Мезальянс

Сережа развернул письмо и стал читать. Он перечитывал его и другие, старые, уже много раз. Маргарита писала их каждую неделю, каждый месяц, не зная, когда удастся их отправить, дойдут ли они до него, она рассказывала ему о себе, о королевстве, не надеясь на ответ, словно пытаясь наверстать три года, за которые они ни разу не обменялись ни одной весточкой; и он, скользя взглядом по аккуратным буквам, по ее девичьему почерку, улыбался. Первая стопка писем пришла через полгода его жизни в новом мире. Его нашли в церкви, пока он изо всех сил пытался наладить контакт со священником, пока разум его сгорал в попытке встроиться в новый язык, и от вида таких знакомых слов, родной речи у него слезы выступили на глаза. Он, не закончив беседу со священником, спешно попрощался и ушел домой, хотя стоило бы остаться — они только-только начали дополнять скудный словарь, а священник стал понемногу доверять чужаку. Сережа ощущал себя обузой — не такие крепкие руки, как у Вадима и Олега, не такая стойкость духа. Только на чужбине он осознал, как же слаб без своего титула первого наследного принца. Пока Олег дни и ночи напролет проводил в порту и окрестностях города, без устали принимал и носил грузы, пока Вадим разделывал туши крупных животных на рынке, он ходил в местную церковь — туда пускали всех. Он на пальцах пытался объясниться с людьми в сутанах, записывал каждое новое слово. Сидел над Книгой от жизни Великого — тогда еще не знал, что она так называется; сидел над ней и привыкал к закорючкам, которые тут именовались буквами. Но когда Маргарита передала ему с кораблем письма, о нем будто вспомнили: в лачугу заглянул помощник капитана и сказал, что есть разговор. Так Сережа и стал нужным своему новому дому. Колдовства в этих краях не водилось. Точнее, его просто называли по-другому — наукой. Он не так уж много знал о колдовстве, но этого оказалось достаточно, чтобы стать полезным ученым. Меч капитан хранил при себе, но пару раз приносил на встречи совета, и Сережа, каждый раз замирая от страха, что колдовство окончательно выветрилось, проводил над ним свечой, и выдавленные в металле знаки начинали медленно тлеть. Учить язык вместе с учеными оказалось проще, чем в церкви: они систематизировали все, что пытался объяснить Сережа, а ему помогали разобраться в ответ. Вскоре он неплохо освоил главное наречие, научился читать и писать; капитан заговорил с ним, как будет славно, если они смогут торговать по всему материку, а не только у причала. Но для этого нужны знания, а королевство волн не желало делиться с заморскими торговцами деталями мироустройства — ведь проще выкупить у них товар по удобной цене, а дальше распоряжаться им по своему усмотрению. Сережа вцепился в эту возможность, и спустя год уже обучал аристократов и торговцев своему родному языку. Ученые потеряли к нему интерес — он ведь мог рассказать лишь сказки о драконах, о сияющей звезде, о тумане, который навечно спрятал поля ржи. А о Предателе, Пророке и Защитнице не слушали, священник вовсе мотал головой и твердил о Великом, а ведь трое богов, наверное, самое главное во всем колдовстве… Но, уверен был Сережа, рано или поздно они снарядят экспедицию, и тогда все секреты королевств им откроются. Он не скучал по дворцу. По замку. Почти не скучал. Привык к солнцу и теплой погоде, к запаху рыбы, доносившемуся от порта, к местному говору. И он, кажется, нравился людям — лачугу удалось сменить на дом третьей линии. От него он мог пешком дойти и до шпиля совета, и до моря. Места маловато, зато — по ночам тихо. А когда его настигала печаль, он перечитывал письма Маргариты. Они ведь не виделись три года, снова судьба разделила его с сестрой на тот же отрезок времени, но на этот раз он неистово покрывал словами листы бумаги, передавал с каждым кораблем, а она — отвечала. Каждый из них словно вел дневник и доверял свою жизнь другому. Отец не простил ей вольностей; на многое готов был закрыть глаза, но слова Маргариты подрывали его авторитет. Чтобы она прекратила нести в люди ересь об исчезнувшем драконе, король отправил ее в паломничество с тихим богословом. Я влюбилась, писала Маргарита, я никогда такого не чувствовала, ты не представляешь! Сережа улыбался, перечитывая эти слова. Очень хорошо представляю, сестренка… Богослов прошел вместе с нею бесчисленное количество дорог, забрался во все разрушенные и брошенные церкви, помог расшифровать несколько рукописей; они изучали древние стены, исписанные откровениями, и ночевали в таких местах, на которые даже взгляд иные бросать боялись. Целый год она, забыв о короне, путешествовала с богословом, и отец, должно быть, проклял тот миг, когда счел хорошей идеей отправить ее подальше от королевства — ведь вернулась Маргарита с еще большей ересью: боги были колдунами! Почерк ее прыгал, когда она писала, что боги творили чудеса, что все колдовство пошло от них, и несправедливо было устраивать охоту на ведьм… Сережа читал и не верил, так и не верил до конца. Марго же, вернувшись ко двору, понесла новое знание в народ и, кажется, стала любимой принцессой простых людей. В церквях, говорила она, появились и ее портреты — не рядом с королем, а напротив него, прямо над дверью. Ты станешь прекрасной королевой, писал ей Сережа, и на этот раз абсолютно искренне. Откроешь торговые пути для наших друзей из-за моря, отменишь налоги на дары дракону, тебя будут обожать. А у Станислава все хорошо, отвечали ему невпопад ее письма, ему вот король все готов простить, не то что родным детям… Он читал ее письма и с робостью думал: быть может, однажды я снова сяду на корабль и ненадолго вернусь домой, обниму ее, когда она взойдет на престол. А пока правит отец, лучше ему на глаза не показываться… И он мечтал, как часто станут ходить корабли, как сплотятся два народа, разделенные морем, как они все будут процветать. А пока… пока есть дела. Он отложил письма, убрал их в конверт и спрятал в верхний ящик стола. Задернул шторы — солнце даже к вечеру пригревало так, что по дому он ходил в одной лишь легкой рубашке и нижнем белье. Волосы пришлось отрезать еще на корабле — слишком боялся, что заведутся вши, и долгое время ощущал себя голым, а Вадим, хихикая, шкрябал пальцем по его медленно обрастающей голове. Теперь он стриг волосы чуть выше плеч — компромисс между любовью к локонам и страданиями от жаркой погоды. Пока не вернулся Вадим, Сережа перестелил кровать и разогрел на огне ужин. …Вадим, забив корову, вскинул кувалду на потеху толпе, и ему заулюлюкали, засвистели. Он с издевкой раскланялся, а потом потащил тушу под навес. Руки его огрубели и пропахли кровью. Обвалкой мяса он привык заниматься еще в замке, когда величайшая колдунья погибла, а ручеек даров иссяк. Кто же знал, что умение пригодится… Он счищал шерсть, отделял от костей мышцы и жир. Рубил тушу безжалостно, одним ударом отсекал части тела. Всегда думал, что люди за такую работу драться будут, а в рафинированном теплом мирке такое считалось чересчур тяжелым трудом. Есть жареную говядину все любили, а вот забивать скот… Он, закончив, вымыл руки и снял фартук. Огня в нем больше не было. Он устал за день. Руки покрывали шрамы — чем он только ни занимался, прежде чем подвернулся ему шанс стать обвальщиком. Порезы заживали за пару дней, а не мгновений, мышцы ныли от физического труда. Но ему нравилось. Ему очень нравилось. Никто ничего от него не ждал, а он — ни от кого не прятался. Вспоминал порой, как долго они шли к этой жизни, и удивлялся: как же решились сбежать за море? План казался невыполнимым: дойти до причала, уговорить взять их на корабль… Он бы не поверил, расскажи ему кто такое. Возвращаясь домой, он зачем-то вспоминал полгода, проведенные в трюме корабля. Как драил палубу, греб наравне со всеми, отмывал посуду — что угодно делал, лишь бы не выбросили за борт. До последнего дня боялся, что капитан передумает — три нахлебника на корабле! А еще — боялся остаться наедине со своими мыслями. Море постоянно билось в борт корабля, неотступно напоминало: вы все — песчинки посреди стихии. Кашлял и мерз — прыжок в холодную воду его едва не сгубил. У него то и дело поднимался жар, мучали кошмары, тошнило, и он в полусне путался, на чьих коленях лежит его тяжелый раскаленный череп, чьи пальцы перебирают его отросшие в пути волосы. Подходя к крыльцу их дома, он помотал головой. Все это быльем поросло. Теперь он на суше, навсегда на суше, под ласковым солнцем, которое напоминает о жаре, горевшем раньше в груди. Выдохнув, он толкнул дверь и позвал: — Сереж, я дома. И тот тут же появился, заулыбался — красивый такой, резко повзрослевший, с легким загаром на некогда белой коже, с россыпью веснушек. Вадим втянул воздух — пахло едой, а после работы он всегда был так голоден, что мог бы и целую тушу только что освежеванной коровы съесть… Сережа мило наморщил носик и, отступив на шаг, промурлыкал: — Иди в ванную. У тебя на щеке кровь невинной зверушки еще осталась, в курсе? Вадим улыбнулся. Он отмывался всегда тщательно, скреб кожу щеткой до красноты — и сам чуял, что запах крови и сырого мяса въелся в него, тут и драконьего чутья не надо, чтобы ощутить, как от него смердит. Тратил душистого мыла чуть ли не больше, чем Сережа, его принц — теперь лишь для двух людей в целом мире он остался принцем. Приведя себя в порядок, Вадим сел за стол и накинулся на еду. С набитым ртом похвастался: — Сегодня опять представление устроил. Они на каждый забив собираются, чтобы посмотреть. — Они зовут тебя великаном, — ответил Сережа и отпил вина из бокала на высокой ножке. — Ты для них — диковинка. Вадим пожал плечами. Да, он был рослым по меркам местных. Еще и с белыми волосами, а они все — темноволосые, смуглые. И все-таки его не боялись. Мир нехотя принял его, привык к нему и даже, кажется, полюбил. Сережа, налив себе еще вина, сказал: — Сегодня будем учить новые слова. — Только не это, — наигранно простонал Вадим. Знал, что сегодня у них день уроков, Сережа опять будет гонять его по словарю, заставлять общаться с ним на местном, поправлять исковерканные слова и ругать, но все равно делал вид, что забыл. — Мне и того, что знаю, хватает… Ему действительно хватало. В мясницкой они редко разговаривали, его скудного запаса слов было достаточно, чтобы изредка пошутить, и парни улыбались, смеялись, добродушно похлопывая его по плечам. Главное, что счет здесь был такой же, как и за морем, и сколько ему платили, он всегда проверял. — Олег уже бегло читает, — укорил Сережа. — А ты все на уровне трехлетки общаешься… — Олег на родном читать не умел, — парировал Вадим. — С нуля начинать проще. Сережа фыркнул. Он все сидел в своей белой сорочке, со своими открытыми ключицами и тонкой шеей, растягивал второй бокал вина, и Вадим, глядя на него, уже почти хотел, чтобы Сережа строго выговаривал ему за невыученные уроки, а потом — наказывал, ох как Вадиму нравились его наказания… Сполоснув посуду, он, как примерный ученик, сел возле письменного стола Сережи. Тот называл слово на родном, а Вадим честно пытался вспомнить, как оно звучит на местном. Новые знания не влезали в его многострадальную голову, голые коленки Сережи отвлекали внимание, и вместо перевода и грамматики хотелось схватить, повалить на стол и любить, любить, а потом — забраться в постель и отдыхать. — Картина, — строго произнес Сережа. Вадим попытался вспомнить. Не вспомнил и вздохнул: — Да когда мне эта картина пригодится… вот кувалда как — знаю. Нож. Корова. Свинья. Курица. А картина мне ни к чему… — Не оправдывай свою лень, — отрезал Сережа. Вдруг он коснулся виска Вадима и прищурился. — Не промыл? — виновато спросил Вадима и потрогал там, где касался Сережа. Нет, вроде ни крови засохшей, ни осколка кости скота… — У тебя волос седой, — ответил Сережа удивленно. — Старею, — пожал плечами Вадим. Действительно — ощущал возраст. Не триста лет, но и не вечную полыхающую молодость. Он так свыкся с бытием человека, что порой и забывал, как много в нем было силы. Он не ослабел, нет, но теперь четко чувствовал границы возможностей. Он ухмыльнулся: — Сменишь меня на юнца? — Скажи это на местном, местный меня возбуждает, — хмыкнул Сережа. Вадим кое-как собрал нужные слова в кучку, и Сережа удовлетворенно кивнул. В двери заскребся ключ. Оглянувшись через плечо, Сережа подвинул к Вадиму детскую книжку и велел: — Прочитай до тридцатой страницы вслух, а потом расскажешь, что понял. И, оставив Вадима мучаться, ушел встречать Олега. …Олег закончил вечерний обход. Мелкие контрабандисты его побаивались: все-таки он знал все их тропы. Поначалу он велся на их речи: ты же одним из нас был! Но спустя месяц в городской страже стал строить лицо кирпичом и требовать вернуть незаконно унесенные из пещеры камушки. Тогда и началась морока. Его патрулю устраивали засады, они ввязывались в драки, Олегу доставалось больше всех и от разбойников, и от своих, и капитан стражи стала звать его магнитом для неприятностей. Он от прозвища не отказывался — первый год под ее не слишком-то чутким руководством действительно постоянно находил себе проблемы. Сам виноват, укорял он себя. Как только они сошли с корабля и стали браться за любую работу, он, наивный дурак, повелся на предложение поработать и безо всякой задней мысли по ночам таскал сундуки, не интересуясь, что в них лежит и к чему такая секретность, а потом и вовсе на неделю залез в пещеру, чтобы добыть с запретных троп клад с драгоценными камнями. Он несколько месяцев подряд водился с подозрительными личностями, пока Сережа ему не сказал: ты не с той компанией связался. Олег только хлопнул глазами, и Сережа ему доходчиво объяснил, что за вот эти камушки ученые платят большие деньги, а вот это старое золото принадлежит церкви, и твои наниматели перепродают его в обход государства… Пришлось тихонько уйти на работу грузчиком в порт и по вечерам оглядываться, как бы ему не прилетело по голове от бывших приятелей. А потом ему повезло: беспокойство в народе нарастало, ходить по улицам стало небезопасно, и наместник издал приказ о наборе молодых людей с боевым опытом в стражники. Олег тут же ухватился за этот шанс, и вот уже почти два года следил за порядком. Поначалу его отправляли за город, а теперь прикрепили к одному району, где свирепствовали карманники и домушники. И капитан ему сказала, что среди молодых он лучше всех соображает, поэтому, когда она пойдет на повышение, и ей потребуется помощник, ему, может, улыбнется удача… Он шел домой, пытаясь не улыбаться во весь рот. Знал, что капитан со дня на день станет главной в городской страже, и к нему она относится хорошо, он пару раз выручил ее, даже, можно сказать, жизнь спас на ночном дежурстве! Значит, она не забудет о нем. Значит, он будет делать больше для города. А еще — ему повысят жалование. Сережа будет им гордиться. Вадим обрадуется. Не зря еще на корабле начал учить язык, думал Олег, идя по улице к их дому. Если бы не язык — то и не стал бы единственным иноземцем в страже. Даже с других земель новичков брали неохотно, а его, приплывшего из-за моря, сразу приняли! Он впервые поверил, что чего-то добьется в чужом городе, в чужой стране. Да что там — в чужом мире. Станет своим. Воспоминания о прошлой жизни его редко посещали. Он жил сегодняшним днем и робко мечтал о будущем, но сегодня накатило — и безумный побег, и его сумасбродная вера в Сережу — раз он сказал: прыгай! значит — надо прыгать. И то, как он, озаренный идеей, предложил капитану корабля меч в качестве платы за проезд. Удача, подумал он. Удача — мое второе имя. Меня единственного не убил дракон на подступах к замку, меня единственного из всех рыцарей принял принц. Повезло не сложить голову, занимаясь контрабандой, повезло выпутаться из этих сетей живым… Меня единственного из чужеземцев назначат однажды капитаном стражи. Он в этом уже почти не сомневался. Даже не нужно просить Сережу замолвить за него словечко — а такой соблазн был, когда тот стал общаться со знатью на равных. Нет, он всего добьется сам. Добьется и с гордостью скажет: мой принц, теперь я отвечаю не только за вашу безопасность и дракона, но и за весь город. Ну, сначала только за район, но и город не за горами!.. Он достал ключ и отпер дверь. Стоило только снять истоптанные сапоги, как Сережа обвил его шею руками, коснулся щеки губами… Растаяв, Олег забыл все, что хотел сказать, чем похвастаться. Он обнял Сережу и прикрыл глаза. Услышал шаги Вадима. Сережа, к несчастью, услышал тоже, потому что тут же завредничал, размыкая объятия: — Я же сказал: до тридцатой страницы и пересказать мне, как понял… — Да успеется, — отмахнулся Вадим. — Редко мы по вечерам собираемся вместе… Вздохнув, Сережа согласился с ним. И вправду: Олег то уходил днем и возвращался под утро, то весь вечер никак не мог уйти домой. Сережа порой отлучался на собрания совета, и Олег готов был поклясться, что они до полуночи не ученые дела обсуждают, а пьют вино и танцуют. А Вадим иногда так уставал, что приходил и сразу ложился спать. Но сегодня они собрались вместе, неторопливо разговаривали и ели, пили, молчали. А потом переместились в постель, и загрубевшие руки Вадима скользили по бедрам Сережи, по животу Олега, Олег тянулся к ним обоим, путался в поцелуях. Вадим будто впитал в себя за день все солнце, и был горячее них, и Олег понимал: огонь в нем всегда горел и продолжает гореть, просто он его не выдыхает, он его хранит в груди. Сережа никогда не переставал быть принцем — с утонченными манерами, очаровательной заносчивостью и привычкой командовать. А он сам… он был и есть рыцарь. Делает то, чему всю жизнь учился. И неважно, на какой они земле: главное, что они вместе. Все те же, какими начали свой путь. А может, даже лучше. КОНЕЦ