Наваждения

      Сивилла Трелони была, пожалуй, самой темной лошадкой среди околдованных портретом женщин, а потому директор решил начать с нее. Как та поведет себя во время откровенного разговора с элементами разоблачения, Снейп даже предположить не мог и на всякий случай, поднявшись в башню прорицаний, дальновидно стиснул в руке палочку.       Пред черными очами директора предстала чУдная картина — разномастные сундуки и чемоданы были свалены в большую неаккуратную кучу прямо посреди учебного класса. Видимо, кое-кому не терпится упорхнуть в объятия к новоиспеченному, чтоб его гиппогрифы затоптали, жениху. Почему сборы проходят не в личных апартаментах преподавательницы, а на рабочем месте, Снейп понял, когда увидел в руках Сивиллы большую вычурную клетку, в которую она безуспешно пыталась заманить попугая Птенчика.       Налицо была наглая попытка незаконного присвоения казенного имущества в виде методического живого пособия, купленного, между прочим, на средства школы, но у Снейпа после всех треволнений ночи и прошедшего в алкогольном угаре утра не оставалось сил даже возмутиться такой беспардонностью. И потому он просто молчал, наблюдая, как блаженная прорицательница скачет под люстрой, на которой гордо восседал Птенчик.       — Лети ко мне! Лети ко мне, мой хороший! — приговаривала Сивилла, гостеприимно распахнув дверцу клетки.       — Нехор-р-рошо! Нехор-р-рошо! — орал ей в ответ попугай, этими абсолютно справедливыми словами оправдывая каждый вложенный в него кнат.       «Видимо, хочет сказать, что нехорошо брать без спроса чужие вещи. Вот ведь умная птичка!» — умилился Снейп и негромко кашлянул, решив обозначить свое присутствие.       Трелони в панике обернулась, глаза ее виновато забегали.       — А, Северус, это ты, — растерянно пробормотала она и быстрым движением сбросила с плеч свою цветастую шаль, прикрывая ею корзинку с заботливо уложенными в ней хрустальными шарами.       Снейп закатил глаза. Было не совсем понятно, на ком именно на холодном безлюдном острове Трелони планирует оттачивать свое прорицательское мастерство, но то, что вороватая шарлатанка собралась утащить с собой практически весь реквизит, было видно невооруженным глазом.       Впрочем, Снейпу было не до уголовных наклонностей своей коллеги, сейчас его занимали гораздо более важные вещи.       — Сивилла, сядь, — твердо заявил он и, первым подавая пример, уселся прямо на один из этих дурацких неудобных столиков, за которыми ученики так часто клевали носом во время уроков прорицаний.       Трелони заметно насторожилась, но покорно села напротив.       — Сивилла, — очень серьезно начал Снейп, не сводя с прорицательницы внимательного взгляда, — нам нужно поговорить       Трелони несмело кивнула, а директор четко, кратко и безжалостно рассказал ей о своих подозрениях относительно внезапно вспыхнувших чувств к опасному политзаключенному и участии во всей этой странной истории загадочной женщины из непонятно откуда взявшегося портрета. О своих личных бедах и переживаниях, конечно, умолчал. Да и проведя в замке больше половины жизни и помня о том, с какой скоростью тут распространяются сплетни и слухи, понимал, что Сивилла, если пока еще не в курсе, что между директором и молодой преподавательницей пробежала кошка, то к ужину все равно все узнает. Что время-то тратить? Тем более что ни сочувствие, ни жалость ему на хрен не сдались. Разобраться бы поскорее со всеми этими ненароком влюбленными женщинами (сердце снова заныло — Гермиона!) и заползти обратно в свою нору зализывать раны — вот чего более всего желал сейчас Северус Снейп.       К огромному удивлению директора и несказанному его облегчению Сивилла рассказом прониклась и легко согласилась на легиллименцию. Учитывая вчерашнюю некрасивую сцену в его кабинете (это было только вчера? Немыслимо! Как будто полжизни прошло!), поведение влюбленной прорицательницы было более чем неожиданным, но до чего ж хорошо, что не нужно снова объяснять прописные истины еще одной упертой женщине.       — Я сама уже не понимаю, что со мной происходит, Северус, — всхлипывая, объяснила свое быстрое отступничество Трелони. — Иногда вспоминаю тот год, когда Амикус с сестрой тут зверствовали, и сама себе удивляюсь: ну как я могла его полюбить? Как?       Снейп дернул губы в быстрой формальной улыбке и не мешкая погрузился в разум прорицательницы, пока та не передумала.       Вопреки ожиданиям, никакого хаоса, присущего стилю жизни эксцентричной коллеги, в нем не было. Наоборот, наполненные похожими на завихрения молочно-белого тумана хрустальные шары были аккуратно разложены на полках и разве что не пронумерованы. Было удивительно комфортно находиться в ее разуме, и Снейп не в первый раз подумал, что женщина эта не так проста, как кажется. А может, дело в том, что сознание Сивилла открыла добровольно и даже с некоторой долей благодарности, в отличие от той же Гермионы, которая утром чуть ли не в истерике билась, не желая впускать легиллимента в свою голову.       Долго блуждать между стеллажами с шарами Северусу не пришлось. Трелони сама показала ему нужные воспоминания, подсветив немного сферы. Снейп не стал усложнять себе задачу дополнительными поисками и тут же за них схватился. И да, там было то, чего он ожидал: красивая темноволосая женщина, скромно занявшая угол картины с храпящим в ней Нострадамусом, который за земную свою жизнь так много всего напророчил, что выполнил план на века вперед, и теперь в, так сказать, портретном виде чаще спал, чем бодрствовал. Чем и не преминула воспользоваться коварная Жюстина, которая, кстати, Трелони почему-то представилась Сюзанной. Снейп не стал останавливаться на этом, справедливо рассудив, что на фоне остальных проделок зловредного портрета представление чужим именем вообще внимания не заслуживает.       От прикосновения воспоминание в шаре замерцало, забурлило сильнее, и перед глазами Снейпа предстала сцена, в которой Жюстина-Сюзанна мягко, вкрадчиво, но при этом очень настойчиво доказывает застывшей перед ней с открытым ртом Трелони, что Амикус Кэрроу — самый прекрасный мужчина на свете, и лучшего жениха ей в жизни не найти. При этом зеленые с поволокой глаза нарисованной красотки, не отрываясь, следили за кивающей в такт словам, словно китайский болванчик, явно зачарованной прорицательницей.       Снейп тяжело вздохнул: все-таки одно дело слышать об этом проклятом внушении, а другое — видеть его действие практически наяву. Потом он просто разжал руки, и шар-воспоминание ухнул вниз и совершенно бесшумно разбился. Белая туманная дымка с легко угадываемыми в ней образами Жюстины и Сивиллы некоторое время повисела в пространстве, а затем безвозвратно растаяла.       Проблема с собравшейся замуж Трелони решилась хоть и радикально (нет воспоминания о внушении — нет влюбленности), но на удивление быстро, и минут десять спустя ошарашенная Сивилла совершенно искренне благодарила директора за помощь, одновременно ужасаясь своим недавним намерением поселиться черт знает где, на холодном Мерлином забытом острове, в компании с мужем-рецидивистом.       — Северус, Северус, да что же это такое? — растерянно шептала она, хватая его за руки. — Да как же так?       Снейп молча отдирал ее цепкие пальцы от рукава своей мантии, совершенно точно не собираясь ни утешать, ни сочувствовать чокнутой коллеге. У него небось и своих бед навалом. По крайней мере, Сивилла со своей дурацкой влюбленностью не успела натворить ничего непоправимого, не то что они с Грейнджер. Отделалась легким испугом, так сказать.       Много сил эта мягкая несложная легиллименция не отняла, и потому Снейп, ловко увернувшись от благодарственных объятий прорицательницы, поспешил в Больничное крыло. По его подсчетам едва не отъехавшую на тот свет Роуз Монтгомери не должны были выписать, да и Поппи всегда была еще той перестраховщицей. Дня три девчонке в палате валяться, не меньше.       На фоне кипенно-белого постельного белья лицо когтевранки элегантно отсвечивало фирменной слизеринской зеленцой. Несмотря на многочисленные, вливаемые в девушку доброй мадам Помфри восстанавливающие зелья, наркотик продолжал отравлять ее организм. Ну какой же все-таки дебил этот Одли! Нужно полюбопытствовать, что там Слизнорт вывел ему за полугодие по зельеварению, а заодно и приложить максимум усилий, чтобы экзамен по вышеупомянутой дисциплине был этим придурком благополучно завален.       Роуз смотрела на него исподлобья: визит хмурого и недовольного директора ее порядком встревожил.       — Мы с Нейтом не сделали ничего плохого! — не дожидаясь неминуемой выволочки, дерзко пошла она на опережение.       — Да-да, я помню, — устало кивнул Снейп, старательно отгоняя от себя воспоминания о полураздетых подростках и расставленных по всему полу свечах.       Строить из себя блюстителя морали и нравственности директору было недосуг и претило в принципе (где он, а где нравственность? Смешно, право слово!), и потому он быстро изложил изумленной Роуз суть проблемы и так же быстро предложил решение. Та ненадолго задумалась, потом все же согласилась, но попросила позвать в свидетели сего процесса Флитвика и МакГонагалл.       «Боится», — понял Снейп, но, равнодушно пожав плечами, все же послал патронус коллегам.       Легкая серебристая лань, изящно перестукивая копытцами, умчалась прочь. Снейп проводил ее задумчивым взглядом. Хоть что-то в его жизни стабильно. Лань эта, Лили… хотя нет! Сердце больше не болит и не екает при виде призрачного грациозного животного, теперь для боли есть другие, более актуальные, причины.       Пока коллеги, по всей видимости, весьма неторопливо плелись в Больничное крыло, Снейп отдыхал, откинувшись на стуле и прикрыв глаза. Нервно заламывающая руки и поминутно вздыхающая Роуз отвлекала его от этого занятия, но делать девушке замечание директор не стал.       Девочка боится — это правильно, это нормально. Сеанс легиллименции, пусть даже и добровольный, не слишком приятен, а уж если его проводит человек с такой отвратительной репутацией, как у него, то и подавно.       Наконец дверь распахнулась, в палату ввалились явно недоумевающие, зачем их сюда позвали, Флитвик с МакГонагалл, и Снейп, желающий поскорее закончить весь этот фарс, вскинул палочку.       — Легиллименс!       Роуз трусливо пискнула, но без сопротивления впустила директора в свой разум. Здесь Снейпу пришлось повозиться чуть дольше, чем час назад с Трелони, потому что увлеченная первыми серьезными отношениями Роуз не слишком хорошо помнила, когда именно впервые встретила Жюстину-Сюзанну. Но директор теперь точно знал, кого искать, и спустя несколько томительных минут, во время которых испуганная Роуз дрожала, словно осиновый лист, а мадам Помфри трагическим шепотом объясняла учителям, что собственно тут происходит, директор нашел нужное воспоминание.       На этот раз пронырливая Жюстина обосновалась в картине со смешным низеньким рыцарем в средневековых доспехах. Коротышка расфуфыренным павлином прохаживался по зеленой лужайке, бросая томные взгляды на прекрасную гостью, пока та ласковым голоском внушала стройной и красивой старшекурснице мнимую влюбленность в забитого паренька. Вот ведь зараза!       Снейп не стал церемониться и просто порвал воспоминания в клочья — в разуме когтевранки Роуз они предстали в виде многочисленных пергаментов.       Успев мельком подумать, что было очень странно не увидеть таких пергаментов в разуме заучки Гермионы Грейнджер, Снейп осторожно покинул сознание ученицы. Чувствуя себя абсолютно опустошенным, встал и вышел из Больничного крыла, проигнорировав встревоженные расспросы Минервы МакГонагалл. Та проводила директора сочувствующим взглядом, но препятствовать его уходу не стала.       Смертельная усталость разлилась по всему его телу, невыносимой тяжестью сковала мышцы (два практически подряд сеанса легиллименции — это вам не шутки! Это Воландеморт мог так развлекаться часами, словно бы даже черпая энергию из страданий подопытного, а ему, увы, до Темного Лорда далеко), и больше всего хотелось завалиться в свои подземелья и просто тупо заснуть, но не пойти сейчас к ней, к любимой своей женщине, которую так сильно утром обидел, он не мог.       Несмотря на позднее время — было уже около полуночи — Гермиона открыла после первого же стука. Как будто ждала.       Карие глаза ее были абсолютно сухими, но большие темные круги под ними указывали на то, что девушка все же плакала. Много и долго. Уголки бледных искусанных губ страдальчески опустились вниз, но пальцы сжимали палочку весьма решительно.       Сердце снова предательски заныло: еще вчера они засыпали в одной постели, а сегодня снова так невозможно далеки друг от друга, и судорожно сжатая в ее руке палочка — лишнее тому подтверждение.       — Здравствуй, Гермиона. Не прогонишь? — тихим, чуть хрипловатым голосом спросил Снейп, не делая даже попытки войти, готовый тут же отступить, если девушка не захочет с ним разговаривать.       Гермиона, может, и рада была гордо указать Снейпу на дверь, но влюбленное ее сердечко при виде мужчины, хмурого, усталого, бесконечно любимого, забилось, затрепетало в груди, и все утренние обиды потускнели в памяти и утратили былую силу. Мгновенно забылись адская боль и горечь недоверия, важно было только то, что вот он здесь, рядом. Пришел к ней, наплевав на собственные принципы и сомнения.       — Н-н-нет, проходи… те, — ну, радостно бросаться мужчине на шею она, конечно, не собирается, все-таки утром он сделал ей слишком больно. Как морально, так и физически.       Не отрывая пристального взгляда от бледного лица девушки, Снейп шагнул в комнату, наступая прямо на нее. Нервно сглотнув, Гермиона сделала полшага назад. Но уйти не успела, потому что Северус, горько усмехнувшись и бросив тихое «Да пошло оно все к черту!», выбросил вперед руку, притянул хрупкую фигурку девушки к себе, обнял крепко, сильно, даже больно.       Гермиона тихо ойкнула, попыталась было отстраниться, но быстро сдалась. Как можно сопротивляться и строить из себя разобиженную недотрогу, когда так сильно любишь? Слезы облегчения обожгли глаза, руки проворно забрались под мантию, мертвой хваткой вцепились в жесткую ткань сюртука.       А Снейп, понимая, что ведет себя совершенно неправильно — не за этим он сюда пришел — покрывал быстрыми, жалящими, будто ворованными поцелуями кудрявый затылок, правое ушко, висок, почему-то мокрую щеку и шептал сбивчиво, как будто пьяно:       — Прости, прости меня… девочка моя. Я мудак, я сволочь… Прости.       Сотрясаясь всем своим телом от странной смеси быстро затухающей в ней обиды и накатившего горячей волной облегчения, Гермиона тихонько всхлипывала и бормотала куда-то ему в подмышку:       — Зачем ты это сделал? Зачем? Я же просила… Мне было так больно и так страшно.       Снейп в бессильной ярости на самого себя заскрежетал зубами, задышал тяжело и часто. Нет, он не просто мудак и сволочь, он мразь пожирательская, вот он кто! Достойный преемник Темного Лорда, чего уж там.       — Прости, прости… — повторял он, с сожалением думая о том, что сам бы никогда не простил такое. И Лили бы не простила. И никто бы не простил.       Почти физически ощущая, как с жалобным треском продолжает разрушаться его счастье, выстраданное, незаслуженное, но к которому он так привык за эти беспечные месяцы, которое так не хочется отпускать, он еще крепче прижал Гермиону к себе и признался тихо:       — Я видел это гребаное внушение в воспоминаниях Трелони и мисс Монтгомери.       Ну а что? Он должен был ей это сказать. В конце концов, именно за этим он сюда и пришел.       Гермиона застыла в его объятиях, практически окаменела. Еще секунду назад была мягкая и податливая, а сейчас как будто статую гранитную обнимаешь.       — И что ты сделал? — спокойно, как будто даже равнодушно поинтересовалась она, не делая попытки отстраниться от мужчины, но и не цепляясь больше так отчаянно за его одежду.       — Убрал воспоминания. Заблокировал их, — глухо проговорил Снейп прямо в копну пушистых каштановых волос. Потом попробовал пошутить: — Нет воспоминаний — нет любви — нет проблем.       Неудачно. Очень неудачно.       Гермиона закусила губу.       — Разреши мне посмотреть, — попросил Снейп.       Ощутив во рту странный солоноватый привкус, почему-то навевающий воспоминания о старинных медных монетах, которые всю жизнь собирал ее дедушка, Гермиона с удивлением поняла, что прокусила губу насквозь, до крови.       Острая боль отрезвила, привела в чувство, заставила собраться.       Вот так вот, значит, просто, Северус Снейп? Вот что ты предлагаешь? Забрать воспоминание о самой любви и все, проблема решена?       А как ей жить потом без этой любви, ты не подумал? Уже не любя, вспоминать, как целовала твою покрытую шрамами шею, и ощущать лишь брезгливость и недоумение? Вспоминать, как доставляла тебе удовольствие, вбирая ртом напряженную мужскую плоть, и потом слизывала твое семя до последней капли — и испытывать ужас? Вспоминать, как ты брал ее на всех-всех поверхностях в этой вот самой комнате, а она, содрогаясь от оргазма, кричала твое имя — и сгорать от стыда? Да пошел ты на хрен, Северус Снейп, легиллимент херов!       И Гермиона, убрав руки с его талии, нащупала в кармане халата свою палочку.       — Гермиона? — позвал Снейп, почувствовав, что девушка отстраняется. — Что скажешь?       Гермиона, больше не медля ни секунды, сделала шаг назад и взяла Снейпа на прицел.       — Я скажу, что если еще раз ты попытаешься залезть в мою голову, то очень сильно пожалеешь об этом, Северус, — отчеканила она, бешено сверкая глазами.       Он предполагал, что Грейнджер так просто не сдастся, потому и оставил ее напоследок, но сейчас этот безрассудный, по-гриффиндорски глупый поступок вызвал лишь злость и раздражение. Можно подумать, ему так уж хочется, чтобы девчонка его разлюбила! Почему такое всегда происходит в его окаянной жизни: каждый раз, когда стремишься кому-то помочь, тебе вставляют палки в колеса и объявляют врагом народа! Причем, это делают те самые люди, помочь которым ты и пытаешься.       — Знаешь, что, Грейнджер, — зашипел Снейп злобно, — иногда мне кажется, что вместе с этой проклятой влюбленностью та сука внушила тебе и непроходимую глупость!       Проклятой влюбленностью?! Гермиона задохнулась от возмущения и тут же полезла в атаку.       — Знаешь, что, Северус Снейп, — в тон ему ядовито заявила она, — иди ты к черту, вот что! — От с трудом сдерживаемого бешенства волосы ее начали искрить и потрескивать — все это было очень похоже на неконтролируемый выброс магии, обычно свойственный лишь маленьким детям, и Снейп на всякий случай стал отступать к двери. Хотя и не мог не отметить, насколько девушка хороша в гневе.       — Иди и продолжай дальше строить из себя героя, Северус! — наступала на него рассерженная девушка. — Какой благородный тут нашелся! Совсем как Гарри, блин! — вот тут Снейп по-настоящему оскорбился. — Только знаешь, что я тебе скажу, Северус? Когда ты наконец поймешь, что был не прав, и придешь ко мне, я прощу тебя, так и знай! Потому что я тебе не какая-нибудь там Лили Эванс и не буду разрушать все из-за дурацкой гордости! Потому что я люблю тебя и не позволю тебе нас разлучить! А сейчас уходи, иначе, клянусь Мерлином, я прокляну тебя, Северус Снейп! — рявкнула напоследок Гермиона, до невозможности красивая в своем неукротимом гневе, и закрыла дверь прямо перед его носом.