траурная элегия

белизной стирать своё ничем неизлечимое прошлое; заклеивать пластырями, словно скотчем, покалеченную нескончаемыми утратами душу; безнадёжно разлетаться сухими листьями по ветру, далее — ничтожно разлагаться. лучшее из лучших — бежать со всех ног, бежать без оглядки к океану. минджон оставляет на пожелтевшей бумаге сухие, безжизненные строчки, томно вздыхает, кашляет, написанное перечеркивает (верна себе), — ругается, линзы очков потирает. заметно отросшие тёмные корни пепельно-блондинистых волос целиком и полностью оказываются во власти слабых лучей закатного светила. по телу её белое сухое разливается густым и свежим мёдом: утомительно, сладостно. завтрашний день стоит костью в горле: она учится жить заново. мысли, что который год не покидают её голову, с треском ломают череп, вслед за ним — шейные позвонки, далее — рёбра, позвоночник, конечности и всё остальное. в конце тело, как и душа, в принципе, — безысходно обречено на вечное горе. но минджон не желает себе ни гибели, ни мучений, ни боли. пережившая немало несчастий душа её, тесно переплетенная с больным сердцем, мирно покоится в хрупком, до посинения уст прекрасном теле. на письменном столе хаос: старые дедушкины книги вперемешку с собственными переломанными текстами, выцветший семейный фотоальбом и разбухшие от дождевой воды сигареты. она — неудавшаяся писательница. написанные некогда стихи сожжены; тексты — спрятаны: тут особо и не похвастаешь. работ, что могли бы доставить хоть малейшее удовлетворение, нет. перфекционист или личность с психическим расстройством? смотрит в календарь — первое января. за окном сырая калифорнийская зима: слякоть да и только. / на санта-монике сейчас прохладно — около десяти по цельсию. солнечно. на минджон из одежды вязаный свитер цвета латте, белые клетчатые брюки; в руках — потрёпанная чёрная сумка, с любовью хранящая в себе черновики и неразлучную пару карандашей. истоптанный в порох песок цвета молочного шоколада любезно хрустит под ногами минджон, зазывая к холодной воде, что плещет сегодня у безлюдного берега. расположившись поудобнее под белым зонтом на одиноком шезлонге, она с едва ли уловимым огоньком в глазах ловит усталым взглядом корабли на морском горизонте. вокруг — спящий пляж, вокруг — прохлада, вокруг — совершенно ни души. ничего стоящего не пишется: вдохновения нет по-прежнему — она вновь к чертям перечеркивает строчки, написанные безобразным, на скорую руку почерком. закуривает. склонив голову, заливается слезами. «прощай, свободная стихия! в последний раз передо мной…» минджон будто на атомы от неожиданности расщепляется, ведь совсем недалеко от себя она слышит ни капли незнакомый женский голос, ярко восклицающий на её родном корейском строчки хорошо известных ей стихов. и голос точно ореховый, прямо с медовой пропиткой, бархатистый. и вправду: таким только стихи читать да песни петь, — на долю секунды ловит себя на мысли потрясённая минджон. она покидает укрытие — одинокий шезлонг под белым зонтом, после — направо-налево оглядывается, слёзы тыльной стороной ладони покрасневших щёк вытирает. вокруг тишина: женский голос стих. отдалённо слышится лишь властный, почти оглушающий шум прибоя. она думает, что с писательством скорее с ума сойдешь, нежели достигнешь желаемого. с этим пора кончать.