что теперь держит тебя в узде. Так что не жди от меня покаяния или жалости. Я — его созданье, и, хочешь ты того или нет, я останусь им навсегда. Эрен не ответил. Он стоял, выпрямившись, чувствуя, как внутри все дрожит, но лицо его оставалось спокойным. Он пришел не за оскорблениями или за объяснением — а за тем, чтобы окончательно оборвать нить, которая все еще связывала его с той частью жизни, что давно закончилась. — Что? Пытаешься понять, почему я выбрал тебя своей целью? — Нет. — Эрен вдумчиво посмотрел на лицо Изабела. —  Все это время я боялся, что ты сильнее, потому что сделал что-то неправильное. Но ты не злой и не сильный. Ты слабый.  Потому что позволил себя сломать. Потому что поверил, что твоя жизнь — это игра чужих правил, где нет места для собственного выбора. Ты — лишь отражение боли, которую принимал и носил с собой, но так и не смог преодолеть. Я здесь не для того, чтобы мстить или обвинять. Я здесь, чтобы освободиться — от тех цепей, которые связывают нас всех, и которые ты до сих пор не разорвал. — Он сделал шаг вперед, голос стал тверже: — Ты был частью его прошлого, но для меня — просто препятствие, которое я оставляю позади. И я не боюсь отпустить тебя. Потому что настоящая сила — это не удерживать боль, а научиться идти дальше без нее. Ты не смог отпустить его, поэтому решил: если  не можешь быть рядом — пусть лучше он вообще исчезнет. Но ты просчитался: такие, как Леви живут долго и не тебе быть Богом! — П-ф-ф… — Изабел сдавленно рассмеялся, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ты ничего не понимаешь. Ты не знаешь, через что я прошел. Ты просто… Он сдвинулся с места, тяжело дыша, глаза вспыхнули гневом и болью. — Ты думаешь, я не знаю, кем ты был тогда? Шлюха, питомец, дырка для развлечения богатых извращенцев, как и все мы, только сломанный не до конца. Ты оказался в Элдии не по своей воле, да и я тоже, и хотя тебя ломали, ты не сдался сразу. Но в итоге подчинился Мастеру — тому, кого ты у меня забрал. — Он дико усмехнулся, а зеленые глаза сверкнули злостью. — А я? Я хоть и был всего лишь одним из многих, мне позволяли немного больше свободы — мог выходить из своей комнаты, передвигаться. И я видел многое... Видел, как Мастер Ривай учил тебя быть послушным, как ты терпел и прогибался. И я пользовался своей "привилегией" — охранники давали мне возможность смотреть записи ваших… игр. Всю ту дрянь, что Мастер заставлял тебя делать. Слова Изабела звучали резко, но взгляд Эрена медленно опускался. Внутри все сжималось — не от физической боли, а от того, что кто-то бессовестно наблюдал за его страданиями, превращая их в чужое развлечение. Эта мысль давила на него сильнее всего. — В отличие от большинства, ты умудрялся доставлять ему больше проблем, чем радости. Ты портил ему жизнь — и мне тоже. Я видел это, Эрен. Я видел, как ты цеплялся за то, что тебе никто не собирался давать. И да, я подставлял тебя — охранникам и другим — чтобы сделать тебе жизнь еще невыносимее. Не потому что жалел своего Хозяина, а потому что ты был преградой между мной и тем, что я хотел получить. Изабел усмехнулся, бросая взгляд на Эрена, который едва сдерживал дрожь. — Ты думал, что у тебя был выбор? Нет, братишка, ты был просто очередной пешкой в чужой игре. И я был тем, кто играл по своим правилам — даже если это значило сделать твое существование адом и свое тоже. Эрен медленно поднял взгляд. В его глазах не было злости — только усталость и ясность, как у человека, который уже прошел все, что можно было пройти, и вернулся не сломленным. — А ведь ты до сих пор гордишься этим, да? — спокойно сказал он. — Смотришь на меня и видишь только тело. Только питомца. Как будто больше ничего нет. — Он сделал медленный вдох, позволяя тишине повиснуть между ними. — Ты думал, что, наблюдая за мной, контролируешь хоть что-то. Что через чужую боль станешь ближе к Леви. Но все, чего ты добился, — это жалкая иллюзия власти. Ты продавал себя за возможность быть зрителем в чужом аду. И все равно остался с пустыми руками. — Эрен сделал шаг в сторону, его голос стал тише, но тверже: — Выглядит, будто тебе здесь нравится, — усмехнулся Эрен. — Комфорт и безопасность — твои новые оковы. Думаешь, за мягким светом и чистыми стенами можно спрятаться от самого себя? Нет, Изабел. Это все равно тюрьма — клетка, просто с другими стенами. Здесь ты не услышишь и не увидишь все той пошлости, к которой привык. Тогда тебя ебали каждый день, насилуя твое тело и душу, а теперь ты сам себя медленно уничтожаешь, придаваясь воспоминаниям. Тело привыкает, даже к мерзости. Душа — нет. Душу можно только стереть. И ты называешь это свободой? — Эрен сделал паузу, пристально глядя на него. — Перестань играть в короля в этом жалком королевстве, где ты всего лишь пленник своих ошибок. Изабел вспылил и резко бросился на Эрена, но внезапно схватился за ногу — встроенный электрошокер в браслете-ограничителе мгновенно подавил его порыв, больно ударив электрическим разрядом. — Вот мерзкое дерьмо! — вспыхнул Изабел, выставив ногу так, чтобы Эрен увидел светящийся браслет-ограничитель. Его глаза горели ядом и насмешкой. — Ты знаешь, кто одарил меня этим подарком? Правильно — мой любимый Мастер Ривай. Какая забота! Видишь, как он меня оберегает? Любит… Как трепетно он следит за мной? Эрен скривил усмешку, холодно глядя на него: — Если тебе от этого легче, думай, что Леви сделал это для тебя в память о старых временах. На самом деле же он просто не хочет, чтобы ты свел счеты с жизнью, хоть и считает тебя психом. Изабел издал безумный вопль, словно сорвавшись с цепи. — Почему ты тогда не сдох?! Ну почему… Эрен поморщился и спокойно ответил, не отводя взгляда. — Перед тем как начать новую главу, я решил закрыть старую навсегда. И просто проверить — если ты хоть немного сожалеешь о своем прошлом, у тебя еще есть время все исправить. Изабел резко вскрикнул, глаза сверкнули ненавистью. — Проваливай со своей заботой! Мне не нужна твоя жалость! Ты и он, просто умрите уже… Слушая это, Эрен вдруг ощутил не гнев и не боль — а холодную ясностью близкую к тошнотворному сожалению. Как будто все эмоции внутри протухли, и осталось только горькое послевкусие чего-то утраченого окончательно. Среди этого безумия напротив он четко понял, кто перед ним. Не демон и не кукловод, не разрушительная сила. Просто человек, который однажды потерял и решил, что если у него нет любви, то ее не должно быть ни у кого. Это вызывало жалость, но не страх. Он молча кивнул, глубоко вздохнул и с тихой уверенностью в голосе сказал про себя, скорее, чем вслух: — Значит, ты навсегда стерт. Даже из моего прошлого. Леви всегда говорил: в любой ситуации нужно подводить итог. Не ради порядка — ради себя. Эрен знал, что этот разговор был неизбежен, и даже жалко, что он так долго тянул. Изабел заслуживал быть услышанным — не потому что был прав, а потому что он должен был поставить точку сам. Теперь это сделано. Никаких больше сомнений, вины, угрызений совести. Только ясность. Он не забрал у Изабела Леви, тот сам все просрал. И с этой мыслью, наконец, стало по-настоящему легко. Когда он вышел из камеры и покинул здание тайной тюрьмы, воздух показался легче. На душе стало спокойнее. Он не чувствовал больше вины за прошлое и страха за будущее. И уже затем — ближе к вечеру — он приехал к приюту. Именно поэтому он вызвал такси, а не воспользовался машиной, чтобы никто не знал, откуда он едет и зачем. Такси остановилось у старинного здания с облупленной лепниной и высокими окнами, в которых отражалось угасающее небо. Время приближалось к шести — синяя дымка вечернего города уже легла на крыши, и ветер становился все более настойчивым. Он вышел из машины и остался стоять на тротуаре, сцепив пальцы в карманах своей спортивной куртки. Одет он был по-домашнему: мягкие темные брюки, свитер, теплый шарф, кроссовки — выглядел он так, будто просто вышел за продуктами в супермаркет, а не собирался сделать шаг, способный изменить всю его жизнь. Он достал телефон. На экране снова появилось фото: Армин, сияющий изнутри, со своей неугасаемой, искренней улыбкой, и два мальчика Эймони и Гилберт — светленькие, голубоглазые, одинаково растрепанные, один с плюшевым щенком, другой с бутербродом, щедро вымазанным в варенье. Фоном — уютная, будто сошедшая с рекламной открытки гостиная: мягкий свет, разбросанные игрушки, плед, небрежно накинутый на диван. Настоящий, живой, домашний хаос — но в нем было тепло. Слишком много тепла, чтобы это могло быть случайностью. Эрен чуть прищурился, взгляд задержался на фигуре, стоящей чуть позади Армина — Эрвин, высокий, строгий, сдержанно улыбающийся. Его рука легко лежала на плече Армина. — Вот ведь, — пробормотал Эрен, склонив голову набок. — Этот чертов богатенький ублюдок все-таки смог… В его голосе прозвучало не раздражение, а растерянное, почти искреннее удивление. Раньше Эрен не выносил Эрвина — наглого, хитрого и подлого ловеласа, который без зазрения совести таскал в постель всех подряд. За фасадом обаяния и уверенности скрывался холодный расчет, готовый использовать людей ради своих целей. Он казался слишком скользким, слишком надменным, слишком уверенным в себе — и вместе с тем слишком опасным. Но все изменилось, когда появился Армин. Армин сделал невозможное: приручил зверя. Снял броню. Научил смеяться. Эрен помнил тот день, когда впервые увидел Эрвина по-настоящему живым — с мягкостью во взгляде, не играющей, не натянутой, а настоящей. Именно тогда он начал пересматривать свое отношение. Теперь, глядя на эту фотографию, он не мог не признать очевидного: Армин рядом с Эрвином был счастлив настоящим, полным счастьем. И — что уж там — Эрвин тоже. Даже если Эрену все еще не хотелось признавать это вслух. Он тихо усмехнулся. — Ну хоть кто-то нашел идеальный баланс, — пробормотал он. — Черт, Армин, ты сделал невозможное. Теперь моя очередь? Эрен опустил телефон и на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе почувствовать не зависть, а что-то похожее на уважение. Семья действительно изменила их. И, возможно, изменит и его самого. Он вновь перевел взгляд на здание приюта. Старое, как и большинство домов в этом районе, оно хранило в себе запахи летней краски и детского мыла. На крыльце висела выцветшая табличка с названием — буквы потерлись, но все еще читались: «Крылья детства». На ступенях стояли горшки с астрами — кто-то заботился о них, и это почему-то тронуло Эрена сильнее, чем он ожидал. Ветер немного усилился. И вдруг — звук тормозов, дверца машины, уверенные шаги по асфальту. — Ты чего стоишь, как потерянный щенок? Эрен обернулся. Леви. В идеальной темно-серой тройке, строгий и сдержанный, будто только что вышел из переговорной с министром обороны. Волосы гладко зачесаны назад, в руках — темная кожаная папка, и позади него с облегчением машет рукой Ханджи, задорно усмехаясь с водительского кресла. — Ты опоздал. — Меня задержали, — отозвался Аккерман. Он мягко улыбнулся и прикоснулся к руке мужа — с такой нежностью и заботой, что в этом простом жесте читалась вся его любовь и радость от встречи, несмотря на то, что видел его утром. Его взгляд задержался на лице, и в нем читалась искренняя радость от встречи, которую не смогли стереть даже часы разлуки. — Но я же пришел! Он стоял в шаге от него, и между ними было все — и тишина осеннего вечера, и запах листвы, и свет фонаря, что медленно загорался над дверью приюта. — Ты действительно готов? Леви кивнул. — А ты? Выглядишь немного растерянным. — Леви прикоснулся к волосам мужа, ожидая, что тот поведает о том, что у него на сердце. Эрен тихо выдохнул и протянул руку. Леви сжал ее крепко, как всегда — без слов. — Пошли, — сказал Эрен. — Она ждет. Они медленно поднимались по лестнице, и в груди у каждого билось что-то новое — волнительное чувство, что назад пути нет. Все уже решено, и они шли за своим будущим, тем, что выбрали вместе. Даже для Леви, привыкшего держать себя в руках, этот момент был важен и немного страшен. Эрен же еще несколько часов назад сомневался, что не справится с ролью отца, а теперь они оба здесь — и это была их общая ответственность. * Внутри пахло смесью постиранной детской одежды и постельного белья, немного молочной смесью и туалетом, деревянными полами и чем-то неуловимо детским — будто в воздухе растворились тонкие нити колыбельных, которыми этот дом дышал каждую ночь. Здание приюта внутри оказалось неожиданно светлым: высокие потолки с простыми лепными узорами, широкие коридоры, по стенам — рисунки, неровные, искренние, созданные крошечными руками. Где-то в глубине слышался смех, звонкий, как колокольчик на морозе. Навстречу им вышел мужчина лет пятидесяти пяти с ровной осанкой, высокий, сдержанный, и цепким, немного уставшим взглядом. Его рыжеватые волосы были коротко подстрижены, подбородок украшала аккуратная щетина, придававшая лицу строгость, хотя в уголках губ пряталась почти незаметная мягкость, как будто она боялась проявиться слишком явно. — Добрый вечер, — с уважением произнес он, ровным глубоким голосом. — Меня зовут Китс Верман. Я куратор этого крыла. Рад вас видеть. — А мы супружеская пара, Леви и Эрен Аккерманы, — ответил Леви. Он протянул руку, и первым пожал ее — быстро, точно, с той деловой отточенностью, которая у него была в крови. Эрен чуть медленнее — ладонь к ладони. Взгляд задержался на лице мужчины дольше, чем это принято. В глазах Вермана читалась привычная усталость — та, что накапливается не от физического труда, а от постоянного соприкосновения с чужими надеждами. Но под этой усталостью тлела добрая, трепетная человечность. — Взаимно, — тихо сказал Эрен, отводя глаза на миг, словно ему стало неловко от своей собственной искренности. Мужчина кивнул, сделав приглашающий жест рукой. Их шаги глухо отдавались по коридору. Они шли рядом, не спеша, проходя мимо просторного зала с игрушками, мимо столовой с высокими окнами — по стенам, которой висели фотографии: детские лица, порой размытые, небрежно снятые, но живые. Малыши с растопыренными пальчиками, румяными щеками, открытыми улыбками. И все это было пронизано светом. — Мне передали распоряжение от директора: будет пара, забирающая девочку. Видимо, это вы. — Верно, — спокойно кивнул Леви. — Все уже обговорено и оформлено. У нас есть разрешение на удочерение от надлежащих органов. — Я должен сказать, — продолжил Верман, не оборачиваясь, но ясно чувствуя их шаги за собой, — ваш поступок заслуживает уважения. Мы часто видим импульсивные решения. А у вас — явно обдуманное. Целенаправленное. Леви бросил на Эрена взгляд — короткий, но выразительный, с той теплотой, что не нуждается в словах. — Это было не совсем решение, — откликнулся Эрен после паузы. — Мы просто увидели ее. И все стало понятно. — Вы, значит, выбрали девочку? — уточнил куратор, притормозив у одной из дверей с узким матовым окном. — Нет, — сказал Эрен одновременно с Леви. — Это он. Леви чуть повел плечами, словно отмахнулся от нежелательной похвалы. Но глаза его потеплели. Воспоминание всплыло — то самое, как он просматривал досье и остановился на фотографии. Снимок был невыразительный — девочка сидела на полу, в руках у нее был мягкий мячик, взгляд направлен в сторону, хмурый, как у взрослого человека, который уже понял, что этот мир ничего не дает просто так. Она не позировала. Не пыталась понравиться. Она была настоящей. Именно это задело. — Один мальчик в доме уже есть — и этого вполне достаточно, — отрывисто сказал он, бросив на Эрена взгляд, в котором не было ни капли обиды, но был тонкий, почти шутливый упрек. — Хотелось дочь. Девочку. Чтобы научиться чему-то новому. Эрен приподнял брови, но ничего не ответил — только мягко хмыкнул. Куратор усмехнулся уголком рта, продолжая идти. — Интересный мотив. Но часто самый точный — именно тот, что объяснить нельзя, — сказал он. — Ее зовут Ясмин. Хотя, разумеется, теперь ее имя — ваш выбор. — Он произнес это с оттенком церемониальности, почти шепотом, как будто озвучивал не имя, а тайну, которую передает из рук в руки. — Ей через месяц исполнится год. Спокойная, не капризная. Молчунья. Но внимательная — за всем следит, будто приглядывается. Не из тех, кто сразу идет на руки к первому встречному, но если кто-то рядом надолго — запомнит. Потом взглядом ищет. Они почти подошли к нужной двери, но в этот самый момент Эрен вдруг сбился с шага. Его взгляд скользил по ряду матовых окон, за которыми виднелись детские силуэты — движения, тени, мягкие очертания игрушек. Все было приглушенным, как будто они шли вдоль аквариумов, наполненных невесомыми жизнями. Он уже хотел снова сосредоточиться на разговоре, когда, проходя мимо очередного окна, незаклеенного матовым покрытием, внезапно остановился. Что-то внутри похолодело, а потом сжалось. За стеклом, в кроватке, сидела малышка. Совсем крошка. С тонкими ручками и необычайно печальными глазами. Она не играла. Она смотрела в одну точку, как будто что-то ждала. Или кого-то. Эрен застыл. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он не услышал, как шаги Леви и Вермана удалились на несколько метров. Не рассчитал паузу. Не обернулся. Только тихо, как будто ему дали знак, он толкнул дверь, которая не была заперта. Идя по коридору Леви собирался ответить на очередной вопрос куратора, когда понял, что рядом стало слишком тихо. Он обернулся — и его брови сошлись к переносице. — Куда он делся? — коротко спросил Аккерман. Куратор обернулся следом. Пустота за спиной дала ответ сама за себя. * В комнате было относительно тихо. Гул шагов в коридоре растворился в ее тепло-сонной атмосфере. Все здесь дышало детством: мягкий свет, разбегающийся от лампы под потолком, игрушки, аккуратно разложенные на полке, цветастый коврик с рисунками слонов и воздушных шаров. Воздух пах немного присыпкой, молочной кашей и чем-то чуть кисловатым. Других детей в комнате не было. Кроватки пустовали. Эрен сделал шаг внутрь, не совсем понимая, зачем. Просто… не мог пройти мимо. Его взгляд продолжал держать эту девочку — хрупкую, едва стоящую на своих крошечных ножках, сжавшую ручками прутья детской кроватки. Ее глаза — не младенческие, не рассеянно-наивные, как у многих в этом возрасте. Нет. Эти были темно-серые, удивительно серьезные, пронизывающие до самого нутра, при этом слишком печальные. И вдруг он понял, где уже видел такой взгляд. Темно-серые, мягкие, уставшие, с глубиной, которую не ждешь увидеть у ребенка. В точности как на старой фотографии, стоявшей в комнате матери Леви. Такой же свет — тихий, упрямый, будто хранивший в себе всю боль и нежность мира. У девочки были густые темные волосы, пока короткие, чуть вьющиеся. И кожа чуть оливковая, с легким румянцем, точно нанесенным ветром. Она покачивалась, слегка шатаясь на неустойчивых ножках, стараясь удержать равновесие. Когда Эрен подошел ближе, девочка подняла на него взгляд, и что-то щелкнуло внутри, слишком громко, чтобы не услышать. Она потянула к нему руки, беззвучно, как будто говорила: «Ты пришел? Наконец…» Эрен застыл, как подстреленный. Не думая, он просто наклонился и осторожно поднял ее из кроватки. Она была теплая, легкая, пахнущая молоком и сном. И когда он прижал ее к груди, она сразу положила голову ему на плечо. Так естественно, будто делала это сотни раз. — Ты же знала, что я приду, да? — прошептал он, не замечая, как голос у него дрогнул. — Нашел тебя, малышка. Теперь все будет хорошо. Обещаю. Девочка, конечно, ничего не сказала, не заплакала. Просто дышала — ровно, будто с облегчением. Ее теплая ладошка вдруг коснулась его щеки — осторожно, как будто хотела убедиться, что он настоящий, что не исчезнет. Она устроилась у него на груди, уткнувшись носиком в ворот, прижимаясь теснее. Эрен закрыл глаза, задержал дыхание — всего на секунду, чтобы сдержать то, что уже подступало слишком близко. В этот момент дверь открылась. — Эрен? — Леви вошел первым, держа на руках девочку, ненамного старше — ту самую, выбранную заранее, ту, чье лицо он когда-то нашел в каталоге и не смог забыть. Малышка дремала, прижавшись к его плечу, крохотная ладонь сжимала лацкан его пиджака. Куратор стоял позади, держа в руках папку с документами. — Охренеть... — тихо выдохнул Аккерман и подошел ближе. Он перевел взгляд с Эрена на девочку в его руках. — Я уж подумал, что ты слинял, — сухо сказал он, прищурившись, но глаза выдали — он был по-настоящему удивлен. — А ты, оказывается, тут... попал в засаду. Эрен только кивнул, не выпуская девочку из рук. Он держал ее крепко, почти судорожно — как держат что-то слишком важное, чтобы отпустить даже на миг. Будто стоило ему моргнуть, и все исчезнет, растворится как сон. Он поднял глаза на Леви — в этом взгляде было слишком много сразу: и волнение, и решимость, и то упрямое, детское «пожалуйста, давай возьмем». Леви прекрасно знал этот взгляд. Щеки у Эрена порозовели, в уголках глаз поблескивали слезы, но он сдерживался. Старательно, почти упрямо. И от этого все становилось только чище, правдивее. — Я не могу ее оставить, — выдохнул он негромко, и голос дрогнул. — Не смогу. Не уйду без нее. Леви… — Он снова посмотрел на него, открыто, честно, упрямо, — ты понимаешь? Аккерман перевел взгляд на ребенка у себя на руках. Девочка тихо шевелилась, зарывшись лицом в его плечо, теплая, теперь уже родная, своя. — Эрен, так нельзя! Все оформлено, обговорено... — ответил Леви сдержанно, но с заметным раздражением и нервозностью в голосе. — Не начинай, прошу... Ты словно хочешь все испортить, будто снова издеваешься надо мной. — Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, и добавил, уже мягче: — Вот она — наша дочь. Эрен качнул головой протестуя. — Ты не понял! Она тоже наша, — сказал он твердо. — Просто… их должно быть две. Я знаю, ты не планировал. Мы не планировали. Но это… — он запнулся, будто искал слова, которых помогли бы уговорить мужа. — Это как… будто сердце выбрало ее за меня. Без спроса. Я не могу это объяснить словами. Это нужно чувствовать… Понимаешь? С тобой было точно также, когда ты увидел меня. Вот и сейчас — это судьба, Леви! Тем более в разрешении от Центра опеки и усыновления не стоит конкретно кого мы забираем. Нам просто дали разрешение, Леви... Аккерман наблюдал за Эреном — за тем, как тот прижимал малышку к себе, судорожно, но с такой трогательной осторожностью, словно в его объятиях сейчас было нечто невероятно ценное, хрупкое, нуждающееся в защите. Плечи Эрена были чуть напряжены, будто он все еще не до конца верил в происходящее, а пальцы, лежавшие на спинке девочки, едва заметно дрожали — не от страха, а от избытка чувств, сдерживаемых усилием воли. И когда Леви смотрел на его лицо, в нем не оставалось сомнений: перед ним был человек, который уже все для себя решил. В этом взгляде, в этой экспресии, в этом порыве трепетной любви, с каким Эрен укачивал ребенка, не было ничего показного. Только настоящая, искренняя привязанность — та, которая не требует слов, не ищет подтверждений, она просто есть. Живая, естественная и безусловная. Медленно, почти неосознанно, Леви сделал шаг ближе. Его рука продолжала гладить по головке девочку, неосознанно, словно тоже защищая от чего. Он вздохнул — коротко, носом, как всегда. Усмехнулся криво, потому что понимал, что сопротивляться бессмысленно. Потому что Эрен уже все решил. — Эрен… — пробормотал он. — Идиот ты, конечно. Но… черт. Ладно. Пусть будет две. Он обернулся к куратору со спокойным лицом и безапелляционным голосом произнес: — Китс, подготовьте второй комплект документов. На ту девочку, что у моего упрямца. И очень надеюсь, что она свободна, иначе могут возникнуть проблемы с теми, кто захотел ее удочерить. Мужчина кивнул, и на его лице появилась почти невидимая улыбка — спокойная, понимающая, с оттенком той усталости, которую несут люди, повидавшие слишком много и все равно не потерявшие веру. — Конечно, — согласился он. — Я все устрою. Иногда сердце знает лучше любых планов. Вам повезло, пока ее никто не выбрал. Ваш муж опередил всех, — с улыбкой закончил куратор. Он вышел, оставив их четверых — двоих мужчин и двух девочек — наедине с чем-то новым, необратимым. Леви подошел ближе, заглянул в крошечное личико девочки в руках мужа. — Ты не перестаешь меня держать в тонусе, сопляк! Имя придумал? — спросил негромко, почти шепотом. Счастливо улыбаясь Эрен качнул головой. — Пока не скажу, — ответил он, укачивая малышку. — Но тебе понравиться. Он снова посмотрел на Леви — и в этом взгляде не было больше ни просьбы, ни сомнений. Только облегчение. Такая глубокая, выстраданная благодарность, что она отзывалась дрожью в пальцах и теплом в груди. Он держал на руках их дочь — и впервые по-настоящему верил, что теперь все будет правильно. Две девочки, две крошечные жизни и двое мужчин, у которых теперь хватало любви — чтобы стать отцами не по плану, а по зову сердца. * Двери приюта бесшумно закрылись за их спинами. Вечерний воздух встретил бархатным прикосновением. Уже начинало темнеть: небо перетекало из дымчато-синего в густой темный, и фонари вдоль улицы зажигались один за другим, как золотые искры. Легкий морской бриз прокатился по улице, прохладный и живой, принося с собой запах соли и далекой воды. Он слегка тронул волосы Эрена, заставив их шелохнуться, зацепился за ворот Левиного пиджака. Они вышли из здания, не спеша спускаясь по ступеням. Малышки посапывали у них на руках: одна у Леви, вторая у Эрена. Шли молча, бережно неся свое новое — теплое, живое, удивительное.  Машина с Ханджи стояла у бордюра, как верный пес, терпеливо дожидаясь своих слишком уж увлекшихся хозяев. Женщина в строгом  темно-синем брючном костюме сидела на капоте, покачивая ногой и листая что-то в телефоне, пока не заметила их. — Ну наконец-то! — Она спрыгнула, прищелкнув чехол телефона и подбежала, как всегда, слишком энергично для этого мира. — Я уж думала, вы там решили поселиться. — Ханджи остановилась, посмотрела сначала на одну девочку. Потом — на другую. Затем снова на первую. — Капитан, — сказала она, медленно, с выражением, по привычке называя Леви капитаном. — Вы ведь договаривались на одну? Одна! Не две, не три, не маленькая армия. Что, вторая — это бонусная? Типа, акция «возьмите одну — вторая в подарок»? Леви только выдохнул сквозь нос, будто хотел усмехнуться, но вовремя передумал. Эрен все же негромко рассмеялся вслух — устало, но от всей души. — Она просто случилась, — пояснил он, поглаживая по спинке теплый сверток у себя на груди. — Ну, раз случилась, значит так и надо, — кивнула Ханджи. Но только они хотели садиться в машину, как вдруг Эрен всех остановил. — Подождите! Ханджи, сфотографируй нас, — Эрен весело улыбнулся, — на фоне приюта, чтобы память осталась. И чтоб Армин подавился от счастья. Женщина моментально оживилась, быстро подошла и взяла телефон Эрена, который тот протягивал. — Армин, значит? — усмехнулся Леви, вставая рядом с Эреном. — Ну давай, раз уж начал — отправим всем подряд. Может, скинутся нам на памперсы и мини-бар для бессонных ночей. — Это, между прочим, отличная идея, Леви. — Эрен кивнул с видом заговорщика. — Я так и напишу: «Друзья, поздравьте нас. Семья расширилась. Счет для переводов прилагается». — Ты бесстыдно банален, — проворчал Леви, но стоял и не уходил, позволяя своему водителю нащелкать с десяток снимков. Они стояли плечом к плечу — двое мужчин, один кажущийся суровым и второй, что прячет слезы в уголках глаз, с двумя новыми жизнями на руках. И даже несмотря на капризную прохладу вечера, казалось, будто все вокруг дышало теплом. — Готово! — Ханджи с драматичным поклоном вернула телефон Эрену. — Получилось. Я тут даже фильтр один поставила, чтоб вы не казались такими уставшими. Хотя, признаться, Эрен, ты выглядишь так, будто сам только что родил. — Морально — да, — кивнул он. — А физически выжат как лимон. Леви фыркнул, открывая дверь машины. — Ох, началось. — Привыкай, папочка Леви, — усмехнулся Эрен и, пока муж не огрызнулся, уже начал выбирать лучшие кадры, чтобы немедленно отправить их Армину с подписью: «А вот и мы. И да — их двое. Удачи вам, мальчики 😝». Эрен, устроившись в машине поудобнее, аккуратно поправил теплое одеяльце на малышке, которая мирно дремала, прижавшись к его груди. Он открыл чат с Райнером и, недолго думая, переслал одно из самых удачных фото, сделанных Ханджи, где они с Леви стояли, держа девочек на руках, а на лицах обоих читалась такая нелепая, настоящая радость, что от нее хотелось улыбаться без причины. Под фотографией Эрен подписал: «Вот так, Райнер. Жизнь бьет ключом — теперь я отец двоих очаровательных леди. Надеюсь, ты там морально готов к роли крестного? Или хотя бы к тому, что теперь я буду невыносим вдвойне. P.S. У нас двое, потому что кое-кто не умеет выбирать. 😌» Леви, сидевший рядом и наблюдавший, как Эрен с самодовольной ухмылкой строчит что-то в телефоне, сузил глаза: — Только не говори, что ты этому белобрысому балбесу отправляешь? — А кому ж еще? — Эрен даже не подумал оправдываться. — Нужно же ему сообщить, что эпоха беззаботности официально закончилась. Ну и пусть позавидует. А то сидит там в своей комнате и думает, что я не способен на серьезные поступки. Вот тебе, Райнер. — Ты каждый раз произносишь его имя с такой интонацией… — Леви поморщился, — ...будто он любовник, уехавший в эмиграцию. Эрен с невинным видом отвел взгляд в окно: — Ну, извини, если у меня есть друзья. Ты же не ревнуешь? — Я ревную, когда повод есть. А тут… — Леви скользнул взглядом по Эрену, потом по его телефону, и добавил с сухой усмешкой: — ...уже давно подозреваю, что ты просто любишь бесить меня. — Не бесить, а напоминать, что тебе повезло, — хмыкнул Эрен. — Потому что теперь я не только твой муж. Я — отец твоих детей. Ужасно звучит, правда? Леви прикрыл глаза, будто всерьез обдумывал, не открыть ли дверь и не выбросить Эрена в ближайший куст. — Напоминай это себе ночью, когда одна из них проснется и потребует внимания. Я сразу скажу: «Вот и настал твой час, родитель по призванию — вперед, проявляй любовь». — В твоем голосе что-то сквозит… — Эрен прищурился. — Ты точно не жалеешь, что согласился? Леви не ответил. Только тихо покачал головой, а потом протянул руку — крепко, уверенно и положил ладонь на колено Эрена. — Только не называй его крестным. Пусть сначала хотя бы научится варить макароны, не сжигая кастрюлю. — Договорились, — Эрен усмехнулся. — Но сообщение он все равно уже прочитал. И в этот момент телефон завибрировал. На экране всплыло: Райнер: «Ты что, украл их с витрины кукольного магазина? Я в шоке. А Леви выглядит так, будто собирается подать на развод. Восхитительно. Поздравляю, придурок». Реакция Брауна не удивила — скорее, была настолько предсказуемой, что Леви даже успел мысленно подготовить фразу для ответного сообщения. Он закатил глаза и, чуть прищурившись, пробормотал: — Этот дегенерат не изменится никогда. Эрен, уже едва сдерживающий смех, склонился ближе и ткнул пальцем в экран. — Слушай, вот тут — «восхитительно». Признание в любви же? Предлагаю сохранить это сообщение и повесить в рамочку над кроваткой. — Над твоей, — отрезал Леви. — Чтобы ты каждое утро помнил, что твои друзья — клинические случаи. Эрен хихикнул, прижался плечом к плечу мужа и тихо сказал: — Признай, ты бы заскучал без всей этой чепухи. Леви не стал отрицать. Он просто снова посмотрел на экран, затем на Эрена, и в его глазах мелькнуло то самое редкое выражение — легкая усталость, приправленная теплом. Он и правда бы скучал. И правда был счастлив. — Поехали домой, — тихо сказал он. — До того, как этот идиот напишет еще что-нибудь и окончательно испортит тебе репутацию примерного отца. — Уже, — хмыкнул Эрен, прижимая телефон к груди. — Но мне нравится быть плохим примером. Особенно — с тобой. — Вот видишь! — Это еще только цветочки, — подмигнул Эрен, — теперь у нас жизнь начинается заново. С коликами, памперсами и твоими бессонными ночами. — Сказал человек, который оборачивает ребенка в одеяло, как буррито. — Все равно ты меня любишь, Леви. — Ты — мое наказание, Эрен. Но я его принимаю. Эрен продолжил гордо разглядывать фото, сделанные Ханджи — снимки вышли потрясающими. И пока он их рассматривал, зазвонил телефон с видеозвонком. — Эрееееееееен?! — в трубке раздался такой высокий и радостный визг, что малышка в его руках дернулась и захныкала. — Тише, — Эрен зашикал в сторону динамика, — не ори, ты ее напугал. — Ты что, серьезно?! Две девочки?! — в голосе Армина были и слезы, и смех одновременно. — О, Эрен, ты даже не представляешь, как я счастлив за вас. Эрвин, иди сюда, срочно! — крик в сторону, голос удалился и снова вернулся. — Он в душе, но уже выбежал! Эрен, ты даже не знаешь, как я горжусь вами...! Вы такие молодцы! А-а-а! — Знаю, знаю, — Эрен уже улыбался во весь рот, смотря, как малышка снова прижимается к нему, успокаиваясь. — Но теперь ты должен быть честен: наши девочки симпатичнее ваших парней, да? Армин захихикал. — Не начинай, Эрен. У тебя младенец на руках, а ты уже меряешься у кого круче. Но… да, они чудесные. Прекрасные. Леви должен быть на седьмом небе, ведь он так долго ждал, когда ты созреешь до этого шага. И тут в экран влез Эрвин подпоясанный длинным полотенцем. На его теле все еще виднелись капли воды. — Поздравляю вас, Эрен. Леви особенно. Он говорил, что ты не решится на такое, а теперь вот — отец. И сразу на двоих. — Спасибо, — Эрен понизил голос, — и передай своим парням, что у них теперь две потенциальные подруги детства. Так что следите за их манерами. Леви, слушавший весь разговор с каменным лицом, наконец не выдержал. — Скажи своему блондинистому гению, чтобы не вздумал дарить нам энциклопедии по воспитанию детей. Особенно в десяти томах. Эрен не сдержал короткий смех, осторожно гладя щечку малышки. На том конце видеозвонка тоже раздался сдержанный хохот — сначала Армина, потом и самого Эрвина. — Учтем, — ответил Эрвин. — Запоминающейся первой ночи с детьми, Аккерманы! — Ты серьезно? Это поддержка? — хмыкнул Леви. — И ты называешь себя другом? — Леви, добро пожаловать в клуб вечных переговоров и ночных сделок с маленькими террористами. — Звучит как продолжение тех же переговоров и торгов с Эреном, — усмехнулся Леви. — С ним я уже давно живу в режиме постоянного «договорняка» и компромиссов, так что к ночным сделкам с детьми почти почти готов. — Вы справитесь. Мы в этом уверены, да, Армин? Арлерт широко улыбнулся и поцеловал мужа в щеку. А потом разговор вежливо закончился. И когда разговоры стихли, и все устроились поудобнее, машина мягко тронулась с места, почти бесшумно скользя по дороге. Девочки уже вовсю спали, Леви откинулся на спинку сиденья — не напряженный, но собранный, с выражением лица, которое редко кто видел: смесь осторожного спокойствия и внутреннего шока от счастья. Это знал только Эрен. А он, наоборот, весь лучился изнутри. Прижимал малышку к себе, не в силах скрыть улыбку — ту самую, с детской искрой в глазах, как всегда, когда получал неожиданный подарок. Именно такую улыбку Леви помнил, как не так давно принес домой котенка, и Эрен не отпускал его весь вечер. Теперь же у него на руках был дар куда больше. И в его взгляде было нечто простое и трогательное — тихая радость, с которой недавней мальчишка, а теперь уже молодой человек, обнимает чудо, впервые став отцом. Прошло пару минут в тишине. Только асфальт шуршал под колесами, и вдалеке по радио тихо кто-то пел лирическую песню. — Я хочу назвать ее Карлой, а не Мирэль, как мы планировали, — внезапно сказал Леви, не поворачиваясь. — В честь твоей матери. Эрен повернул голову. Слова мужа сильно удивили. Они о таком не договаривались. — Ты… — он замер. Потом медленно, почти с улыбкой, выдохнул: — Украл мою идею. Леви? Серьезно? Аккерман повернулся и прищурился. — В каком смысле украл? — Я тоже хотел предложить подобный вариант. Только не для нее, а той что на моих руках, — Эрен склонился чуть ближе к Леви, голос стал тише, — я хочу назвать малышку — Кушель. Ты не против? Машина немного качнулась на повороте, но Леви не заметил. Он просто смотрел на Эрена. И в глазах у него — что-то дрогнуло. Непривычное, очень личное. Не боль — нет. Не обида. А воспоминание, которое, как заноза, жило в нем слишком долго. Имя, которое он не слышал вслух с того самого дня, когда стал сиротой. — Это… — он замолчал. Слов было слишком много и ни одно не подходило. Эрен опустил взгляд. — Я подумал, что так будет правильно, — тихо сказал он, глядя на девочку у себя на руках. — Назвать ее в честь той, кто была для тебя всем. Не потому что хочу что-то исправить… А потому что хочу, чтобы часть ее осталась с нами. Навсегда. — Он посмотрел на Леви. В глазах — тихая ясность и что-то похожее на покаяние, с которым давно научился жить. — Я знаю, ты давно простил. Но я все равно помню. Мне все еще стыдно за тот случай. Леви протянул руку и накрыл ладонь Эрена своей. — Спасибо, — сказал он тихо. — И за Карлу, и за Кушель. И за то, что ты, как всегда… все порушил, но сделал правильно. Он потянулся и поцеловал Эрена в губы, долго, молча, с закрытыми глазами. Когда машина въехала в ворота особняка, ухоженная территория вокруг — с ровными дорожками, клумбами и стройными деревьями — уже скрывалась в мягких вечерних тенях. Фонари у крыльца горели, как всегда, ровным, теплым светом, будто встречая тех, кто возвращается домой. Дом ждал. Но пока — только одну из них. Детская была готова: уютная, со вкусом обустроенная, но подчеркнуто рассчитанная на одного ребенка. Кроватка у стены, аккуратный длинный комод, со всем необходимым от одежды до постельных принадлежностей, небольшой плетеный короб с игрушками и один музыкальный мобиль над изголовьем. Все было выбрано с любовью — и все, конечно, для одной девочки. — Прекрасно, — проворчал Леви, вспоминая, что случился форс-мажор, выходя первым и аккуратно прижимая к себе Карлу. — Сейчас снова все переделывать. Нужна еще одна кровать, комод, удвоить подгузники, пересчитать все к чертовой матери и переставить в комнате. Прекрасно, просто шикарно, Эрен. Как всегда — импровизация на уровне стихийного бедствия. Ты в очередной раз умудрился усложнить нам жизнь. Поздравляю, гений! Изначально Аккерман задумал ребенка скорее как якорь — чтобы хоть как-то удержать Эрена, не дать ему расплескать свою энергию на бесполезные выходки и привить чувство ответственности. Хотя он не сбрасывал со счетов и собственное желание обрести настоящую семью. В итоге вместо одного ребенка у них оказалось двое — и, возможно, именно так и должно было быть. Эрен шел за ним, светясь от счастья, пока Леви брюзжа придавался мыслительному процессу вслух, хотя в душе был рад и полон радости. — Зато будет весело. Представь: две малышки. Один ты. Один я. Два недосыпа. Ноль тишины. Что может пойти не так? — Все. Абсолютно все, — буркнул Леви, но губы его дрогнули в едва заметной улыбке. Пиксис распахнул дверь, и мягкий свет вестибюля разлился на ступени. Увидев их — двоих мужчин с младенцами на руках и с какой-то новой, почти неузнаваемой мягкостью на лицах — дворецкий на миг замер, затем тихо улыбнулся, как человек, который сдерживает радость, чтобы не быть навязчивым. — Так за одной поехали, говорили?.. — с легким прищуром уточнил он, оглядывая обоих младенцев. — Все вопросы — к этому сентиментальному сопляку, — фыркнул Леви, не останавливаясь, направляясь наверх. — Господин Эрен, вы приняли поистине достойное решение, — тихо сказал Пиксис, внимательно посмотрев на него. — Редко приходится видеть, как люди взрослеют — вот так, на глазах. — Осторожнее с похвалами, а то возомнит себя святым покровителем младенцев. Пиксис слегка улыбнулся, прикрыв за ними дверь: — Если и возомнит — все равно будет вашим святым, господин Леви. Эрен чуть смутился, тихо украдкой чмокнул малышку в щечку и только крепче прижал ее к себе. * В доме было тепло — не только от работающего обогрева, а от самого присутствия жизни. Той новой, которую они принесли с собой. Спокойное дыхание девочек наполняло тишину, пахло детским кремом, теплой молочной смесью и домашним уютом. Девочки уже поели — впервые в их жизни новоиспеченные папы заботливо покормили их, пробуя на себе новую роль, полную ответственности и нежности. После еды они некоторое время бодрствовали: Леви и Эрен играли с малышками, показывали новые игрушки, разговаривали, словно знакомились заново. Но скоро усталость взяла свое, и девочки по-новой уснули — и только тогда мужчины аккуратно уложили их в кроватки, будто боясь потревожить этот нежный мир сна. Леви бережно уложил Карлу в кроватку, аккуратно расправил на ней тонкое одеяло и задержался на мгновение, наблюдая, как ее крошечные пальчики разжимаются во сне. Эрен сделал то же самое с Кушель — негромко напевая себе под нос, почти шепотом. В комнате царила такая тишина, что слышалось только ровное дыхание малышек и мягкий свет ночника ложился на стены теплым отблеском, придавая всему пространству ощущение покоя и защищенности. Когда обе девочки уснули, и наконец можно было выдохнуть, Леви молча вышел в коридор, остановился у стены и тяжело облокотился, уронив голову назад. Эрен появился рядом, прижимаясь плечом. — Живой? — спросил он шепотом. — Вроде, — буркнул Леви, — но все иначе, чем в тех фантазиях, что были у меня раньше. Не лучше и не хуже — просто не так. Всего несколько часов, а уже такая ответственность... Это совсем не то, что тогда, когда я привез тебя домой из того элдийского ада. Эрен улыбнулся уголком губ: — Ну, по крайней мере, памперсы тогда менять не нужно было. — Ага, зато ты был такой занозой в заднице, что чуть не разнес этот дом. Паршивец… — Леви усмехнулся и встряхнул головой. Эрен хитро сжал его пальцы в своей руке и с легкой иронией ответил: — Ну прости, что не родился тихим как мышь младенцем, и вместо этого был громким, вредным и с характером. Просто кошмар, не так ли? — Эрен скосил взгляд на мужа. — Но ты ведь каждый день просыпался с мыслью: «Интересно, чем этот придурок сегодня меня выведет из себя?» Признай, тебе бы без этого было скучно. — Пауза. Улыбка Леви стала мягче. воспоминания сами всплывали в голове. — Огромный дом, огромное эго… и я, подросток с комплексами. Чудо, что ты еще жив. — Эрен чуть наклонился ближе, будто доверяя секрет. — А раз не выгнал — значит, мазохизм и у тебя в крови с самого начала. Леви усмехнулся, медленно покачал головой, не разнимая руки. — Вообще-то я думал, что беру себе шумного щенка — поиграться и выбросить. — Он прищурился, будто прикидывая, какая последует реакция Эрена. — Но ты, зараза, как-то так увяз, что теперь без тебя — как без дурмана и хорошего секса одновременно: разрушительно и горько. — Аккерман сделал паузу перед решающей фразой. — Влюбиться в тебя была самая идиотская вещь, которую я когда-либо сделал. Но, черт возьми, самая правильная. — Х-м-м... Значит, я для тебя и яд, и лекарство? Не каждый выдержит такую смесь. Они стояли в полумраке, слушая ночной дом и шепчась о прошлом. — И все-таки, — продолжил Леви с ленивой тенью ухмылки, — ты понимаешь, что теперь тебе придется отработать свою выходку в полной мере сегодня ночью и без поблажек. Эрен усмехнулся, не глядя на него. — Ой, даже не знаю. Теперь, когда мы отцы, Леви, нам стоит вести себя более осмотрительно, — и, не выдержав, добавил с нарочито серьезным тоном, — никаких больше твоих игр в постели. Все! Эпоха приключений завершена. — Осмотрительно? — Леви повернулся, уставился на него, прищурившись. — Я на такое не подписывался. — Ну извини, папочка Леви, — Эрен сдерживал смех, но губы упрямо дрожали. — Ты сам захотел семью. Теперь терпи. Детей не прикажешь отдать на попечение Пиксису или еще кому-то, когда тебе вдруг вздумается привязать меня к изголовью кровати и трахать до полного изнеможения, не давая ни минуты передышки. Леви громко фыркнул. Настолько, что из детской донеслось недовольное всхлипывание. Хотя это было больше совпадением, чем реакцией на громкий звук. Они оба замерли, прислушиваясь — но малышки спали дальше. — Видишь? — шепнул Эрен победно. — Даже они со мной согласны! — Это временно, — прошипел Леви, отталкиваясь от стены. — Я дождусь, когда они научатся спать по ночам, не требуя к себе особого внимания. Тогда ты пожалеешь, что родил Кушель прямо у меня на глазах. Эрен обнял его за талию, легко, без давления, и положил подбородок на его плечо. — Я не жалею. Ни секунды. Леви промолчал, позволяя себе на секунду прижаться в ответ. Это было так нужно — держать в объятиях Эрена, такого родного и близкого, прошедшего с ним через многое. Для Эрена Леви был примером для подражания, опорой и самым важным человеком в жизни. Несмотря ни на что он все равно любил его. — Я люблю тебя, — очень тихо, почти шепотом произнес Эрен. Леви чуть улыбнулся, с горькой тоской и теплом на сердце, ответил: — А я тебя люблю сильнее, сопляк. — Он похлопал его по голове, прикрывая глаза. — Угу… И так, в эту ночь, впервые в этом огромном доме, где пахло сексом, роскошью, цветами и началом, где за стеной спали две крошечные девочки с великими именами, двое взрослых мужчин стояли в коридоре и молча понимали друг друга без слов. Теперь у них была семья. Теперь — все только начиналось.