don't protect.

      Вот ещё вчера Гарри, прижимаясь щекой к холодному камню, вглядывался в подозрительное движение в полуразрушенном окне напротив, а сегодня утром его построили в шеренгу на залитом грязью плацу перед полуразобранными палатками штаба. Стоял противный моросящий дождь, но никто уже не обращал на него внимания. Солдаты и офицеры смотрели вперед стеклянными глазами, устремляя взгляд в никуда.       Какой-то немолодой чиновник с потрёпанным портфелем, не глядя им в глаза, быстро двигался вдоль шеренги. Его мантия была абсурдно чистой для этого места.       — Разрешение на демобилизацию. Сто пятьдесят галлеонов — единовременное пособие. Рекомендательное письмо в Аврорат, — он говорил скороговоркой, будто отбарабанивая заученную фразу, и вкладывал в протянутые руки тонкую папку и кошелек. — Благодарим за службу. Следующий!       Гарри взял папку. Бумага была прохладной и гладкой, неприлично чистой. Он зажал ее в руке, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются, ожидая привычного веса палочки, а не этого легкого, ничего не значащего груза. Сто пятьдесят галлеонов. Цена за выжженные поля, за пустые места у костра, за Элиота, Лину, Коллинса, за дрожь в руках по утрам. Он сунул кошелёк в карман, не чувствуя его веса, не чувствуя вообще ничего, кроме странной, звенящей пустоты.       Армии расформировывали с поспешностью, граничившей с неприличной. С остатками гриндевальдовцев, как говорили, могли справиться и мракоборцы — профессиональные, хорошо обученные, не измотанные до предела годами окопной жизни. В солдатах вроде Гарри теперь нужды не было, и он не знал, радоваться ли этому освобождению или чувствовать себя выброшенным за ненадобностью, как отработанный материал.       Ему ничего не оставалось, кроме как повернуться и уйти. Уйти с этого плаца, с этой войны, из этой жизни, которая за неполных пять месяцев стала единственной известной ему реальностью. Он шел, не оглядываясь на покинутый лагерь, на грязь, на знакомые до боли лица таких же, как он, демобилизованных, расходящихся в разные стороны с такими же пустыми глазами.       Он вышел за ворота, и его ноги сами понесли его по знакомой дороге, но теперь по ее краям не было ни укреплений, ни маскировочных сетей, ни настороженных часовых. Просто дорога, обычная сельская дорога, ведущая к вокзалу.       Он почти дошёл до поворота, где дорога тянулась к вокзалу тонкой серой ниткой, но в тот самый миг будто невидимая рука перехватила его за грудь и дёрнула обратно. Он остановился, медленно повернул голову, и перед ним открылась не пустая полоса земли, на которой недавно стояли палатки, а маленькая группа людей у поцарапанного грузовика, люди, с которыми он прожил целую жизнь за эти месяцы, люди, за которых он отвечал и которых он терял, шаг за шагом, битва за битвой.       Он не успел ни подумать, ни решить, ни сформулировать в уме оправдания своему движению — ноги сами повернули его назад, и он просто пошёл, чувствуя, как с каждым шагом что-то внутри поднимается, медленно, тяжело, словно огромная волна, которую он больше не мог удерживать, назвав это усталостью или нервами, когда это было чем-то гораздо глубже, чем любая эмоция, доступная слову.       Только сейчас он понял, насколько родными стали люди здесь, как неправильно было уходить, как неправильно было не сказать хоть что-то напоследок. Заметили его почти сразу, будто и ждали, и хоть они не бросились к нему, но когда подошёл ближе, его будто втянуло к ним это привычное, крепкое притяжение, то самое, что держало в живых на фронте тех, кто давно должен был умереть. Гарри оказался в кругу, почти не замечая, как чьи-то руки легли ему на плечи, как его самого хлопнули так, что аж дыхание выскочило, как от едва сдержанного смеха в глазах ребят вспыхивали искры, угасающие так же быстро, как и появлялись.       Объятия были короткими, тяжёлыми, будто удар кулаком в грудь. Никто не пытался сказать что-то правильное, слова казались бы здесь лишними, как салют над братской могилой. Слёзы пришли неожиданно, они потекли тяжелыми, горячими дорожками по грязным щекам, смешиваясь с копотью, с пылью, с кровью, впитываясь в воротник его формы, и он не пытался их спрятать или остановить. Эти слезы не требовали ни оправданий, ни стыда.       Роули оказался рядом тихо, почти незаметно, но не заметить его все равно было невозможно. Его руки, такие крепкие, что Гарри не сомневался, что командир бы и без палочки смог победить любого врага, держали флягу так, будто она была частью его тела. Он протянул её Гарри, и взгляд его был тяжёлый, странно мягкий, непривычный для того, кто привык командовать теми, кто умирает раньше, чем успевает поздороваться.       Глоток был обжигающим, грубым, но после него стало легче дышать; будто горло прочистилось, и вместе с дымящимся алкоголем вниз унесло комок, в который собралось всё: страх, горечь, вина. И Роули, вернув себе свою обычную каменную неулыбчивость, заставил его пообещать, что и дальше Гарри будет делать все, чтобы выжить.       Гарри почувствовал, как эти слова входят в него, как что-то фиксируют внутри, оставляя после себя место, где больше не будет сомнений. Он вытер лицо, не стесняясь. Ему не нужно было надевать прежнюю маску — никто здесь не верил маскам, да и смысла в них не было.       Когда он уходил, он не оборачивался — не потому что боялся увидеть что-то страшное или окончательное, а потому что знал: образ этих людей останется с ним глубже, чем любой взгляд, брошенный через плечо. Они стояли у машины, притихшие, вписанные в ландшафт так же неотделимо, как выжженные корни деревьев после бомбёжки.       Дорога вела вперёд, но каждое его движение казалось отзвуком тех шагов, что он делал рядом с ними, и каждый шаг, уводящий его прочь, звучал пустотой, в которую ещё не влилась новая жизнь. Он шел, и с каждым шагом привычный мир оставался за спиной. Не стало ни команды, ни шуток у костра, ни уверенности, что кто-то прикрывает тыл.       Он шёл по улицам Лондона, и происходящее казалось ему неправдоподобным спектаклем. Люди. Смеющиеся, спешащие по своим делам, с пакетами из магазинов, с газетами под мышкой. Дети, гоняющие мяч. Он видел их, но словно сквозь толстое, звуконепроницаемое стекло. Они были частью другого мира, параллельного, того, что существовал всё это время, пока он ползал по грязи и вглядывался в темноту, ожидая вспышки зелёного света.       Изменения были не только вокруг, они впились в него, как осколок, вросший в плоть. Ушли последние намёки на наивность, на ту простую веру, что всё в итоге будет хорошо. Он вырос. Закалился. Стал сильнее, жёстче, эффективнее. Но эта сила пришла не одна, как бы он не старался, но все же к ней впридачу он получил травмы, невидимые глазу. Они не давали забыть, жили в напряжённых мышцах, в привычке оценивать любое пространство на предмет укрытий и углов обстрела, в том, как он вздрагивал от громкого хлопка или внезапного движения в толпе.       В первую же ночь дома его настигло осознание всей глубины этой пропасти. Он сделал всё, что положено человеку, вернувшемуся с войны. Искупался, кажется, до скрипа, наелся домашней еды, приготовленной Амандилом, зажег расслабляющие свечи, что принесла Карин, а затем лег в удивительно мягкую постель и понял, что все не то.       С раздражённым, почти яростным вздохом он поднялся с кровати. Переоделся из пижаму в свою поношенную форму, которая пахла дымом даже после сильнейших Очищающих. Подошёл к окну, проверил запоры, потом призвал маленькое радио, и тихий, фоновый гул голосов и музыки заполнил комнату, заглушая звенящую тишину. Он рассеял по углам комнаты несколько тусклых фонариков, чтобы не оставалось непроглядных пятен темноты и только тогда, почувствовав хоть какую-то иллюзию контроля, лёг обратно, положив палочку под подушку.       Он лежал и смотрел в потолок, дом был тих, безопасен, полон мира, а он чувствовал себя так, будто снова был в окопе, ожидая атаки. Фронт ушёл из реальности, но остался в нём самом, в его нервах, в его инстинктах.       Следующие дни слились в одно сплошное, мучительное ожидание. Он не знал, чего ждал — может, когда тело поймёт, что опасности нет, может, когда мозг перестанет проигрывать одни и те же сцены: вспышки заклинаний, крики, спины товарищей. Тишина давила, заставляя уши ловить несуществующие звуки. Он ловил себя на том, что замирает посреди комнаты, вслушиваясь, пытаясь идентифицировать скрип или шорох, которые раньше означали бы угрозу.       Он почти не выходил из дома, потому что мысль о том, чтобы оказаться на улице среди беззаботных людей, вызывала у него приступ паники и какой-то злости. Однажды он попытался сходить в магазин, но вернулся через пять минут, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, так и не дойдя до прилавка. Толпа, смех, внезапные движения — всё это было для его нервной системы сигналом тревоги.       Его миссия — Том — маячила на горизонте туманной, но неотступной целью. До выпускного оставалось меньше недели и он понимал, что должен к этому времени максимально прийти в себя. Должен наладить контакт. Но как подойти к кому-то, когда ты сам — ходячая рана, когда каждое прикосновение, даже взгляд, может оказаться невыносимым?       В отчаянии, которое давно уже перестало быть острым и превратилось в привычный, фоновый дискомфорт, он позвал Амандила, и эльф появился перед ним с почти бесшумным хлопком, его большие глаза внимательно изучали лицо Гарри, будто пытаясь выискать в нем что-то.       — Хозяин Гарри выглядит уставшим, — Амандил даже появляться начал тише, словно понимал, как сейчас раздражают лишние звуки, — хозяин Гарри должен отдохнуть и не перенапрягаться.       Гарри молча кивнул, не находя в себе сил для благодарностей за заботу, а затем просто попросил отвести его в кладовую с зельями. Он был уверен, что она есть, и хоть зелья там могут быть не такими качественными, как те, что давали ему с собой, выбирать особо не приходилось.       Амандил утвердительно кивнул и жестом пригласил следовать за собой, проводя Гарри по знакомым коридорам к потайной лестнице, что вела в подвал. Воздух в нем был прохладен и насыщен ароматами старинных фолиантов и засушенных трав, собранных, должно быть, много лет назад. Эльф провел ладонью по шершавой поверхности каменной стены, пробормотав несколько слов на своем языке, и часть кладки бесшумно отъехала, открывая скрытую нишу, в которой на дубовых полках, покрытых тонким слоем пыли, покоились флаконы различной формы и размера.       Словно читая его мысли, Амандил протянул ему небольшой деревянный ящик, внутри которого лежали запасы различных успокаивающих зелий. Он перебрал уменьшенные склянки, отставляя банальный Умиротворяющий бальзам и не совсем уместное зелье пробуждения, останавливаясь на Противоядии от истерики. По сути, истерики у него не было, но, если он не совсем был тупицей хотя бы в теории Зельеварения, то его можно было разбавлять в воде и пить для расслабляющего эффекта, который, к тому же, влиял на мозг, помогая ему лучше работать.       Поблагодарив эльфа, Гарри поднялся обратно в свою комнату, держа в руке флакон, и теперь у него был простой, ясный план: принять несколько капель зелья, выпить чай, который Амандил уже наверняка готовил на кухне, и попытаться наконец заснуть, чтобы дать своей израненной душе тот покой, в котором она так отчаянно нуждалась.       И еще одно решение — добровольный отказ от магии до выпускного бала — родилось не из чувства вины или стремления к самонаказанию, а напротив, было осознанным актом заботы о себе, единственным известным ему способом починить собственную голову. Он понял, что его сознание, привыкшее к мгновенным магическим решениям, разучилось справляться с реальностью обычными способами. Каждое заклинание было напоминанием о войне, где магия служила орудием смерти и защиты, где щиты ставились по инерции и заклинания вырывались из палочки ещё до того, как мозг успевал осознать угрозу. Ему нужно было заново научиться быть просто человеком в мире, где вещи подчинялись законам физики, а не воле волшебника.       Он начал с простого. Утром подходил к окну и отодвигал занавески рукой, чувствуя тяжесть ткани и наблюдая, как солнечный свет медленно заполняет комнату. Спускался в кухню и готовил завтрак сам — не призывая продукты заклинанием или и вовсе прося Амандила, а нарезая хлеб, намазывая масло, заваривая кофе и следя, чтобы он не перекипел. Эти медленные, методичные действия успокаивали его перегруженную нервную систему. Они возвращали ощущение контроля над простейшими аспектами бытия, контроля, который был утрачен на войне, где единственным, что он мог контролировать, была его палочка и зона прямо перед ним.       Он ввёл в свой день медитацию. Сидя в саду на каменной скамье, он не пытался остановить мысли или войти в транc, а просто дышал и наблюдал. Поначалу его разум тут же уносило на поля сражений — ему слышались крики, взрывы, он вскакивал, заслышав пролетающую птицу, но с каждым днём, с каждой минутой, проведённой в неподвижности, эти приступы становились реже и короче. Разбавленное Противоядие от истерики мягко стабилизировало его эмоциональный фон, не давая панике полностью захватить голову, но основную работу делало время и это упорное, ежедневное возвращение в настоящее.       Дни наполнились простыми, почти примитивными ритуалами. Он поливал цветы из лейки, чувствуя её вес и наблюдая, как вода впитывается в землю, перебирал книги в библиотеке, смахивая пыль с каждой и расставляя их по полкам, наслаждаясь тактильными ощущениями и запахом старой бумаги. Даже мытьё посуды стало для него актом медитации — тёплая вода, пена, блеск чистого стекла. Его пальцы, привыкшие сжимать палочку или холодную сталь оружия, заново учились чувствовать бархатистость пижамы, тепло чашки в ладонях, податливость хлебного мякиша.       Палочка лежала на каминной полке, и хоть иногда, в момент внезапного шума, его рука всё ещё рефлекторно дёргалась в её сторону, теперь он ловил себя на этом, делал глубокий вдох и опускал руку. Он учился принимать свою уязвимость. Быть без палочки — значило быть без щита, без оружия, без мгновенного решения любой проблемы, и в этом принятии заключалась огромная сила.       Ночные кошмары конечно же приходили, и по утрам он иногда просыпался с криком, в холодном поту, сердце бешено колотилось. Резкие звуки по-прежнему заставляли его вздрагивать, но теперь между стимулом и реакцией появилась крошечная, но жизненно важная пауза. Пауза, в которой он успевал осознать: война кончилась, он в безопасности.       Накануне выпускного, стоя перед зеркалом и завязывая галстук без помощи чар, он видел в отражении человека, который проделал долгий путь. Тень в его глазах не исчезла, но её оттеснил спокойный, уставший свет. Руки, завязывавшие узел, были твёрдыми. Он не был исцелён, рана на его душе всё ещё была свежа и, возможно, никогда не затянется полностью. Но он научился с ней жить. Он построил внутри себя хрупкий, но прочный мир, нашёл опору в простых вещах и заново открыл ценность медленного, осознанного существования. И когда он вышел из дома, направляясь к Тому, он нёс в себе не только груз прошлого и ответственность за будущее, но и тихую, выстраданную уверенность в том, что он сможет с этим справиться.

***

      — Ты все-таки тут, — глаза Тома светились так ярко, что Гарри не сомневался — прийти сюда было правильным решением. Он только что слушал выпускную речь Тома в переполненном зале — ту самую, идеально выверенную, умную и вдохновляющую, заставлявшую понять, почему за этим юношей уже сейчас готовы идти люди. А теперь этот самый юноша стоял перед ним в тени сада, и его глаза сияли не политическим расчетом, а неподдельным, почти детским счастьем.       И Мерлин, Гарри ведь, оказывается, скучал. Скучал, потому что впервые почти за три года провел так много времени вдали от Тома. И сейчас, стоя рядом с ним, он понимал, как сильно успел привыкнуть к этому человеку.       От Тома пахло огневиски и вечерней свежестью, в нем чувствовалась легкость и свобода, такая заразительная, что Гарри буквально ощущал её в себе, словно это он — выпускник, словно это ему вручили диплом, словно это он сдал ЖАБА по всем предметам на «Превосходно», словно это у него была впереди вся жизнь.       Том замер, и в его глазах, всегда таких расчетливых и холодных, вспыхнуло что-то неузнаваемое — темное, жадное, почти пугающее в своей интенсивности. Его взгляд скользнул по лицу Гарри, выискивая что-то — одобрение, сопротивление, он, вероятно, и сам не знал, что.       — Поздравляю, — Гарри сам не заметил, как раскрыл объятия, и Том шагнул в них без тени сомнения, — ты такой молодец! Хорошо, что ты смог вырваться ко мне.       — Спасибо, Гарри. Я, правда, не могу задержаться тут на весь вечер, но Абракас согласился прикрыть меня тут же, как только услышал, что меня ждешь ты, — Том не спешил разрывать объятий, не спешил отодвигаться, словно не было больше неловкости, словно между ними не пробегало непонятное напряжение, словно все было нормально.       Словно, словно, словно…       Слишком много этого слова было сегодня, слишком часто он говорил его себе.       Он не отстранялся, и Гарри не торопился отпускать его. В этом объятии не было прежней неловкости, того незримого напряжения, что витало между ними раньше. Была лишь странная, обманчивая иллюзия, будто всё между ними просто и понятно.       — У меня есть небольшой подарок для тебя, — Гарри выдохнул, пытаясь решиться на один из самых безумных поступков в его жизни, — не уверен, что это было бы уместно, не пойми меня неправильно, это просто подарок, ты не обязан ничего делать. Даже скорее не подарок, скорее предложение, в общем…       Том медленно отстранился, его взгляд упал на небольшую коробку в руках Гарри. Он взял её, приоткрыл крышку и на мгновение замер, увидев внутри два ключа и небольшую металлическую пластину.       — Это?..       — Ключи от моего дома, — Гарри смущенно улыбнулся, — мне показалось, что тебе понравилось там на каникулах. Можешь жить там сколько угодно, пока не захочешь уехать, конечно же. Найти жилье сразу после школы — та еще проблема. Там в коробке еще табличка с координатами аппарации, она действует еще и как Фиделиус. С ней защита тебя легко пропустит, а потом уже настроим все под тебя. Я не настаиваю, если что, — поспешно добавил Гарри, окончательно смущаясь.       — Я могу жить у тебя? — Том поднял на него взгляд, и по его лицу было невозможно понять, что он чувствует — шок, недоверие или что-то ещё.       — Сколько угодно, Том, — подтвердил Гарри, — я не всегда смогу составить тебе компанию, но, думаю, это явно лучше, чем срочно искать комнату.       — Я откладывал деньги весь год, писал втайне работы нерадивым студентам, — признался Том, забирая ключи и металлическую табличку, — их бы хватило на комнатушку в Лютном на месяц или два, но это… Я даже не знаю, что тебе сказать.       — Простого спасибо будет достаточно, — Гарри наслаждался этим простым диалогом, слишком давно их общение было картонным, — если ты согласен, то перемещайся в любое время, даже если меня не будет.       — Прости, — Том замолчал, но тут же решительно вскинул голову, — ты все еще мне нравишься, и как бы я ни старался игнорировать тебя, это не проходит. Я пытался переключиться, пытался отстраниться, но не могу. С Лесли все неправильно, я пытаюсь убедить себя, что мне кажется, но… Я думал, что нужно просто найти того, кто заинтересован во мне, кто хочет быть рядом, но я ничего не чувствую к ней. Даже интереса: она соратница, возможно подруга, но считать её кем-то большим не получается. Она хорошая и преданная, она готова ждать сколько угодно, готова буквально на все ради меня, но это не то. Она не та! — он смотрел Гарри прямо в глаза, пытаясь донести все то, что чувствовал, — она не ты и в этом вся проблема, Гарри.       Гарри вздохнул, не зная, как правильно поступить. Чувства Тома тревожили его. Это не была любовь, едва ли даже влюблённость, но эта навязчивая, почти болезненная привязанность была пугающей. Почему он стал для Тома такой навязчивой идеей, как их дружба зашла так далеко? И самое ужасное: он не мог отрицать, что в этих поцелуях было что-то, что заставляло его отвечать, что-то тёмное и манящее, от чего не хотелось отстраняться.       — Мы вернемся к этому разговору, хорошо? — Гарри не мог решить, что делать. Эти эмоции можно было бы использовать, они давали больше возможностей, но ему было физически больно так поступать. Было ли правильно использовать первую влюбленность, то самое светлое чувство, которое так много раз спасало его самого, было ли правильно просто игнорировать разрывающееся от боли сердце? — Я не говорю о том, что я подумаю над твоими чувствами и приму их, что отвечу тебе взаимностью, но поговорить нормально нам в любом случае пора.       Том не ответил. Он смотрел на Гарри побитым взглядом, который ковыряет каждую рану в сердце. Он не знал, почему не говорил твердое «нет», не знал, почему не отошел назад, почему мягко прижался к Тому.       Он знал лишь то, что эти мягкие губы ему физически необходимы.       Том целовал его мягко, почти робко, и в этой покорности было что-то, от чего Гарри хотелось выть. Он твердил себе, что не влюблен, но его тянуло к Тому с силой, которую он не мог объяснить. Он хочет отстраниться, хочет сказать, что это ошибка и они не должны этого делать, но внутри снова и снова что-то заставляет продолжить.       Он сам углубил поцелуй, чувствуя, как теряет вместе с этим что-то важное, что-то значимое и ценное. Это не поцелуй, это вспышка Авады: она неслась с невероятной скоростью, не оставляя шанса увернуться, на этот раз даже не давая ему и шанса выжить. Он прижимает Тома к себе, наслаждаясь ощущениями на грани, позволяя себе утонуть в чем-то настолько понятном и чарующем, в чем-то неправильном и греховном.       В голове был туман, он с каждой секундой контролировал себя все меньше, но при этом ощущал, что Том не против, что он готов подчиниться даже такому напору, что он наслаждался этим так же сильно.       Он запустил руки в волосы Тома, сжимая их достаточно сильно, чтобы понимать, что все реально, но все же не на столько, чтобы причинить боль. И этого до сих пор было недостаточно, он с трудом оторвался от губ парня, но лишь для того, чтобы прикусить тонкую кожу на шее Тома.       Это было идеально, чувствовать нежность кожи, слышать хриплое дыхание Тома, быть так близко, быть одним целым. Целовать-целовать-целовать, думать о касании, тут же его исполняя, не отказывая себе ни в чем.       Он чувствовал, как тело Тома отзывается на каждое прикосновение: сначала легкая дрожь, потом сдавленный вздох, когда его губы коснулись шеи. Гарри позволил зубам слегка сомкнуться на коже, и Том замер, его дыхание прервалось.       Мерлин, это было идеальным, пьянящим ощущением, ему до одури не хотелось заканчиваться этот момент.       Пальцы Тома впились в его спину, судорожно сминая ткань рубашки, но сам он оставался почти беззвучным. Лишь короткие, рваные выдохи, похожие на облегчение и мольбу одновременно, вырывались наружу, когда Гарри перемещался чуть ниже, к ключице, ощущая вкус его кожи и слыша, как сердце Тома колотится в унисон с его собственным.       Это была тихая капитуляция, выраженная не в словах, а в напряжении каждого мускула, в подавленных стонах, застрявших в сжатом горле, в том, как его тело изгибалось навстречу, даже когда разум, должно быть, кричал о сопротивлении. Гарри ловил эти обрывки звуков, эти содрогания, и они были для него ценнее любых трофеев… Он не целовал, а читал — считывал историю желания и запрета, она была написана на дрожащей коже, вписана в прерывистое дыхание. Пальцы Тома впивались в него с отчаянной силой, будто он одновременно боялся и быть оттолкнутым, и быть притянутым ещё ближе.       Воздух в укромном уголке сада, куда они отошли, был густым и сладким, Гарри чувствовал, как под его пальцами кожа Тома горит, как учащённо бьётся сердце, прижатое к его собственной груди. Каждый вздох, каждый сдавленный стон, который Том пытался заглушить, лишь подливал масла в огонь, пылавший в Гарри. Он чувствовал, как холодная надменность Тома тает под его прикосновениями, сменяясь покорной дрожью. И Гарри наслаждался этим разрушением, этой властью, этим ощущением, что он — единственный, кто видит Тома Риддла таким: беззащитным, жадным, отчаянным.       Он пьянел от каждого прикосновения, мысли путались, оставляя лишь ясное, всепоглощающее желание: быть ближе. Присвоить. Слить их воедино, чтобы ничто больше не могло их разъединить. Он углублял поцелуй, его руки скользили по спине Тома, впивались в его волосы, прижимали его так сильно, что, казалось, кости трещали. Сейчас он хотел этого, всей душой, всем своим существом он стремился к этому соединению, чувствуя его не просто желанным, а необходимым, как воздух.       И в этом ослепляющем порыве, в этом хаосе взаимного поглощения, его бедро случайно наткнулось на твёрдый, напряжённый бугор в складках мантии Тома.       И ничего.       Никакого ответного тока, никакого эха, его собственное тело, столь горячее в своих ласках, в своей ярости обладания, оставалось абсолютно, предательски холодным и спокойным ниже пояса.       Сначала ум его, отказываясь принимать эту невозможность, принялся лихорадочно выстраивать самые простые, самые земные объяснения: он решил, что это просто нервы, перегруженные до предела всем пережитым за день, за месяц, за всю войну, что тело, жившее в постоянном напряжении, сейчас не способно на столь тонкий отклик. Он попытался углубить поцелуй, вложив в него всю ярость и отчаяние, силой пытаясь вырвать у собственного тела хоть какую-то реакцию, но ничего не менялось.       Тогда он перешел к следующему оправданию, убеждая себя, что это лишь усталость, всепоглощающее истощение, естественный итог всего, через что ему пришлось пройти, и что стоит лишь немного подождать, дать себе время прийти в себя, как всё наладится само собой. Он провел рукой по спине Тома, пытаясь сосредоточиться на тактильных ощущениях: на горячей коже под пальцами, на игре напряженных мышц, на чем угодно, лишь бы отвлечься от леденящей пустоты внизу живота, но осознание нарастало, громкое и неумолимое, как набат, выбиваемый в его висках.       И тогда, как вспышка молнии в кромешной тьме, его сознание, отточенное годами борьбы с тёмной магией, с ужасающей, разбивающей сердце ясностью выдало ответ. Простой, чудовищный и неопровержимый.       Что, если это не я?       Что, если эта всепоглощающая жажда близости, это ощущение, что мы должны быть единым целым… что, если это не мои чувства?       Что, если это просто крестраж? Осколок его души во мне, тянущийся к своему хозяину?       Сердце Гарри не просто упало, оно разбилось вдребезги, и каждым осколком вонзилось ему в грудь. Всё, каждый порыв, каждый шёпот души, кричавший, что Том — его, что они связаны, что это судьба… всё это была ложь. Химия предательства. Не любовь, а магия. Не связь, а проклятие.       Гарри снова прикоснулся к его губам в последнем, отчаянном порыве, пытаясь обмануть саму природу вещей, но ничего не изменилось: огонь, пылавший в его крови, так и не смог растопить ледяное безразличие плоти, и эта раздвоенность терзала его изнутри, оставляя после себя лишь горький осадок осознания собственной неестественности.       Он медленно отстранился, делая глубокий, неровный вдох, пытаясь вернуть себе хоть подобие самообладания, и тихо произнес: «Прости», — и его голос прозвучал хрипло, но удивительно ровно, — «я не должен был позволять этому зайти так далеко».       Его рука сама потянулась к лицу Тома, и пальцы коснулись горячей, слегка влажной кожи, скользнув по щеке в жесте, который должен был казаться нежным, но на деле был лишь жалкой попыткой симулировать то, чего он больше не чувствовал, прикрыть пустоту, внезапно образовавшуюся между ними.       — Нам стоит остановиться, — тихо произнес Гарри, не решаясь оторваться первым.       Том отстранился на шаг, и в его глазах, еще секунду назад подернутых дымкой страсти, произошла стремительная, почти физически ощутимая перемена. Гарри видел, как по ним пробегает тень недоумения, за которой следует холодная, отточенная до блеска мысль, и всё это за мгновение до того, как его взгляд стал абсолютно непроницаемым. Он не выглядел обиженным или разгневанным — скорее, он напоминал шахматиста, неожиданно обнаружившего на доске новый, неучтенный элемент, требующий немедленного анализа и пересмотра всей стратегии.       Дыхание, еще не успевшее выровняться, он взял под контроль одним усилием воли, сделав его ровным и бесшумным. Пальцы, которые только что впивались в ткань мантии Гарри, мягко разжались и опустились вдоль тела, приняв безупречно нейтральное положение. Он отступил еще на полшага, восстанавливая дистанцию, и в этом движении не было ни резкости, ни бегства — лишь плавное, безмятежное возвращение в привычные берега собственного достоинства.       — До скорого, Гарри, — произнес он, и его голос прозвучал спокойно, даже тепло, но в этой теплоте не осталось и намека на недавнюю дрожь, на ту хрупкую уязвимость, что он на мгновение явил миру. Он слегка склонил голову в прощальном жесте, который мог бы сойти за учтивый, и развернулся, чтобы уйти.       Как только Том скрылся из виду, и эхо его шагов затихло в ночи, Гарри почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он прислонился к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание, но воздух не шёл в лёгкие. И вдруг его пронзило воспоминание: таким же точно образом он стоял, вжавшись спиной в мокрый кирпич разбомбленного дома где-то под Лондоном, и не мог вдохнуть, потому что в легких стояла вонь гари и смерти, а перед глазами плясали зеленые вспышки заклятий.       Тогда это длилось несколько секунд, ровно столько, чтобы прочистить горло сдавленным криком «Вперёд!» и сделать рывок. Сейчас нечем было крикнуть и некуда было бежать. Враг был внутри.       С тихим, яростным стоном он с силой ударил кулаком о стену. Боль, острая и чистая, пронзила его костяшки, но она была ничто по сравнению с той агонией, что разрывала его изнутри. Он снова ударил, и снова, пока кожа не содралась, и на камне не остались алые пятна. Физическая боль была благословенным отвлечением, единственным ощущением, которое он мог назвать своим.       «Не я, — прошептал он в темноту, и его голос сорвался. — Это был не я».       Мысли неслись вихрем, каждая — острее ножа. Мимолётные улыбки Тома, которые заставляли его сердце биться чаще. Редкие моменты тихого понимания между ними. Желание защитить его, оградить от опасности, даже от него самого. Было ли в этом что-то настоящее? Или каждый порыв, каждая искра симпатии были тщательно спланированной диверсией, частью магии крестража, вплетённой в саму ткань его души?       Его душа могла кричать о связи, но его тело, свободное от влияния осколка чужой души, молчало. Это было предательством на самом фундаментальном уровне — предательством собственного тела, которое отказывалось участвовать в лжи, навязанной его разуму.       — Крестраж, — прошипел он, сжимая окровавленные кулаки, — конечно же это крестраж.       Но даже сквозь это осознание пробивались воспоминания, которые казались слишком яркими, слишком личными, чтобы быть поддельными. Вспышка раздражения, когда Том проявлял своё высокомерие. Чувство гордости, когда он видел, как тот преодолевает своих демонов. Тёплое чувство спокойствия, когда они просто молча сидели вместе в библиотеке.       Что, если это не было чёрным и белым? Что, если крестраж не создавал чувства из ничего, а лишь усиливал то, что уже было? Искажал и направлял в нужное русло естественную человеческую привязанность, превращая её в нездоровую, всепоглощающую одержимость?       От этой мысли стало ещё больнее. Это означало, что где-то под слоем магического вмешательства всё ещё существовало нечто подлинное. Искажённое, изуродованное, но настоящее. Он ненавидел Тома за то, что тот сделал с ним, но, возможно, он также ненавидел его за то, что тот заставил его сомневаться в каждой своей эмоции, в каждом проявлении заботы.       Он больше не мог доверять себе. Каждое биение его сердца, каждая мысль о Томе отныне будет отравлена этим вопросом: «Это я? Или это он?»       Опустошение, нахлынувшее на него, было таким всепоглощающим, что он едва мог дышать. Он потерял не сколько Тома — он потерял себя. Потерял уверенность в собственных чувствах, в своей способности отличать правду от лжи в самом себе. Как он мог теперь жить, зная, что самая суть его может быть скомпрометирована, что его самыми сокровенными побуждениями может манипулировать осколок души того, кого он поклялся уничтожить?       Он медленно опустился на землю, прислонившись спиной к холодному камню. Слёзы, которых он не мог пролить, жгли ему глаза. Он был марионеткой в собственной жизни, а кукловодом была частичка Тома Риддла внутри него.       И самое ужасное заключалось в том, что даже сейчас, разрываясь от боли и предательства, он с тоской вспоминал тепло тела Тома, звук его смеха, блеск его глаз. Он ненавидел эту тоску, ненавидел себя за неё, но не мог её отрицать. Крестраж сделал своё дело слишком хорошо. Он вплелся в самые основы его существа, и теперь Гарри боялся, что вырвать его будет невозможно, не уничтожив при этом часть себя.       Мысль о крестраже отравляла его сознание. Он не был уверен. Не мог быть уверен. Магия редко бывала столь прямолинейной. Но эта догадка… она ложилась на произошедшее с ним слишком идеально, как ключ к замку. Она объясняла всё: навязчивую тягу, слепое желание, эту яростную потребность быть рядом, которая возникала вопреки всему здравому смыслу и даже вопреки очевидной физиологической правде его собственного тела.       Он поднял голову и уставился в тёмное небо между ветвями. Где-то там, за стенами Хогвартса, существовал мир, который он спас. Где-то там жили люди, чьи жизни он отстоял. А он сидел здесь, в саду, разбитый и опустошённый, потому что часть того, кого он победил, жила в нём самом и диктовала ему его чувства.       Это было извращённо. Это было невыносимо.       Но это… объясняло.