кровавый

«Называйте это кланом, называйте это сетью, называйте это племенем, называйте это семьей: как бы вы это ни называли, кем бы вы ни были, оно вам необходимо».

Снится река, красная земля и палящее африканское солнце, что жалит своими лучами, оставляет ожоги после себя. Снится сон, в котором живы родители, в котором все ещё царит беспечное детство и лёгкость. Снятся те времена, что всегда остаются в сердце. Тэхён был тогда счастлив, наверное, по-настоящему, когда перед сном читали сказки, водили на охоту и учили тому, что помогает выжить в Африке. Сейчас от воспоминаний остались лишь пепел и горечь былой бойни. Тэхён плакал, кричал и рвался к отцу, истинно верившего в честность и справедливость. Он хотел стереть прежние устои, но стёрли с лица земли его. Все, как и сейчас, боялись идти против системы, против того, кто сильнее и авторитетнее. ... И теперь выживают. Как же смешно бывает, да? Вроде и надоело, а вроде и страшно. Мягкое лёгкое одеяло на ощупь напоминает облако. Тэхён проводит по нему рукой, невесомо оглаживает, борясь с не присущей ему сонливостью... Он резко подрывается и распахивает глаза, сжимая слабые дрожащие пальцы. Рука дотрагивается до бинта на лице, а после бесшумно падает. Фантомная боль пронизывает его. Омега шумно дышит, оглядываясь: комната, в которой он провёл ночь, незнакома. Она просторная и светлая, вмещает небольшой шкаф, забитый всевожножными банками, кушетку, стол и небольшое кресло. В воздухе нет угрозы, но отчего-то львице неспокойно. ... Страшно. Страшно неизвестности. Воспоминания устраивают в голове фейерверк: Чансон, прайд Чон, львы и чьи-то теплые-теплые ладони, бережно державшие его и прижимавшие к крепкому телу. Тэхён ощущал природный запах альфы на себе, он обволакивал и укрывал. Табак и мускус. Так пахнет истинный вожак. – О ты уже проснулся? Как себя чувствуешь? – распахивается дверь, и в комнату вбегает омега, с серьёзным лицом оглядывавшего его. Тэхён теряется, намеревается подняться, но ноги не слушаются: он ничком падает на колени подле кровати, разбивая их в кровь. Нежная кожа разрывается. Незнакомый омега пищит и подбегает, протягивая ладонь и усаживая на мягкий балдахин. – Я должен обработать твои колени, не противься, хорошо? – Тэхён загнанно и обессиленно дышит, хрипит: – Где я? Омега оборачивается, поджимая губы: дрожащие руки незнакомой и безродной львицы сжимают разбитые коленки, кровь медленно стекает по голени на пол, но взгляд твёрдый, серьезный. Осознанный. От него не исходит почти истинного аромата, лишь слабые ноты чего-то сладкого и домашнего, которые Чимин смог уловить, но жажда жизни и смелость просачиваются сквозь клетки и железы, сквозь плоть и сочившуюся кровь. Пак теряется и немного напрягается, но не боится, словно незнакомец – близкий друг, член прайда. Он отрывается от бинтов и подходит к затаившему дыханию омеге, почуявшего перемену в лекаре. – Меня зовут Чимин и я из прайда Чон, – добавляя, – Чонгук велел отвести тебя на совет, когда ты проснёшься. Так что давай я... – Отведи, прошу, – Тэхён резко выпрямляется и заглядывает в чужие глаза с надеждой и толикой влаги. – Не мучай меня сильнее, Чимин. Пак кивает несколько раз, берет за слабую ладонь и выводит из домика, чутко наблюдая за львицей. Он чувствует как тяжело стучит его сердце, как гулко тот сглатывает и сжимается, когда на них бросают заинтересованные взгляды и тихо шепчутся.

***

– Мы не можем оставить чужака среди нас, это может быть опасно, – в его речи есть толк. Они сидят подле старого иссохшего дерева, на редкой траве. Их десять. Девять лучших охотников и защитников, девять приближённых и один вожак могущественного прайда Чон. – Мы должны оказать помощь, он такой же лев как и мы, – Юнги прислушивается к лёгким и невесомым дуновения ветра и затихает, улавливая аромат Чимина, – они идут сюда. Чонгуку не нужно оборачиваться, чтобы предугадать сомнения и страх незнакомой львицы, чтобы увидеть удивлённые лица альф, учуявших от него свой запах. Сердце намеревается выпрыгнуть из груди. Начинается совет, на котором решится судьба. Судьба несчастной львицы, что так храбро переживает все невзгоды, что так рьяно хочет жить, что так отчаянно борется. Чонгук следит за тем, как Чимин помогает присесть омеге, хмурясь от разбитых коленей. Они всё ещё кровоточат, и альфе кажется, что даже такая рана, казалось бы пустяковая, приносит боль. А она и есть – видно по сжатым в полоску губам и прикрывающим разбитые ноги ладоням. Что же успело произойти за пару часов? Чон тяжело сглатывает, привлекая к себе внимание. Нет опасности, но есть страх и сомнения. Есть печаль и усталость, которая давит на плечи. Хочется рычать, рвать всё вокруг от этого чувства, охватившего его с головой. Вот только она, усталость, не альфы, а тихой и незнакомой львицы, боящейся поднять голову и увидеть гнев в глазах собравшихся. – Я хочу тебя выслушать, – даёт право начать, хотя все должны слушать главного, вожака. Тэхён не ощущает прилива смелости или храбрости, он как и всегда на волоске от гибели и уже нет разницы разорвут ли его в родном прайде или чужом. Омега облизывает пересохшие губы, слушает свою притихшую, словно заснувшую сущность и медленно рассказывает обо всём: о своей роли, об устоях и желании справедливости, о том как не хотел лежать под Чансоном и уходе из прайда. – Рано или поздно он бы напал, неважно на кого: омегу или альфу, защитника или приближённого, – открывает завесы чужих тайн, – его жажда крови пугает каждого в прайде, но никто не осмелится противостоять в открытую, лицом к лицу. – Но ты не испугался, хотя понимал, что шансы остаться в живых малы, – Чонгук видит по чужому лицу, что прав, и в глубине радуется, когда омега согласно кивает. – На тот момент мне было всё равно. Я каждый день засыпал с мыслью о том, стоит лишь немного потерпеть побои и подождать чуда, но, увы, надоело, – все в прайде одинокие и убитые жизнью и несправедливостью. Все в прайде выживают, как и Тэхен. – Он почувствовал во мне опасность и поэтому нападал не один, но те быстро сдались, но, – поднимает стеклянный взгляд, оглядывает каждого, – но, если вы почувствуете во мне опасность, то добейте, – говорит тихо, почти шепчет. Говорит добей, потому что так кажется правильней. Потому что уже не в состоянии драться. Потому что сколько уже можно? Тэхён выглядит потерянным в толпе. Чужим. Одиноким. Он боится шелохнуться и резко вскидывать ладонь, хотя на это и нет сил. Сжимается под взглядами альф, трясется от боли и страха. Вот такой он: жалкий и в своём прайде, и в чужом. Не сможет убежать и защититься, ведь попросту упадёт от бессилия. – Я не наврежу никому, – хрипит, – потому что знаю каково это, когда ты под прицелом, когда тебе ломают кости и рвут кожу, – слезы мочат впалые щеки и скулы, падают на ладони, сложенные на коленях. Стиснув зубы и собирая остатки сил, львица срывает бинт с глаза, показывая каждому уродливые шрамы с левой стороны прекрасного лица. – Я не способен на это, я не монстр, – прикрывая правый глаз рукой, он пытается посмотреть на мир левым, но видит только тьму. Львица мечется и мечется, она боится и рычит. Просит о помощи, молит Бога. Чонгука трясёт от злобы. Он видит с каким трудом омеге даются слова, он ощущает это пугающее землетрясение в его груди. Лев сходит с ума требует человека укрыть львицу, поддержать и оставить тут, под боком, чтобы никто не забрал. Никто ведь и не осмелится забрать то, что помечено запахом вожака. Лев чувствует львицу, чувствует на каком-то недостижимом уровне, мысленно успокаивает. И Тэхён словно ощущает что-то, резко выдыхает, опуская голову. Не осталось в нём ничего, кроме усталости. – Мы не даём в обиду тех, кто страдает и выживает один, – ещё час назад он говорил, что чужаку не место в прайде, а сейчас только подтверждает слова каждого. Подтверждает слова вожака и улыбается львице ослепительно ярко, дружелюбно, по-родному. Тэхён улыбается в ответ слабо, уголком губ. На душе стало спокойно, кажется, впервые. Словно растут цветы прямо из сердца, быстро перекачивающего кровь. Омега, прикрывает глаза от ослепительных закатных лучей, слушает лёгкую песнь ветерка. В эти минуты не ощущается боли от разбитых коленей, от синяков и многочисленных гематом, от ноющих шрамов на лице. Так ощущается жизнь? Тэхён сотрёт из памяти те страницы прошлого, когда надежда была единственным спутником жизни, когда вера была единственным смыслом её. Совет расходится быстро и незаметно для Тэхена, порядком потерянного. Чонгук усмехается, присаживается ближе и разворачивает медленно бинты, любезно принесённые Чимином. – Если не обработать, рана может загноиться, – причитает, словно сидящая рядом омега – маленький-маленький нашкодивший львёнок. И точно родной львёнок, уже нечужой. – Позволишь? Тэхён, раскрывая глаза, недоверчиво заглядывает в чужие, пытается прочитать скрытое, но видит только истинное желание помочь. Так, значит, в прайде все помогают друг другу и не берут ничего взамен? Омега кивает и настороженно следит за тем, как горячие ладони, еле касаясь голой кожи, медленно стирают запекшуюся кровь, как промывают края раны и обматывают её бинтом. – Совсем скоро это, – мягко проводит кончиками пальцев по повреждению и быстро отнимает руку. Не должен трогать без разрешения, – не будет тебя беспокоить и болеть, как и другие гематомы. – Разбитые колени – сущий пустяк, по сравнению с глазом, – усмехается львица, несколько рдея от нежных и невесомых прикосновений. Хочется, чтобы погладили, приласкали и забрали. Так, чтобы без остатка, наверное, надолго. Чонгука эта храбрость омеги крошит нещадно. Он чувствует чужую боль на себе, чувствует, как ломается что-то внутри без возможной починки. Альфа видит, что за скрытой и напускной холодностью и бесстрашием скрывается простое сердце, спокойно и тихо стучащее в грудине. Оно бьётся, ведь не может не, несмотря на усталость. – Ты быстро поправишься, – Чонгук говорит искренне и твёрдо, словно он предугадывает будущее, заготовленное для омеги. «Ты скоро оправишься, я обещаю» «Былые раны затянутся и больше не будет болеть» А Тэхён верит. Верит Чонгуку, потому что хочется, потому что кажется, что он не ошибается и не бросает пустые слова на ветер. Он дарит какую-то необъяснимую лёгкость, забирает боль и её не остается. Тэхён думает, что спит, ведь такого не бывает: доверять тому, кто незнаком, по сути. Ведь доверял он только себе. «Спасибо» Они улыбаются друг другу, понимая без слов. Те не нужны, чтобы понять, что творится в чужих сердцах, если открыто собственное. Молчание громче, признательнее и интимнее. Оно притягивает магнитом льва и львицу – двух королей, что и без этого тянулись друг к другу. Львица, пусть и недоверчиво, но подпускает к себе, медленно привыкает ко льву, что не спешит, ждёт разрешения. Он оберегать её намерен во что бы то ни стало, костьми ляжет, но спасёт и укроет под собою. – Уже поздно, я верну тебя обратно, – Чонгук, тряхнув головой, поднимается, утягивая сонного Тэхена на руки. Омега не противится, даёт ему позаботиться о себе. Он медленно проваливается в сон в надежных и крепких руках. Размеренный и сонный, но податливый и спокойный. Чонгук вновь прижимает к себе, покрывает тяжёлым собственным запахом. «Отдыхай, храбрая львица». Когда дверь за ним закроется, наступят сумерки. А лев будет охранять того, кто почему-то будоражит душу, сердце, сущность. Уйдёт лишь ближе к рассвету, когда убедится, что опасности нет. Нет, он не позволит омегу добить. Не позволит и пальцем тронуть её. Он заберёт себе, поставит метку и сделает своим. Сделает так, как велит сердце, и судьба, и жизненные невзгоды не смогут встать на путь его. Наверное, рано говорить об этом, но Чон чувствует, что грядут перемены и многое в прайде изменится. И наверное, к лучшему.

***

Чимин смотрит на безмятежного Тэхена, мирно сопящего на мягкой кровати. После того, как Чонгук вернул его, не сказав ни слова, прошло около часа, а он всё ещё продолжает вот так сидеть и думать, беспокоиться и еле заметно качать головой. На восстановление львицы уйдёт много сил и времени, но им некуда торопиться. Пака в восторг приводит чужая стойкость и сила. Сила жизни, духа и храбрости. Разве такое бывает? Омега может давать отпор альфам, охотиться и сражаться? В их прайде львицы занимаются хозяйством, заботой львятами, их не заставляют работать день и ночь и уж тем более не отправляют на вылазки. Чимин уверен, что Чонгук не даст теперь Тэхену поднимать что-то тяжелее деревянной ложки. Потому что львиц уважают, чтят. Потому что львицы охраняют очаг, делятся своим теплом, лаской. Потому что львицы кормят прайд своей любовью. – Чимин, ты здесь? Я хотел поговорить о... – Юнги вваливается в домик лекаря чертовым ураганом, пугая его хозяина. Чимин мигом поднимается, тихо вскрикивая и хватаясь ладошкой за сердце. Думал и думал так, что погрузился в тяжёлые мысли и отошёл от мира сего. – Не кричи ты так! Тэхена разбудишь, – он ругает альфу шёпотом, тянет за собой в другую комнату, прикрывая дверь, чтобы не тревожить чужой чуткий и такой необходимый сейчас сон. – Чего пришёл? Глаза Юнги горят в темноте, отливая ярко-жёлтым хищным взглядом. Он тихонько озирается по сторонам и по-кошачьи аккуратно и плавно движется к омеге, в охапку его сгребает и шипит. – Ты с ума сошел? Чего это ты думаешь, оголтелый альфа! – Чимин краснеет щеками и смущается безбожно. Слава богу выключен свет! Омега хлопает его по накаченной груди, велит на пол поставить и кусает больно-больно. Юнги, не ожидавший такой подлянки от милого и доброго Чимина, не способного обидеть и мухи, ойкает и размыкает руки, в последний момент помогая омеге удержаться на ногах и не свалиться на пол. – Юнги, ты совсем обезумел что ли? Да я тебя... – Чимин, тише! – порыкивает на него раздраженно, нос чешет от неловкости и поглядывает на недовольного Пака. – убедиться я пришёл... – В чем? Чимин зубы скалит и догадывается даже о чем тот беспокоится... А Юнги ведь и повод не придумал! Прямо по среди ночи увидеть захотелось Пака да обнять так, чтоб весь воздух в грудинах закончился! И не знает, что делать-то! Как объяснить этому Чимину, чтобы не был мил так со всеми и в его, Мина, сторону почаще смотрел, и чтоб прекратил так терроризировать сердце! У него предгон, который хочется провести в постели и обниматься, строить гнездо из подушек, одеял и одежды, пропахшей только ими, а он, Чимин, даже внимания обращать на него не собирается! – Ты бессердечный лев, Юнги! – Омега хохочет и сам обниматься лезет, запрыгивает на него и тормошит волосы, сооружая некое птичье гнездо. – Рот тебе для чего, а? – Чтобы говорить, чего мне как маленькому объясняешь! – в ответ зубы скалит. Только в улыбке счастливой! – Но тогда скажи мне прямо, не ходи вокруг да около, – упрямец, давно расколол его, Мин Юнги, храброго льва и защитника, правую руку вожака могущественного прайда в Африке! – Люблю я тебя, кажется, – неловко тянет, получая болючий подзатыльник. А после смеётся! Так искренне и заразно, что Чимин невольно любуется им и тянет пухлые губы в улыбке. А альфа, медленно сокращая расстояние, целует. Целует с благодарностью и со всей любовью, на которую только способен. – А я тебя без кажется, – признается Чимин, алея щеками. – И гон проведешь со мной? – кивок в ответ, – и ко мне переедешь в дом? – вновь кивок – и шестерых львят вырастим? Чимин смешно округляет глаза от его «шестерых» и добавляет: – И вырастим, и полюбим, и всему научим! На этот раз он первый тянется за поцелуем, а Юнги, он и не против! А за окном вновь догорает закат. На него уже никто не обращает внимания. Сегодня он вновь алый, в цвет ярости, жажды, в цвет пролитой крови одних, и непролитой других. В Африке он всегда будет таким: в цвет жертв, павших от острых как лезвие когтей и клыков хищников. И выживет непременно тот, кто приспособлен...