Наваждения

      Очень долго в одинокой, но совсем не скучной жизни Северуса Снейпа были только незабвенная любовь к Лили Поттер, в девичестве Эванс, и мучительное чувство вины перед нею же — этакие незыблемые константы всего его существования, если хотите.       После войны, чертовой змеи и больницы чувство вины немного уменьшилось, по крайней мере, больше не терзало его каждую минуту каждого дня, а любовь так и осталась прежней. Сильной, болезненной, иссушающей душу.       Всех любовниц, постоянных или случайных, он сравнивал со своим рыжеволосым эталоном, и ни одна из них, разумеется, до него не дотягивала. Да и как бы они смогли? Мало кому удалось бы посоревноваться с идеальной, давно умершей женщиной. Да и приз был, прямо скажем, так себе — саркастичный нелюдимый зельевар из темных подземелий, из которых он не перебрался даже после того, как снова стал директором.       Северуса такой расклад более чем устраивал: никто не покушался на его личную свободу, а претенденток на «просто потрахаться» он всегда находил без особого труда. Женщины почему-то находили его голос странно привлекательным. Снейп искренне не понимал их, но не пользоваться иногда этим знанием не мог: он все-таки был стопроцентным слизеринцем, сколько бы ныне покойный Дамблдор в свое время не твердил ему об обратном.       Снейпу, в принципе, все в наступившей после победы его жизни нравилось: и редкие встречи с нетребовательными женщинами с целью снять только физическое напряжение, и то, что рядом никто не выносит мозг (привет, Альбус, привет, Том, чтоб вас черти в аду жарили обоих!), и обязательный просмотр на ночь огрызка старой похищенной из дома пса колдографии, на которой молодая красивая Лили Поттер смеялась и хлопала в ладоши. Каждый вечер он внимательно смотрел на гладкое, без единого намека на морщинки — да и откуда им взяться в двадцать один-то год? — лицо, на сияющие зелеными изумрудами огромные глаза, на растянутый в счастливой улыбке смешливый рот. Просто смотрел и даже не думал о том, чтобы до себя в этот момент дотронуться — это было бы самым настоящим святотатством.       Итак, бывшие хозяева его никчемной жизни оба благополучно откинули копыта, у него снова достойная и приносящая неплохой доход работа, коллеги его уважают, а некоторые даже боятся и заискивают (противный Слизнорт!), и колдография любимой женщины лежит в ящике тумбочки — да что еще ему нужно? Разве этого недостаточно?       Какие-то смутные подозрения о том, что всего вышеперечисленного все-таки недостаточно, появились, когда он, словно сопливый пятикурсник, пялился из окна на загорелые ноги Грейнджер, но Снейп не придал тогда им особого значения. А что, ноги хорошие, длинные такие, почему бы не посмотреть? В конце концов, он обычный мужчина, и глаза ему еще не выкололи.       Второй звоночек прозвенел, когда Снейп застал молодую коллегу и по совместительству бывшую свою ученицу в магазинчике Джорджа Уизли, и этот факт ему почему-то страшно не понравился.       Ну, а окончательно понимание того, что беда пришла откуда не ждали, настигло его в конце октября, аккурат перед сном. Директор тогда взбил кулаком подушку, закрыл глаза и вдруг с ужасом осознал, что не доставал колдографию Лили из прикроватной тумбочки уже неделю, если не больше, предпочитая вместо этого прокручивать в уме очередную, порядком развеселившую его перепалку с Грейнджер и вспоминать, как смешно и деловито она хмурилась, доказывая очевидно важную только для нее ерунду.       От открытия этого — влюбился! На старости лет! И в кого? В девчонку малолетнюю! — на душе стало горько и противно. А еще очень стыдно и унизительно: ведь сохнуть по бесстрашной гриффиндорской красотке допустимо только семнадцатилетнему прыщавому юнцу, а никак не сорокалетнему суровому директору школы.       Снейп тогда полночи продумал и решил, что, наверное, все-таки это не страшно, ведь о его чувствах ни одна живая душа никогда не узнает.       А потом Гермиона Грейнджер поцеловала его на том лестничном пролете, и все его жизненные принципы и правила полетели радостно в тартарары. Потому что хотя внушать окружающим ужас и священный трепет, безусловно, увлекательно, но все же не идет ни в какое сравнение со сладостью поцелуя Грейнджер.       И Снейп решил дать им — нет, себе! — еще один шанс. Наплевав на косые взгляды коллег, учеников и возможное общественное порицание, стал открыто (ну, по крайней мере, не сильно скрываясь) жить с женщиной вдвое его моложе. И наконец-то почувствовал себя свободным, живым и просто до неприличия счастливым! И плевать на дурацкие споры со ставками, сплетни и осуждающий бубнеж портретов.       О своих чувствах они не говорили: Снейп для этого был слишком замкнутым и в принципе привык держать свои эмоции при себе, а Гермиона, наверное, просто стеснялась, но дело упрямо двигалось к покупке кольца и обсуждению количества гостей на свадебной церемонии (чем меньше, тем лучше). И даже идиотский спор Флитвика и МакГонагалл не вызывал раздражения, а только заставлял болеть все же за Филиуса. Ему, в конце концов, уже не двадцать, чтобы тянуть книзла за яйца и проверять свои чувства годами. Да и Гермиона, упоминая о дальнейших планах на жизнь, все чаще произносила «мы», «нам» и «неплохо бы повесить новые шторы и завести собаку».       Так что, когда случилась беда, Снейп уже вовсю чувствовал себя счастливо женатым человеком, и потому боль понимания была особенно сильной.       Когда-то давно, еще в прошлой жизни, группе отпетых хулиганов не понравилась дурацкая рубашка с оборочками на худеньком забитом мальчишке, и они решили доходчиво объяснить тому допустимые стандарты коуквортской моды начала семидесятых. Доходчиво — значит, кулаками.       Шансы красиво сразиться в неравном поединке и выйти оттуда победителем у юного Северуса были стопроцентно нулевыми, и первый же удар в солнечное сплетение вышиб из него дух и позорно отправил в нокаут.       Он лежал на мокрой грязной траве, смотрел на мутное желтое солнце, сквозь шум в ушах слышал злое улюлюканье толпы и считал секунды до следующего вздоха.       Тринадцать, четырнадцать…       Больно! Как же больно!       Девятнадцать, двадцать…       Рот открыт в беззвучном крике, глаза выпучены, как у мадагаскарской лягушки, ноги судорожно дергаются, а эти подонки беснуются вокруг него, поверженного и, кажется, умирающего. Ублюдки недоразвитые!       Двадцать шесть, двадцать семь…       Как же не хватает воздуха! Самого обычного, прозрачного, прекрасного воздуха! Как же хочется просто дышать!       Тридцать две, тридцать три…       И когда Северус уже почти смирился со своей ранней глупой смертью, его легкие наполнились чистым свежим замечательным воздухом.       Состояние его после жестокого признания Жюстины было слишком похоже на то, что он чувствовал после того давнего подлого удара: абсолютная невозможность полноценно вздохнуть и стучащие мерным набатом в мозгу секунды.       Двадцать секунд после того, как все рухнуло.       Тридцать секунд.       Минута.       Дыхание восстановилось, даже руки перестали мелко и противно дрожать, а вот понимание того, как ему дальше жить, так и не появилось.       Как жить теперь без ее тихого смеха, без ласковых рук и разбросанных по всем поверхностям книг, которые Грейнджер читала прямо-таки с невозможной скоростью. Как снова привыкнуть к тому, что ночью никто не стащит с тебя одеяло, чтобы завернуться в него, словно в теплый уютный кокон? Неужели возможно существовать в мире, где не будет рассыпавшихся по его подушке ее каштановых волос?       Черт, больно. Как же все-таки больно!       И против воли и здравого смысла уродливым черным пятном в его душе расползалась страшная, абсолютно иррациональная обида на нее, на Гермиону. Он прекрасно понимал, что девушка не виновата в том, что была околдована проклятым портретом, но ничего не мог с собой поделать. Потому что, когда наваждение спадет (не навсегда же оно?), она полюбит кого-то другого и снова будет счастлива, ну, может, разве что пожалеет о подаренной своему бывшему школьному учителю девственности и только, а ему снова жить и страдать по второй утраченной своей любви все оставшиеся годы.       Да твою же мать!       Снейп понял, что еще немного, и ноги его не удержат. Обошел письменный стол, сел в кресло директора, подчеркнув и без того стремительно увеличивающуюся между ними пропасть, сложил перед собой руки домиком и наконец впервые после откровений портрета поднял глаза на любимую (в сердце как будто иглу длиннющую вонзили) женщину. Та замерла под его тяжелым немигающим взглядом, как кролик перед удавом.       — Ты ни в чем не виновата, — тихо начал Снейп, противореча собственным несправедливым мыслям. — Я должен был понять, что не может молодая красивая девушка заинтересоваться кем-то, вроде меня, — тонкие губы дрогнули в горькой усмешке, и Гермиона мигом отмерла.       — Северус, ты же это несерьезно, да? — ее голос звенел от обиды и возмущения. — Ты поверил этой мерзкой картинке?       — Но-но-но, я бы попросила, — еле слышно забухтела Жюстина из перевернутого лицом вниз портрета.       Гермиона зло топнула ногой и свалила на обратную сторону картины стоявшую на столе стопку книг. Жюстина некоторое время деланно похрипела, потом затихла. Снейп, бесстрастно понаблюдав за разборками бывших соседок, снова заговорил:       — Слишком много совпадений, Гермиона. Трелони с чертовым Кэрроу… Знала бы ты, как она боялась его в тот год, когда вы по лесам бегали, а я был директором. Не могла она влюбиться в него по своей воле, да еще из-за обычной переписки. Не уверен, что этот придурок писать-то умеет.       Гермиона слабо улыбнулась этому подобию шутки, а Снейп продолжал безжалостно:       — Монтгомери с Одли. Тут даже говорить не о чем, ты сама видела этих двоих. Просто красавица и чудовище в отдельно взятой школе, — совсем невесело рассмеялся Снейп, а Гермиона сжала руки в кулаки, больно-больно вонзив длинные ногти в мягкую ладонь, чтобы банально не сорваться, не выхватить палочку и не выпустить в него заклятие позаковыристее. Потому что ее любимый мужчина нес такую несусветную чушь, которую и представить-то даже невозможно!       — Ну и мы с тобой, — подвел неутешительный итог околдованных парочек Снейп. — Тоже красавица, тоже чудовище. Правда, в нашем с тобой случае чудовище еще и старое…       — Немедленно замолчи! Просто замолчи! — зашипела Гермиона и все-таки направила на него палочку. — Силенцио!       Снейп устало и как бы между прочим отбил заклинание.       — Глупо, Гермиона, — прокомментировал он. — Ты же прекрасно понимаешь, что я прав.       — Нет, не прав, — упрямо вздернула подбородок вверх Гермиона. — Не могла Жюстина и мне что-то внушить, я точно знаю. Это просто невозможно.       Снейп обреченно вздохнул, потер лоб, словно пытаясь разгладить глубокую складку между бровями, и сердце Гермионы заколотилось от вмиг нахлынувшей нежности к этому закрытому суровому человеку.       Как? Как ее чувства к нему, такие безграничные, всепоглощающие, могут быть всего лишь чьим-то внушением? Неужели такое вообще возможно?       — Ты что, хочешь со мной расстаться? — с ужасом спросила Гермиона, вдруг сообразив, к чему он ведет.       — Не хочу, — покачал головой он и, прежде чем девушка успела облегченно выдохнуть, добавил неумолимо: — Но мы должны взять паузу. По крайней мере, пока не разберемся с этим чертовым внушением.       — Да ты с ума сошел! — воскликнула шокированная Гермиона, которую еще никто и никогда не бросал (глупый Рон на шестом курсе не в счет). И что это за бред про паузу в отношениях? Было обидно и очень-очень больно, и, вот правда, без этого опыта она вполне могла бы обойтись.       — Гермиона, — медленно и терпеливо начал объяснять Снейп очевидные, видимо, только ему вещи, — я бы мог жить с этим, но для тебя этого не хочу. Не хочу, чтобы однажды утром ты проснулась и поняла, что потратила лучшие годы жизни на старика, чувства к которому даже не были настоящими.       — Но они настоящие, Северус! — вскричала Гермиона, которой было уже наплевать на то, что выглядит она откровенно жалко: в носу противно хлюпает, а горячие слезы проложили свои мокрые дорожки на ее щеках. Пофиг на все, абсолютно пофиг! Лишь бы любимый мужчина наконец одумался и перестал говорить эти страшные жестокие слова. — Я же тебя лю…       — Замолчи! — Снейп, не выдержав, хлопнул рукой по столешнице и резко встал. Угрожающе надвинулся на плачущую испуганную девушку. Потому что, если она сейчас произнесет слова, которые никто и никогда ему не говорил, а потом, после того как наваждение рассеется, заберет их обратно, он точно сломается. Вот просто рассыплется на кусочки и больше никогда уже себя не соберет.       — Северус… — надтреснутым, прерывающимся голосом снова начала девушка, но Снейп, осененный внезапной мыслью, быстро ее перебил.       — Я могу посмотреть, — внешне абсолютно спокойно, хотя внутри от волнения все трепетало и вибрировало, проговорил он и вскинул палочку, не дожидаясь даже ее согласия.       — Посмотреть? Но как? — вытаращила глаза Гермиона и вдруг все поняла. — Нет! Нет! Я не хочу!       Но Снейпа было уже не остановить. Желание докопаться до правды, выяснить истинную природу ее чувств к нему стало непреодолимым, каким-то отчаянно необходимым, и громовое «Легиллименс» заглушило безнадежные протесты девушки.       Все эти треволнения, видимо, всерьез выбили из колеи обычно такую сдержанную собранную Гермиону, потому что неожиданно для самого себя Снейп очутился в эпицентре бушующего торнадо из мыслей, чувств и обрывков воспоминаний. Он ожидал, что ее разум будет похож на библиотеку, в которой царят строгий порядок и четкая, интуитивно понятная система поиска информации, и потому вихрь образов, немилосердно сбивающий с ног, вызвал лишь страх и желание поскорее покинуть это негостеприимное место, куда, откровенно говоря, его и не звали.       «Не хочу! Не надо!» — кричало сознание любимой женщины, но Снейп не смог заставить себя выполнить ее желание.       Он смело сдвинулся из относительно спокойного эпицентра бури в сторону, и неожиданно все вокруг замерло. Образы зависли в пространстве ожившими картинами, напоминающими ему экраны магловских телевизоров, на которых беспрерывно транслировались сцены из жизни Гермионы.       Вот она, смешная кудрявая крошка лет пяти-шести, не больше, тянется к слишком высокой для нее полке, и стоявшая на ней книга с изображенными на обложке мальчиком и медвежонком впрыгивает прямо в ее маленькую руку. Девчушка счастливо и заливисто смеется.       Вот на пороге чистого уютного дома мужчина здоровается с высокой статной женщиной в остроконечной шляпе, а девочка с непривычно серьезным для одиннадцатилетнего ребенка взглядом внимательно за ними наблюдает.       А вот и он, сам Снейп. Стоит посреди разгромленного туалета, хмурит брови и, презрительно искривив тонкие губы, слушает, как испуганная мокрая ученица нагло врет своим преподавателям.       Так, это все, конечно, занимательно, но не то! Совсем не то!       Снейп стремительно зашагал по этой импровизированной галерее мыслей и воспоминаний и очень скоро нашел то, что искал.       Красивая черноволосая женщина в портрете с хитрым прищуром в глазах предлагает смущенной и шокированной девушке соблазнить своего начальника и размышляет вслух о размере его члена.       Ого, это уже интересно.       Снейп делает шаг к следующему воспоминанию.       Гермиона снова стоит перед портретом коварной колдуньи и сердито выговаривает ей, что та с нею что-то сделала, раз она не может перестать думать о нем, о Северусе Снейпе!       Развешанные прямо в воздухе картины замерцали, зарябили, словно хозяйке воспоминаний особенно не понравилось, что он подсмотрел именно этот эпизод.       Снейп, который уже и так все понял, намеревался уходить, как вдруг следующая картина привлекла его внимание.       Приятная высокая женщина с немного крупноватыми зубами, явно мать Гермионы, смеясь, придвигает к дочери миску с ярко-оранжевыми овощами, а та недовольно на них косится.       — Ну тогда в чем же дело? Замуж собралась?       — Мам, мне очень нравится один человек, — говорит Гермиона, старательно пряча глаза. — Но он старше меня…       — …у него какое-нибудь причудливое имя, как у половины твоих знакомых? — подмигивает женщина.       — Нет, вовсе нет. Его зовут Роберт, — отвечает Гермиона громко. — Роберт Элмерз!       Че-е-ерт!       Черт! Черт! Черт!       «Северус, не надо!» — слышит он слабый, доносящийся как будто из-под толщи воды голос Дамблдора.       Он-то здесь откуда?       «Северус, пожалуйста… Мне больно…» — а это уже Гермиона. Не Гермиона из ее же воспоминаний, а реальная Гермиона. Перепуганная, дрожащая и умоляющая его остановиться.       Снейп тут же вывалился из сознания девушки и с ужасом обнаружил ее, стоявшую перед ним на коленях, задыхающуюся от слез и сжимающую раскалывающуюся от боли голову обеими руками.       Отвыкший от использования принудительной, практически карательной, легиллименции Снейп уже позабыл, как тяжело переносить ее человеку, на которого эта сила направлена. Какой разрушительной может быть боль от бесцеремонного вторжения в разум, и как долго потом нужно восстанавливаться после этого. Как он мог забыть, как? И как посмел применить варварскую экзекуцию, которой Темный Лорд обожал подвергать своих врагов и не только врагов, к любимой женщине? Да что с ним вообще такое?!       — Гермиона! — он кинулся к ней, но девушка, безудержно и как-то по-детски отчаянно всхлипывая, оттолкнула его протянутую руку, поднялась с колен и, шатаясь, вышла из кабинета.       — Северус, мальчик мой, что же ты наделал? — в нарисованных глазах вернувшегося в свой портрет Альбуса Дамблдора блестели слезы неподдельного сожаления.       А Снейп, почувствовав, что ноги его уже не держат, сполз по стене вниз, уселся прямо на твердый холодный пол и закрыл лицо руками.