Мезальянс

Пророк пел. Сидя на полу у очага, он перебирал струны лютни и пел, голос его разливался в тягуче-теплом воздухе, окутывал каждого, кто пришел посмотреть, и исцелялись раны, затягивались порезы у воина, срастались сломанные кости у крестьянина, уходила старая боль из колена доярки. Его слушали, ему передавали монеты, и горка медяков и серебряных перед ним росла. Люди впитывали его голос, благоговели, верили: вот он, бог во плоти, прямо перед ними. На Защитницу никто не смотрел. Она, сидя в самом темном углу таверны, протирала тканью окровавленный меч. Камень бы точильный, чтобы отполировать. У них слишком много врагов. Пока Пророк творит свои чудеса среди народа, короли и старая церковь теряют силу, что еще опаснее — теряют подати. Никто не идет на поклон к жрецам, все ждут, когда придет Пророк. Узнают, где он в последний раз пел свои песни, и отправляются за ним, чтобы исцелил, чтобы сочинил и положил на музыку стишок о том, что все будет хорошо. Раньше он не был таким. Раньше он становился перед ней и, вытянув ладонь, говорил: давай. Коснись меня, только рукой не дотрагивайся. Ты можешь. Правда, ты можешь, это каждый может. У нее ничего не получалось раз за разом. Он оставался терпелив. Он сочинил для нее четверостишие и сказал повторять его про себя каждый раз. Она старалась. Правда, очень старалась. Однажды ей удалось коснуться его, и он вскрикнул. На ладони его расцвел ожог. Он быстро заговорил его, а она испугалась так, что залилась слезами и, опустившись на колени перед ним, просила прощения. И он будто бы отмахивался — встань, ты что, вставай, но руки его лежали на плечах тяжестью, словно он хотел и дальше слушать ее извинения. Она тогда ничего не понимала о нем. Она бы вечно валялась у него в ногах, напуганная злым чудом, которое сотворила, но пришел Предатель, удивился, поднял ее на ноги и прижал к себе. Вот у него все хорошо получалось. Он запросто запоминал все песни и стихи Пророка, умел запускать в воздух птиц из бересты, и они летали, как настоящие. Ему не нужно было петь, чтобы делать чудеса. Еще он умел утешить одним прикосновением. Пророк никогда не утешал, но забирал боль. Он и сам, наверное, не знал, как научился делать чудеса. Но с самого детства умел. Однажды бросил вскользь, что это, быть может, случилось, когда умирала мама, и он изо всех сил пожелал забрать ее страдания. И она умерла с улыбкой на устах, а не в корчах и слезах. Но она все равно умерла, а он постарался так же сильно желать, чтобы стало хорошо их старой кошке, чтобы овечка, которую потрепали волки, выздоровела. Он научился и стал учить своих лучших друзей — Защитницу и Предателя. У них тогда еще были имена. Даже у Предателя. Пока Пророк пел, в таверну тихо проскользнул Предатель и опустился за стол рядом с Защитницей. — Птичка, нам нужно уходить. Скажи ему. — Сейчас? — хмыкнула она и глянула на Предателя. — Да, — кивнул он. — От стражников мы отбились, но за ними идет еще один отряд. Сорока мне весточку принесла. Я видел ее глазами. Они уже близко. Надо бежать. Скажи ему. — Не буду, — пробормотала Защитница и опустила глаза. Она никогда не была трусихой, но сейчас — боялась. Потому что Пророк уже стал другим. Он все чаще раздражался из-за самых простых просьб, напоминал, что он в их компании единственный, кто умеет делать настоящие чудеса, а не чирикать с синицами или греметь мечом. Когда-то он любил Защитницу — а может, она сама эту любовь выдумала, пока делила с ним постель. Нет, он ведь срывал для нее ромашки, он плел для нее венки из одуванчиков, он признавался ей в чувствах. Когда-то он любил ее. А потом лишь терпел. Он залепил ей пощечину несколько дней назад, стоило ей лишь заикнуться, что нельзя больше задерживаться в деревне — опасно. Ударил наотмашь до синяка и ушел вместе с последовательницами покрывать стены старой церкви новыми письменами, чтобы все прочитали о его чудесах. Предатель порывался отправиться следом за ним, сказать все, что думает о нем… Защитница соврала, что она просто наткнулась на косяк двери в темноте, вот и… Он не поверил, но она его удержала. Вряд ли Пророк с последовательницами ограничится лишь художествами. Пощечина — это мелочи. Если она прервет его песнь, то он прогневается так, что от голоса его обрушится крыша, тяжелые балки упадут на головы людей. — Тогда я сам, — сказал Предатель и, поднявшись, направился к очагу. Песня смолкала — лишь для того, чтобы перейти в новую. Пройдя мимо зачарованных людей, Предатель опустился на колени у ног Пророка и поймал его руку, занесенную над струнами. Он прикоснулся губами к его пальцам. Все замерло. Защитница встала, схватив меч. Вот сейчас. Сейчас его рука дрогнет, он влепит Предателю затрещину, ударит кулаком по полу, стены задрожат… Предатель целовал его пальцы, а потом наклонился к уху и прошептал несколько слов. Пророк прикрыл глаза. Он резко поднялся на ноги и произнес: — Наши враги идут. А вместе с ними — смерть. Мне предначертана смерть, как и каждому из вас. Я к ней готов. Он врал. Защитница знала, что он врал. Он мечтал жить вечно. А народ не ведал. Народ хватал вилы, дубинки, ножи, чтобы защитить Пророка, смиренно опустившего глаза. Защитница пробилась к очагу мимо них, посыпавших наружу. Выпалила: — Ты послал их на погибель. Мы могли бы просто уйти, у нас было еще время… Верни их. Пророк взглянул на нее и развел руками: — Как же я могу их остановить? Они уходят. А мне нужно, чтобы они слышали мою песнь. — Ты можешь их остановить, даже прошептав песнь. — Ты хочешь сказать, что я лгу? Предатель нервно оглянулся. В окно ударилась ворона. — Уходим, — сказал он. — Все разговоры — потом. Он схватил Пророка за руку, но тот и не сдвинулся с места. — Вечную жизнь обещает лишь людская память, — медленно произнес он. — Я буду жить, покуда обо мне помнят. А чтобы они запомнили, нужны жертвы. Пусть же они ее принесут, это их выбор… И лишь после этого он степенно направился к выходу из опустевшей таверны. Защитница в бессилии посмотрела на Предателя. Неужели они и это стерпят?.. — Птичка, — нежно сказал он и взял ее лицо в ладони. — Мы поговорим с ним. Потом. И они ушли, и лишь птицы Предателя знали, сколько человек погибло, сражаясь ни за что. Сидя вечером у костра, Пророк ворошил палочкой угли и говорил, словно лил мед: — У нас высшая цель. Научить людей исцелять друг друга. Научить их творить чудеса. Спасти их. Иногда приходится кем-то жертвовать. Как только у меня появится ученик, способный творить то же, что и я, я сразу же отступлю в тень. — Подставив его, — буркнула Защитница. Палочка замерла. Пророк тяжело взглянул на нее. Голос его остался спокойным, но она все равно чувствовала, как внутри него дрожит гнев: — В тебе говорит зависть. Ты ведь чудеса творить не способна. Ты несешь только боль и смерть. — Не надо… — начал было Предатель, но Защитница остановила его взмахом руки: — Да. Ты прав. Боль и смерть. И только благодаря мне и моему мечу ты все еще жив. Я была с тобой, когда тебе никто не верил. С тобой были лишь мы. Не забывай об этом. Они все сделали вид, что помирились. С каждым годом становилось все хуже. Пророк давно уже никого не учил чудесам. Он приходил в деревни и города, исцелял — но уже не всех, а выборочно. Ему несли деньги, дары. Он ни в чем не нуждался. Защитнице и Предателю не на что было жаловаться: он щедро делился с ними, а прыть королевской стражи поумерилась после того, как он исцелил дочку одного из королей. Защитница и Предатель следовали за ним молчаливыми тенями, Предатель беседовал с людьми и разведывал, где еще в них не верят всем сердцем, а Защитница угрюмо брала монеты у страждущих, зачастую отказывая: мало. Слишком мало. Пророк стоит дороже. Она пыталась хитрить: добавляла в протянутые мешочки свои деньги, лишь бы Пророк исцелил несчастных, но вскоре он заметил, что их сундучок не тяжелеет, и от казны ее отстранил. Она не выдержала, когда он отказал всей деревне в помощи, заявив, что пока что их сердца не наполнились верой. Она взяла с собой лишь меч и дорожный плащ и ушла. Она шла долго, отбивалась от диких зверей, смиренно просилась на постой, соглашалась на что угодно, лишь бы добыть хлеба. Ее узнавали и пытались задобрить, но она ничего не могла сделать — Пророк и Предатель больше не были ее лучшими друзьями. Потому что Пророк больше не хотел спасать людей, Пророк хотел власти, славы, звона монет, а Предатель оставался с ним вопреки всему, верил и целовал пальцы. Он верил, что это просто плохое настроение. Что на самом деле Пророку тяжело, и дар его иссякает, и нужно поддержать его. Он верил всему, что говорил Пророк, и оставался с ним. Защитница в конце своего странствия нашла заброшенную избушку в лесу, откопала от снега дверь и осталась там. Она умела охотиться и разводить огонь — единственное чудо, которое она могла сотворить. Однажды она, неслышно ступая между деревьев, услышала шум. Затаившись, стала ждать. Шум повторился. И она нашла в снегу раненую сову. Белую сову с перебитым крылом. Птица погибла бы, ее бы съели волки, но Защитница подобрала ее, выходила, и сова стала единственным ее другом на долгие годы. Предатель сопровождал Пророка во всех его странствиях. Еще мальчишкой он полюбил всем сердцем своего удивительного друга. Сироту, который слишком любил животных, который брался за любую работу, лишь бы выжить. Предатель уговаривал родителей взять его к себе жить, но Пророк отказался, стоило только взрослым предложить ему это. Он сказал, что всего добьется сам. Но раз они так добры, то он поможет их заболевшей корове. Он и сам был тогда добрым. Он искренне пытался научить их с Защитницей творить чудеса. У Защитницы ничего не получалось, и она часами после неудач вымещала злость на огородном чучеле: лупила его палкой. Однажды это заметил странствующий рыцарь и обучил ее пользоваться мечом. Ему, наверное, нужен был оруженосец, но уже тогда Защитница была влюблена в Пророка и ни за что бы не покинула его. Зато у Предателя чудеса выходили на славу. Он разговаривал с птицами, подговаривал их украсть кусок хлеба, видел их глазами. Исцелять он никого так и не научился, но ему и не нужно это было: ведь с ним всегда был его лучший друг, который как никто другой умел заговаривать боль. И когда Пророк решил, что весь мир должен узнать о его даре, Предатель ничуть не удивился. Он будто бы всегда это знал. Они долго странствовали, их сотни раз хотели убить. Только меч Защитницы и выручал их. Меч Защитницы и глаза птиц, которыми смотрел Предатель. Он верил: скоро все поймут, что Пророк желает лишь добра. Уходя из деревни, Пророк оставлял хотя бы одного человека, научившегося делать маленькие чудеса. Но потом перестал. Он говорил, что это тяжело — петь для них целыми днями, сочинять стихи, играть на лютне, а потом еще и втолковывать очередному дураку… прости, не дураку, конечно, а простаку… неважно… втолковывать, что он тоже способен на что-то. Предатель соглашался и жалел его. Растирал ему запястья и пальцы, грел дыханием уставшие руки. Потом что-то надломилось. Защитница стала чаще тосковать, Пророк — разрушать вместе со своими последователями старые церкви. Он творил уже не чудеса — а историю. Пусть, думал Предатель. Раз он не может больше никого учить чудесам — пусть хотя бы пишет, как их сотворить, и быть может, люди сами научатся. А то, что он тайком от Защитницы делит постель с другими девушками… Как оправдать это, Предатель знал. Но не хотел. Он не рассказывал ей, не вмешивался в их отношения. Они больше друг друга не любили. И друзьями они больше не были. А потом Защитница ушла. Он просил ее остаться, жарко уговаривал, что пока что им сложно, но потом, когда за ними перестанут охотиться… — За нами уже не охотятся, — злилась она. — Пророк своего добился. Короли еще не отреклись от старой церкви, но уже верят в него. Да, их больше не пытались убить. Но ведь Пророк устает исцелять людей день за днем, он взвалил на себя бремя, которое никому не под силу… — Он никого не исцеляет! — взрывалась она в ответ. — Никого! Ты что, не понимаешь? Он берет деньги. Он ходит на приемы. Он договаривается с королями, что они построят церковь для него. За последний год он пел… сколько? Раза три? Чтобы исцелить стыдную болезнь принца, скрюченную руку короля и недержание какой-то знатной бабки? Он предал все, во что мы верили! Он предал нас! Как ты не понимаешь? — в отчаянии спрашивала она. Защитница во всем была права. Но Предатель не хотел в это верить. Она ушла, а он остался. Он целовал пальцы Пророка не потому, что хотел. Потому что это стало традицией. Все ждали, что Пророк кончит играть на лютне — просто играть, он больше не пел, — и Предатель опустится рядом с ним на колени, чтобы коснуться губами его рук, творящих чудеса. Он продержался еще несколько лет. Пророк пресекал все его разговоры, указывал, что дверь открыта, и если он хочет его покинуть — то пожалуйста… И все же Предатель наконец не выдержал. Спросил прямо: — Когда мы начнем учить людей чудесам? — Мы? — Пророк изогнул бровь. Они были в усадьбе у берега моря, которую подарил им король. Пророк уже несколько дней занимался лишь тем, что читал книги и пил вино. С детства не друживший с грамотой, он учился ей со всей страстью. Предатель поправился: — Ты. Хорошо, ты. Ты ведь обещал, что научишь всех. Не только меня и… — он осекся. Имя Защитницы было под запретом. Пророк и слышать о ней ничего не хотел. Пророк оставил книгу на столике и отошел к окну. Глядя на сад, он проговорил: — А разве это нужно? Чудеса им недоступны. Чудеса творить могу лишь я. Они занимаются искажением чудес. Колдовством, ворожбой… Калечат саму суть моего учения. Колдовство нужно запретить. Это… это очень опасно. Оно развращает умы. Оно хуже власти. Чудеса исцеляют, а колдовство создано для злых дел. Предатель опешил. Пророк изредка, выпив слишком много, вскользь говорил, что нельзя учить каждого чудесам, нет, чудесам надо учить только особых людей, а лучше — одного из тысячи, но чтобы быть в нем уверенным… Но ни разу он еще не говорил так открыто. Так… неправильно. Предатель приблизился к нему, подбирая слова. Нельзя выпалить, что тогда и Пророк — всего лишь колдун, потому что его стихи и заговоры знахарок — почти одно и то же, разница только в силе воздействия на человека. Он мигом разозлится. Он страшен в гневе. Стал. Стал за последние десять лет. Нужно по-другому. Мягко. — Ты всегда будешь нужен людям. Ты — их Пророк, целитель, учитель… Но ты не вечен. — Вот как? — криво усмехнулся Пророк, повернувшись к нему. — Пусть тогда чудеса умрут вместе со мной. Они воспринимают их как что-то само собой разумеющееся. Больше не уважают. Думают, что принеси горстку монет, и все, я спою для них, спляшу, что угодно сделаю… Я для них марионетка, кукла. Они уже не понимают, как велик мой дар. Они… Он зло выдохнул, и тогда Предатель понял, как же его друг пьян, раз выболтал все это. Он попятился к столу, прислонился к нему. На виске забилась жилка. Защитница ведь все это поняла давным-давно и пыталась достучаться до него. А он не хотел поверить. Он слишком сильно желал, чтобы ее слова оказались ошибкой. Ошибки не было. Пророк изменился. — Ты обещал, что изменишь жизнь людей, — прошептал Предатель. — Ты же с самого детства хотел, чтобы… — Чтобы о моем даре узнал весь мир, — скучающим тоном сказал Пророк. — Вот что я обещал себе. Я был молод и глуп, когда учил деревенских заговаривать хвори. Вместо чудес они калечили друг друга. Они все могут лишь разрушать. Никто больше никогда не узнает, как заставить саму природу подчиняться воле человека. Я никого не буду учить. Все. Вопрос закрыт. Предатель облизал губы. — Они смогут выучиться сами. Так же, как ты однажды. — Им будет это запрещено. — Тогда я сам научу их. — Чему? — хмыкнул Пророк и подошел к нему. — Научишь, как чирикать с птичками? Или, может, как наша старая подруга, махать мечом? — Чему смогу, — выдавил Предатель, глядя Пророку в глаза. — Но в первую очередь расскажу всем, каков ты на самом деле. Он не успел ничего сделать. Лишь краем глаза заметил, как Пророк схватил нож, которым разрезал страницы книг и конверты с письмами, и молниеносно взмахнул им, а в следующий же миг бок обожгло болью. Ахнув, Пророк согнулся, а Пророк, держась за рукоять ножа, склонился над ним и прошипел: — Черной кровью сочится нутро, Капает вечность мне в руки пустые. Все позабудут имя твое, До заката времен ты Предатель отныне. Отпустив рукоять, он отшатнулся. На ладонях его не было крови. В глазах мелькнул страх, но Предатель едва его заметил. Он оттолкнулся от стола и что было сил бросился бежать. В горле клокотало. Он закашлялся, сплюнул кровью. Внутри все горело. Он не хотел, билось в голове. Он не хотел. Не хотел читать стихи, это вышло случайно, он хотел убить, но все, что он рифмовал, имело огромную силу, и невольно сорвавшиеся с его губ слова отсрочили смерть Предателя. Они хранили его, пока он добирался до города, запрыгнув в карету и умоляя коня донести его к людям. Он думал, что лишь птицы его слушаются, но оказалось — другие животные тоже. Слова хранили его, пока он истекал кровью, пока его перевязывали лекари. Они хранили его, пока он пытался добраться до Защитницы, брел через сугробы, опираясь на трость, пока он изнывал от боли, пульсирующей в боку. Пока он терял счет времени. Пока он стучал в его дверь, а она не открыла. И тогда он упал на колени — словно тысячи раз до этого, чтобы поцеловать пальцы Пророка. Но Пророка рядом не было, один лишь снег и закрытая дверь. Защитница нашла его, потерявшего сознание, когда возвращалась с охоты. Втащила в дом, напоила травяным настоем. Она твердила четверостишие, которому научил ее Пророк в детстве, и умоляла Предателя очнуться, повторяла одни и те же слова раз за разом. Наверное, только это и помогло ему прийти в себя. Разлепив губы, он прошептал: — Ты была права. Прости. Она, плача, обняла его. — Как ты меня нашел? Он взглядом указал на белую сову, дремлющую на жердочке. Заставил себя улыбнуться: — Специально ее завела… для меня? Защитница растерянно ответила: — Нет… просто подобрала и выходила, а она не захотела улетать. Предатель продержался до вечера, пересказывая ей, что случилось с Пророком после ее ухода. Как ни пыталась Защитница его исцелить, чудеса она творить так и не научилась. Она похоронила его за домом, а потом раскопала еще одну могилу — для себя. Вдруг потом не хватит сил. Она так и не узнала, что еще при жизни Пророка началась охота на тех, кто овладел колдовством. Люди учились чудесам и без него, и после его смерти, но сильнее всего оказалось его наследие, объявившее абсолютным злом любого колдуна. Никто больше не называл колдовство чудесами, ведь чудеса может творить лишь Пророк. А еще… хорошо, что она и это не узнала: последнее чудо Пророка сработало — имя его лучшего друга стерлось, все звали его Предателем. Да и Защитницу больше никто не знал по имени, и Пророка. Свое имя, быть может, он захотел забыть сам.