кровавый

«Теория естественного отбора учит, что в борьбе побеждает наиболее приспособленный. Это не значит: ни лучший, ни сильнейший, ни совершеннейший,— только приспособленный»

Его жизнь – борьба. Борьба, которая день ото дня всё тяжелее и тяжелее, которая даётся ему болью, стиснутыми зубами и сжатыми кулаками. Которая даётся ему с непосильным трудом. Вокруг – иссушенная красная земля, вобравшая в себя пот, слезы и кровь. Она полотно для хищников, что создают когтями-руками безумные картины, мотивы которых никогда не узнать. Земля – могила для слабых, неприспособленных, одиноких. Невыносимая боль прожигает кости, разрывает сухожилия и плоть, она повсюду. Слабыми ладонями он дотрагивается до ноющего виска и раскрывает медленно веки. Ранее солнце ослепляет его, возвращая обратно из пучины темноты и странной спасительной легкости. Горло саднит так, словно он вчерашней ночью глотал стекло, а живот неприятно скручивает от голода. Тэхён вспоминает о том, как вечерняя охота в одиночку почти удалась. Но его упертость, его могущество и авторитет не дали закончить начатое. Вожак по связи давил своей аурой, не давал сосредоточиться, а после, когда на одну львицу напал целый табун зебр, загнал и довёл до изнеможения, не помог. Бросил члена своей семьи, своего прайда. «Я желаю тебя видеть прямо сейчас. Достану из-под земли, если не явишься до заката», – отдаётся гулко знакомым голосом. » Омега сухо усмехается и сворачивает в другую сторону, туда, где сумеет быстро насытиться и передохнуть. Прямиком к быстрой речушке, высыхающей во время жары.

***

Внутри прайда проходит неприятный, угнетающий шёпот, что заставляет Тэхена насторожиться и искать глазами скрытый ответ. Синяки на рёбрах, ногах и боках саднят и отдают тупой ломающей болью, а ссадины и вовсе уже не заживают. Регенерация ни к чёрту, а всё потому что Тэхён – защитник, охотник. Он всегда впереди идущих на шаг, всегда спины других прикрывает, получая раны тяжёлые и глубокие. Тэхён – сильная, стойкая львица. За шрамами и крепким станом скрываются устало бьющееся сердце, чьи биения, кажется, скоро прекратятся, изломанная несправедливостью, болью душа, что одинокими ночами воет. Сущности хочется тепла и крепкого плеча, Тэхён мечтает сбросить весь этот тяжкий груз и ответственность, хочет быть слабым и мягким. Он не теряет надежду полностью, но с каждой ночью она медленно рассыпается, трескается хрупким фарфором, безбожно ломается о несправедливость. В этом прайде продолжают царить древние, первобытные устои. Охота, защита и присвоение территорий, забота о потомстве – всё лежит на омегах. А потому все, до единой, львицы крепкие и здоровые, их организмы приспособлены к трудностям и непосильным задачам. И такова участь отнюдь не слабых омег. И возможно им уже уготована дорога в рай, осталось лишь дождаться. Если получится проснуться с первыми лучами солнца... Тэхён ищет янтарными глазами главу среди зашумевшего прайда, медленно шагает по сухой земле, в любой момент готовясь обратиться для боя. Уж такой он: недоверчивый и резкий. – Меня звал Чансон, – сводит брови к переносице, негромко говоря. Все вмиг затихают, замирая. Тэхён чувствует опасность, исходящую откуда-то поблизости, но обводя взглядом каждого и смотря им в глаза, он ощущает лишь облегчение – они не желают зла. – Где он? Вновь тишина. Все молчат, словно набрали в рот воды и чего-то ждут. Чего-то непоправимого?.. Опасность, она близко, на расстоянии вытянутой руки. Тэхён чувствует нутром её и скалится, резко поворачиваясь в сторону и находя взгляд обезумевшего Чансона. Его зрачки расширены, из груди вырываются хрипы, а его запах и феромоны кричат о тяжёлом положении. Чансона настиг гон. Альфа улыбается неестественно широко, манит неширокой ладонью к себе и рычит громко. Тэхёну хочется скрыться: он звал его непросто так, он звал его и продолжает звать, призывая облегчить гон и провести соитие. – Ты меня искал, так чего не идешь? – Чансон довольно расправляет плечи и вальяжно идёт к замершему Тэхёну. Омега отходит назад, судорожно раздумывая. Никто не поможет убежать, каждый боится гнева главы. – Кто-то должен помочь мне с этим, – кивает на топорщащиеся льняные штаны. – Ты не тронешь меня, – Тэхён предупреждающе рычит. Прайд выжидающе молчит, словно они сделаны из прочного камня, не способного чувствовать и ощущать. Омеги лишь взглядом просят подчиниться главе, еле кивая на многочисленные синяки и ушибы. «Будет в сто крат больнее, отдайся»... Тэхён рычит грозной львицей, пресекая любые мысли. Не ляжет под того, кто не любим, кто зол и чёрств. Не с тем, кто самоутверждается за счёт львиц, их всё ещё бьющихся сердец. Тэхён не даст себя сломать под этим гнётом, не даст и притронуться к себе, ведь чужие глаза, властные руки и слова вызывают отвращение, ненависть. За него никто не поручится, не спасёт. Значит, Тэхён сам спасёт себя. Будет бежать, противостоять тяжёлым феромонам и держаться за своё спасение. – Ты будешь лежать подо мною до самого рассвета, кричать моё имя, – довольно усмехается, обнажая ряд зубов. – Станешь моей омегой, в твоих руках окажется власть, – он медленно подбирается ближе, словно настигает свою очередную жертву, заискивающе шепча, – они, – небрежно вскидывает ладонь в сторону прайда, – беспрекословно будут выполнять каждый твой приказ, каждую прихоть, – змеем-искусителем проговаривает, поддаваясь ближе и не ощущая яркого сладкого аромата. Лишь слабые проблески природного запаха улавливает чуткий нюх льва. – Мне не нужна власть, не нужны толпы за спиною, – Тэхён понимает, что единственный выход – спасение бегством. – И не нужен прайд, где омеги являются пустым местом! Однако далеко бежать не получится, в паре десятков километров, после нейтральных территорий, расположен уже другой прайд. Властный, жестокий, сплочённый. Прайд Чон. Чансон смеется. Злобно и громко, словно ему рассказали что-то очень смешное. Отдышавшись, он не теряет запал, наоборот, с двойной угрозой говорит, сверкая потемневшими глазами. В зрачках Тэхён видит нескрытое желание крови, бойни и неизбежного столкновения. – Вы все, – обводит взглядом каждого, останавливаясь на Тэхёне и смотря ему прямо в душу так, будто хочет внутри, в самой грудине устроить пожар, хаос и поселить животный страх. – Держитесь за меня так отчаянно и крепко, боитесь меня как огня... На тебя жалко смотреть, Тэхён, – обращается к раздраженной львице, играется с ней и получает неимоверное удовольствие от этой картины: Ким сжимает руки в кулаки, дышит сквозь стиснутые зубы и желает убить его, Чансона. А альфа упивается им и продолжает резать вскрытые раны. – Побитый жизнью, слабый и смазливый,– смотрит на омежьи худые колени, усыпанные лиловыми, в некоторых местах чёрными синяками, – одиночкам, вроде тебя не выжить, а прайдам такой груз не нужен. И это становится последней каплей. Сущность беснуется внутри и вырывается наружу, и теперь Тэхён её не сдерживает. Он обращается в резком прыжке и острыми когтями разрывает кожу рук альфы. Чансон рычит, даёт отпор и угрожает львице. Они отбрасывают друг друга в стороны и ходят осторожными кругами. Жизнь на волоске от погибели. И теперь вопрос: чья? Могучей львицы, что так долго скрывала ненависть к главе прайда? Или озлобленного альфы, что так рьяно и безжалостно управляет чужими жизнями и вершит судьбами? Столкновение неизбежно. Они сцепляются, бьются. Тэхён ловко уходит от быстрых и тяжёлых лап альфы, изнуряет его и себя и калечит острыми зубами, цепляясь за массивную шею. Мертвой хваткой держится за неё, ощущая привычный металлический вкус крови. Каждый проведённый день в Африке закалил его характер, научил выживать и бороться и, наверное, эта победа далась ему слишком легко, ведь рык Чансона резко прекращается, и он падает на лапы. Тэхён обескураженно размыкает зубы, чувствуя бьющееся лихорадочно сердце противника под лапой, и с долей секунды отпрыгивает в сторону, почуяв движение под собою. Чансон поднимается, мотая головой в стороны, скалясь. Сообщает одним только взглядом: «Ты не выберешься живым, я обещаю». И на львицу набрасываются еще двое. Двое львов, верных прислужников Чансона. Они кидаются на опешевшего Тэхена резко, выбиваясь из зашумевшего прайда. Трое львов, давно не видавших бойни, но рьяно желавших кровопролития и подчинения, любой ценой намерены лишить жизни львицу, прирожденного охотника и выносливого зверя. Закатное солнце играется в длинной гриве главы прайда, называемого царём зверей. Он медлит: рана пусть и не кровоточит, но отдаётся пульсацией, его регенерация лучше Тэхеновой. Двое львов равняются с ним, встают по бокам и выжидающе ждут. И пусть их больше, они крепче стоят на лапах, и глаза горят уверенно, нездоровым блеском, Тэхён не сдаётся, поднимаясь и показывая свою непокорность. «Даже если закончатся силы, в груди не останется воздуха, раны перестанут затягиваться, а веки сами будут закрываться, я встану. Сколько боли и мучений приняла моя душа, сколько раз мое сердце грозились остановиться? Я потерял счёт пролитых слез. И теперь, когда солнце погасло для меня, мой путь станет освещать Луна. Она откроет передо мной все дороги и тропы, скроет в своём свете. Мой смысл жизни, мой ориентир, моя звезда. Я упаду, чтобы после подняться вновь, и мне никто не помешает»... «Никто»... Альфы набрасываются на львицу, хватаясь за короткую песочную шерсть острыми когтями. Втроём, они пытаются причинить боль и отбиться, а стоящий неподалёку Чансон рычит, обращаясь к прайду: «Смотрите внимательно и делайте правильные выводы. Прайду ни к чему такие ущербные омеги, как Ким Тэхён!» Тэхён истощается. Силы медленно покидают ослабевшее тело, лапы подкашиваются. Чансон наблюдает за терзаниями львицы, что так отчаянно держится за жизнь. Он ловит взгляд янтарных глаз, смотрящих прямо в его душу с вызовом, с дерзостью, что присуща только одну в прайде. Тэхён говорит: «Поймай, если хватит сил и убей». А после срывается на бег. Как и всегда он оставляет глотать пыль за собою. Лавируя меж редких деревьев, он грациозно перебирает лапами, что едва касаются земли. Парит в небе, находясь на земле. Погоня нагоняет его, львы тяжело рычат на него, тоже срываются на бег. Но здесь двоих ждёт крах: они, не приспособленные к длительному движению, быстро устают. Один лишь Чансон продолжает гнаться за быстрой как молния львицей. Мимо проносятся земли, принадлежавшие прайду. Их сменяют за собой нейтральные территории зелёных оазисов, на востоке от которых течёт глубокая и быстрая река. Сумерки – опасное время в Африке, они опускаются внезапно, стоит лишь солнцу уйти за горизонт. Тогда многие члены прайдов выходят на ночную охоту или обходят свои земли. Сил остаётся немного, Тэхёну тяжело. Раны начинают болеть нещадно, а бегущий позади Чансон не даёт сбавить скорость. Сердце львицы стучит громко и грозиться выпрыгнуть, ведь прайд Чон находиться в паре сотен метров, откуда даже с расстояния чувствуется скорый приход альф. Тэхёну кажутся их тяжёлые шаги. Нельзя ступать по чужим территориям – разорвут. Львица резко тормозит. В темноте на нее устремляются две пары глаз, внимательно смотрящих на обессилевшую омегу. По сильному и стойкому запаху альфы Тэхён понимает, что перед ним глава прайда Чон. А рядом с ним один из приближённых. Их разделяет пару метров и черта, невидимая глазу. Они наблюдают, не двигаясь с места и не вмешиваясь. Становятся невольными зрителями погони. Альфа, чьи угрожающие феромоны обволакивают львицу, резко поднимается на лапы, грозясь перейти на нейтральную землю и разорвать обоих. Всех, кто нарушает покой. Вожак подаёт свой рык, показывает длинные острые клыки, а львица, некрепко стоящая на лапах, чует присутствие Чансона. Он не сводит глаз с ослабшей омеги и, набрасываясь на неё, валит, впиваясь когтями в морду и шею. Тэхён чувствует резкую боль в районе левого глаза и виска, ревёт и брыкается, его оскал теряется в гриве Чансона. Альфа беспощаден и кровожаден, он наотмашь ударяет, и эти удары с каждым разом добивают омегу. Глаз застилает кровь, а всё вокруг превращается в туман. Тэхён проваливается в спасительную тьму и уже не видит, как лев набрасывается на Чансона, скидывает с него, давая вздохнуть полной грудью. Лев безжалостно сдирает шерсть, кожу, швыряет из стороны в сторону, словно играется с ним. Давит на него своей сущностью, чья злость выливается в опасные удары. Чонгук чувствует, как застилает от злости глаза, как внутренний лев, раздражённый и разозлённый, вытесняет чистый разум и словно борется за упавшую львицу. Неладное. Львиц в родном прайде оберегают, помогая и защищая, ведь те, как никто другой нуждаются в крепком плече. Чонгук вмешивается в судьбу чужого прайда, в чужие жизни, ставя на кон собственную безопасность. Сердце гложит этот омега, чья грудь еле вздымается, чьи открытые и глубокие раны кровоточат, чей левый глаз застилает кровь... От львицы исходит лишь металлический запах, нет даже ноток природного аромата. Неужели львицу принуждали, заставляли испытывать агонию внутри прайда, своей семьи? Чона трясёт. Его сердце ухает куда-то вниз, а он тяжёлыми шагами, тягуче медленно, идёт ко льву. Цвет сегодняшнего заката – кровавый, будоражащий ярость, в честь своих жертв. Он оплакивает разрушение, жестокость, упрямство. А итог будет зависеть от того, чья злость сильнее. Чья злость породит страх и понесёт смерть. Чансон теряет остатки былого величия, он с опасением ожидает Чона, неторопливо шагающего к нему. Идёт расслабленно и вальяжно так, будто нейтральные земли – его собственные. Он – король этого места Он – король жестокой Африки Этим вечером он причинит боль Чонгук смотрит в чужие глаза сверху вниз, с надменностью. «Хотел отобрать жизнь львицы? Жалкий лев, возомнивший себя невесть кем, ты низок». Чансон промаргивается, не в силах вынести долгий взгляд, но видя лежащего Тэхёна, он довольно скалится. «Он должен умереть, таких ущербных отныне не потерпит мой прайд». Чонгук, проследив его взгляд, поднимается на задние лапы, передними цепляясь за гриву и морду льва. Клыками впивается в горло, а через мгновение отпускает ещё живого Чансона. «Убирайся и не смей даже близко подходить к львице». «Иначе что?» «Не сможешь уйти как сейчас». Чансон вновь рычит, но отступает. Возвращается в свой прайд покалеченный, озлобленный, с расшатанной гордостью. Его корона пала под короной Чонгука. Чонгук оборачивается, видя сидящего Юнги возле слабо поднимающегося парня. Его плечи накрыты Чонгуковой рубахой, а ладонь, подрагивающая и окровавленная, прижата к левому веку, откуда хлещет ярко красная жидкость. На бледной испачканной коже расцветают синяки и ушибы поверх старых, нездоровая худоба бросается в глаза. Чонгук садится возле них, стараясь заглушить вновь поднявшуюся злость, но омега, убирая ладонь от лица, слабо кивает, шепча тихое: – Спасибо. И это «спасибо» такое болезненно тихое, хриплое и искреннее. Тэхён поднимает уголки губ в жалком подобии улыбки, что давно нет на лице, и склоняет голову в поклоне, выражая благодарность, уважение. А Чонгук с ужасом видит на чужом таком красивом и необычайном лице глубокие следы чужих когтей, что превратили левый глаз львицы в месиво. Порванная кожа, гематомы и эта сломленная улыбка режут Чонгука. Альфа видит выступающие крупные слезы, что мочат худые скулы, что смешиваются с кровью, капая на воротник широкой рубахи. Видит, как бывает больно. Кровавый закат дотлел неожиданно. Ночь укрывает их в складках своего чёрного плаща, утирает слезы и пытается забрать боль. Веки парня смыкаются, сил не осталось. Чонгук не оставляет его, забирает с собой в свой прайд. Несёт на руках хрупкое, горячее тело, бережно к себе прижимая. Сущность в груди рычит и не находит себе места, беспокоится не просто как о спасённой жизни. Беспокоится за львицу, вновь хочет увидеть улыбку на светлом лице и защищать. Хочет уберечь и забрать, ведь никто этого не сделал... Чонгук смотрит вперёд, боясь опустить взгляд на омегу, что медленно и мучительно впадает в бессознательное состояние. Худые руки лихорадочно дрожат. Юнги поджимает губы, пряча ладони в карманы широких штанов и глядя вдаль. – Сумасшедшая вылазка выдалась, – усмехается он, тихо ступая рядом, – но что теперь? Увиденное всё ещё перед глазами: раненная львица, от которой чувствовался лишь страх, и жестокий лев, догоняющий жертву и вселяющий тот самый ужас. Его намерения крови витали в воздухе, забивали ноздри. И всё же что произошло? Откуда возникла эта враждебность, это чувство вседозволенности? Между ними ощущалась накаленная сталью связь, но почему тогда прайд не встал на защиту? Львица в руках кажется хрупкой, сделанной из фарфора. Её пробивает дрожь, агония, сердце стучит, перекачивая кровь, а синяки всё наливаются синевой. Чонгук поджимает губы и ускоряется, боится, что чужая жизнь, сломленная под ударами лап и острых укусов, оборвётся навсегда...

***

Вода красная, а белоснежные тряпки сливаются с цветом кожи. Пятна на теле доказывают лишь то, что ад существует на земле, что мучения можно получить от ближнего своего. Солнечные лучи восходящего солнца мажут по вискам, теряются в волосах. Чонгук зашторивает окна и, бросая ещё один раз взгляд на омегу, уходит. Здесь ему делать нечего. Пока. «– Регенерация ни к чёрту, сложно представить, что ожидает его, – лекарь – Чимин с непрошенными слезами в уголках глаз шепчет, – левый глаз сохранить удалось, но повреждения дадут о себе знать. Юнги, поднимаясь на ноги, хрипит: – Каким образом? – Полной потерей зрения, – договаривает омега, протяжно выдыхая. » Чимин – опытный лекарь, несмотря на подростковую спесь и свойственную только ему чрезмерную эмоциональность. Его до слез потрясла история о раненом омеге-чужаке, появившимся внезапно. Пак всю ночь собирал львицу по частям, выдирая из коварных лап смерти. И сейчас, он с сожалением смотрит на белые бинты, невесомо гладит по руке и нежно шепчет так, чтобы никто не услышал, чтобы никто не узнал: – Поправляйся скорее, ладно? Борись так же отчаянно, как и сегодня, когда Чонгук принёс тебя.– Поджимает губы и норовит заплакать. – Тебя здесь никто не тронет, я обещаю, только проснись. Душа рвётся наружу, Чимин обессиленно, еле передвигая ногами, уходит. В комнате тишина. Тэхён вновь остаётся один. Один на один с болью, тянущейся за ним постоянно, с той участью, которая выпала на его долю. Он вновь остаётся один, и вновь не ощущает тепла. Того тепла, о котором мечтал, которое ощутил единожды. Он вновь остаётся один, и почему-то хочется думать и верить, что это в последний раз.