кровавый

Если в нас любовь живет, мы вечные.

Непривычная лёгкость время от времени овладевала Тэхёном, пленила и словно накрывала толстым пуховым одеялом в холодную-холодную ночь. Ноги становились ватными, а мысли вмиг куда-то исчезали, и становилось отчего-то хорошо, спокойно.Стали чаще по ночам приходить сны, которые омега видел крайне редко, ведь всегда засыпал уставший и в объятиях Чонгука. А альфы катастрофически не хватало вечерами. После присоединений новых территорий появилось много дел, и всё легло на Чона, на вожака прайда. Тэхён чувствовал себя разбито? Наверное, временами одиноко. Львица недовольно и раздражённо скалила зубы и размахивала хвостом, не находя себе места. Вот и Тэхён, понимал её, метался по постели, вдыхая запах Чонгука с подушек и лёгких рубах и елозя в нетерпении. Не хватало его до дрожи в коленях. А когда Тэхён понял в чем дело, промаявшись ещё пару дней, запаниковал и испугался?.. Наступает течка. Впервые за долгое время. Львица внутри него расцветает рядом со львом, пылает костром и жаждет. Жаждет того, о чем всегда грезила. Жаждет внимания и заботы. И Тэхёну бы радоваться, что он окреп и телом, и разумом, но... Но боится он прихода течки, ведь она влечёт близость и страсть, коих омега опасается. В прошлом прайде его принуждали и заставляли, с ума от сладкого и приятного до жути запаха сходили, теряя остатки самообладания. Сколько бы не кричал и не рыпался, его удерживали и давили со всех сторон, пользуясь телом для долгожданной разрядки. А когда Тэхён замкнулся и начал изнашивать свою львицу, он сломался. Разум вопил, а тело просило остановиться, и только после того, как запах постепенно стал пропадать, какое-то успокоение настигло его. Стал неинтересным, ненужным и бесполезным. А теперь вновь наступает течка, и у Тэхёна опускаются руки. Он любит Чонгука нежно, всем сердцем и душою, только для него открыт, довериться страшно, но хочется очень. Омега мечтает о том, чтобы альфа разломал его стены, преграды, вытащил из ракушки, в которую он сам себя заточил. Львица говорит: « Доверься». Говорит: « Чонгук на боль не способен. Он – не они » А Тэхён шепчет в ответ уверенно: « Я знаю ». Все в нём кричит о том, что пора. Осталось сделать еще один мелкий шаг навстречу, чтобы оказаться вновь в его руках и обрести гармонию. Гармонию с самим собой. Тэхён выдыхает протяжно, кутаясь в пропахшие альфой вещи и сворачиваясь калачиком. Поджимает ноги к слабо тянущему животу и морщится от забытых болей. Омега прислушивается к тишине дома, наблюдая за оранжево-огненными лучами закатного солнца. Они как будто запутались в лёгких занавесках и, по ощущениям, Тэхён подобно им запутался. Он, истерзанный переживаниями и внутренней борьбой, заснёт и даже не почувствует невесомые прикосновения на коже рук и шее, поцелуи. Чонгук, принюхиваясь к сладкому, чуть усилившемуся аромату, всё поймет. Его глаза блеснут, а лев замурчит, подобно домашней кошке. Он притянет ближе к себе, он поцелует куда-то в шею, укладывая ладони на талию. И прошепчет сокровенно: – Ты только не убегай от меня. С печалью в глазах, с толикой надежды посмотрит на лохматую макушку и зароется носом в пушистые вихри.

***

Чимин хитро поджимает губы, подбирая ноги под себя и укладывая руки на чужие коленки, скрытные лёгкой тканью светлых брюк. От неё исходит запах любопытства и некого азарта, а в глазах сверкают огоньки. Нетерпеливо стучит пальцами, тянет: – От тебя пахнет. – От тебя тоже, – Тэхён зыркает недовольно, скалясь. Он пришёл серьёзно поговорить, а Чимин всё со своими шутками! Ким вздыхает шлёпает по чиминовым ладошкам, сдуваясь. Куда-то делась его уверенность, на её место пришло смущение. Страха больше нет. После ещё пары часов метаний львица сдалась, поднимая руки к небу и капитулируя. Не хочется прятаться ото льва, не хочется подрывать их хрупкие отношения, где каждое прикосновение – нежное электричество. Тэхён уже отдал сердце и душу, теперь пришло время тела, что отзывается на касания трепетно и жадно. Теперь Тэхён хочет показать Чонгуку каждый сантиметр своего израненного тела, чтобы отпустить навсегда своё прошлое и шагать навстречу долгожданному будущему. И уже не одному, а с ним – с особенным. Улыбка Чимина становится шире, и Тэхён жалеет о том, что затеял этот разговор и вообще пришёл к нему. Пак напоминал золотой начищенный пятак, и только от одного его вида Ким все уменьшался и уменьшался. – Ты ведь понимаешь о чем я, – и заискивающе улыбается, подмигивает, словно Тэхён совсем сумасшедший и ему нужно всё объяснять на пальцах как малышу-львенку. Он, конечно похож на него, блестит большими чуть влажными глазами и губы дует. – Течка вот-вот наступит... – и мечтательно прикрывает глаза, словно завидует. А потом вмиг он выпрямляется, и его спесь куда-то исчезает. Взгляд серьёзный и хмурый, – ты что-то надумал? Тэхён прикрывает лицо руками. – Я знаю, что Чонгук мне не сделает больно, и я готов! Но есть проблема, – мнётся с минуту, а потом продолжает нехотя, – мазь и регенерация не помогают – шрамы не заживают! Они всё такие же броские и шершавые, – кусает нижнюю губу, нервничая. Его запах становится гуще и ярче, он вмиг щекочет нос и будоражит. – Тэхён, – мягко протягивает ладони и гладит по щекам, просит безмолвно взглянуть на себя, – Чонгук дорожит вашими отношениями и жаждет момента, чтобы поставить метку. Он любит тебя любым, с шрамами и без, когда ты плачешь или смеешься, – обнимает, словно закрепляет свои слова. – Самое главное – чувства. Тэхён знает и верит.

***

Запах проникает в комнату, заменяя такой необходимый для жизни воздух. Он по частицам заполоняет пространство, он въедается в кожу, он нежно щекочет нос. Он дурманит. Он кричит о том, что течка началась. Чонгук чувствует мандраж. Аромат напал прямо с порога, сбил с ног. Альфа чувствует, как лев внутри метается, ищет свою львицу. Поднимаясь по ступеням, всё ближе подходя к небольшой комнате, он жаднее глотает воздух, прислоняясь к двери лбом и тихо рыча. За дверью – причина головокружения, всепоглощающей любви. Приоткрывая дверь, Чонгук видит Тэхена, сидящего среди его вещей на кровати. Омега сжимает в руках футболку, застывая на мгновение и шумно втягивая его запах. Его слезящиеся глаза смотрят в упор на альфу, и они кажутся омутами, в которых совсем нет дна. Чон протягивает руку, дотрагиваясь до чужой щеки, безмолвно присаживается на край кровати. Он пальцами ловит крохотную слезу. – Почему ты плачешь? – спрашивает хрипло, шёпотом. Тэхён льнет ближе к нему, ластится, слизывая с губ солёность. – Мне страшно, – запах усиливается, а львица сходит с ума. Он видит спокойные глаза альфы, успокаивается чуть. Но знает, что у Чона где-то в глубине, за скрытой рубахой, за рёбрами – землятресение. – Моё тело не такое же красивое, как у других омег, оно усыпано вдоль и поперёк шрамами, – обнимает себя руками, словно хочет закрыться. Но отныне не получится, ведь всецело альфе принадлежит: о макушки и до кончиков пят. – Они уродливые, слышишь? Недостойные внимания и прикосновений! А слезы все текут, мочат щеки и скулы. И становится так ужасно больно, словно они тоже режут, оставляя кровавые дорожки на лице. Тэхен ведь впервые почувствовал себя любимым и нужным, в руках альфы и за его защитой! Страшно невыносимо, что, если Чонгук, увидя его обнажённым, скривит губы и больше не прикоснётся? Не захочет больше дотрагиваться до омежьего хрупкого тела? И течка наступила так не вовремя! – Тэхён, тише, львёнок, успокойся, – Чонгуку тяжело видеть омегу такой разбитой, поломанной. Он качает его в объятиях, прижимая к себе и кладя голову на своё плечо. Наклоняясь, шепчет на ухо самое важное и правильное: – Не стыдись своего тела, не надо. Я хочу, чтобы все страхи, которые вот тут, – губами ловит проронившиеся слезинки, целуя в висок, – пропали, покинули наконец. Я хочу научить тебя любить себя. Хочу показать, насколько ты прекрасен и очарователен в моих глазах, ты ведь этого боишься? Выглядеть жалко в моих глазах? Тэхён, притихнувший и уставший от борьбы с самим собой, качает головой, поджимая губы. Чонгук трётся носом об его. – Но в моих глазах ты никогда не будешь таковым. Никогда. Я люблю в тебе всё, слышишь? Каждая ямочка, родинка и шероховатость кожи – всё прекрасно для меня, – сокровенный шёпот, стирающий все границы и сводящий с ума. Чонгук целует нежно, ласково, тягуче медленно. Пальцами стирает слезы, что так норовят пролиться, сквозь прикосновения просит не отдаляться, и Тэхён слушается: кладет ладони поверх его, прикрывает глаза и шумно выдыхает, когда лёгкую льняную рубашку альфа стягивает, бросая на пол. Он дрожит и вновь плачет, ощущая невесомые прикосновения на боках и спине, покрытых неровными шрамами от когтей. А когда Чонгук разворачивает его и принимается мягко покрывать поцелуями каждый шрам, Тэхён теряется. Неровно дышит, шумно втягивать воздух и поджимая пальцы на ногах. Ему непривычно хорошо. Чонгук языком водит по коже, кое-где прикусывая, а после сразу зализывая. Слушая сбитое дыхание омеги, он отстраняется, шепча хрипло: – Как ты себя чувствуешь? Важно спросить, потому что от такого вида ему срывает крышу: Тэхён возбужден и желанен. Облизывая пересохшие губы, омега шепчет в ответ: – Прекрасно... Живот стягивает от напряжения, по бёдрам течёт смазка, медленно впитывающаяся в брюки, но Тэхену не до этого. Вселенная сузилась до губ и касаний Чонгука, который опустился на колени и продолжал ласкать его. Шрамы усыпали поясницу, опоясывая, переходили на живот и бёдра. Альфа по ним очерчивал себе пути, исследуя миллиметр за миллиметром, считая родинки и находя эрогенные места. Тэхен загнанно дышит и смотрит на альфу потемневшими глазами, и Чонгук понимает: Тэхён в оковах этого сладострастного безумия Одежда с омежьего тела летит на пол, лев прикрыться не даёт: лижет кожу и рассматривает тело перед собой, гулко сглатывая. Хватка крепкая на плечах не останавливает, наоборот, лишь распаляет: Чонгук поцелуями спускается ниже к бёдрам, губами собирает сладкую смазку. Дразнит и распаляет еще больше, проникая одним пальцем в дырочку. Тянет податливую омегу на себя и, облизывая губы и хищно улыбнувшись, Чонгук примыкает к животу, засасывая кожу до красных отметин. А когда берёт в рот головку и добавляет сразу же второй палец, Тэхён громко стонет, прикрывая глаза. Омега теряется в сладких ощущениях и забывает обо всём. Он выкрикивает его имя, опрокинув голову назад, и изливается, ощущая отчётливо глубину горла и горячее дыхание. Ноги подкашиваются, а омега падает в тёплые руки. Чонгук облизывается плотоядно, сжимая Тэхена в объятиях и доведя его до оргазма. – Пойдём в кровать? – шепчет, заглядывая в глаза Тэхену, который смущённо слизывает белесую капельку с уголка его рта... – Чонгук, – зовёт хрипло. На помятых простынях, теряясь в ворохе одеяла, Тэхён стонет, словно в бреду, как мантру вскрикивая только его имя. Время останавливается, шаги стрелок прекращаются, а по телу вновь бегут разряды. Чонгук упивается раскрепощенной и открытой омегой, как он вздрагивает от малейших касаний и лёгких поцелуев. Альфа закидывает стройную ногу себе на плечо, целует под коленкой, продолжая мягко массировать нетугую дырочку и слизывая с бёдер смазку. Его ведёт и трясёт, когда он вновь давит на простату, а Тэхён кончает, не дотрагиваясь до себя. Омега кусает Чона за губы и тянет себя, теряясь в объятиях, когда он входит в него и рычит от узости. – Я люблю тебя, – и ведь не понятно, кто первый произнёс это. Они дышат в унисон, сливаясь воедино, и всё это кажется чертовски правильным и таким особенным. Слезы вновь текут, но теперь от удовольствия, спокойствия и того неизведанного ныне ощущения нужности. Чонгук держит крепко, как будто Тэхён, сорвавшись, захочет уйти, оставить его. Он смотрит преданно и нежно, и в чёрных омутах омега захлёбывается, тонет бесповоротно. – И я тебя. Чон двигается быстрее, вдавливая тело под собою. Хочется получить поскорее разрядку и растянуть минуты удовольствия с Тэхёном. Комнату заполняют стоны и рычания, бессвязный шёпот и шлепки о кожу. А в момент пика альфа, не сдерживаясь, примыкает к вспотевшей шее и вонзает в неё удлиннившиеся клыки. Запахи смешиваются, души скрепляются, а нити полыхают, сверкая. Теперь уже точно всё. Окончательно забрал, присвоил себе и сделал своими. Только его удивительный львёнок. Только его омега. Чонгук укладывает Тэхёна на себя, сцеловывая с покрасневших и искусанных губ остатки слез, легонько дует на чуть кровоточащую и вспухнувшую метку, и рокочет, укладывая ладони на шероховатую спину. Тэхён устало прикрывает глаза, потираясь носом об чужой. Умиротворен, открыт, доволен. За окном – глубокая ночь, ветер и стук капель об крышу дома За окном – сезон проливных дождей А внутри – разгоряченные вдохи, интимные касания и поцелуи Внутри – успокоение. Чонгук понимает, что он готов. Он готов. Готов идти по этой кровавой и жестокой земле, на которой каждый день сильный убивает слабого, готов идти под африканским жгучим солнцем, что выжигает всех, кто тянется к нему, готов идти и проходить сотни миль, чтобы вернуться. Чтобы обнять и прижать к себе, не отпуская рук. Чтобы время остановилось, перестало медленно течь, подобно песку, чтобы солнце и луна не покидали друг друга, оставались на небосклоне всегда. Чонгук готов идти с боем на всех, чтобы обрести покой, чтобы видеть манящую улыбку по утрам, чтобы целовать нежные руки и быть уверенным в том, что это навсегда. Африканское солнце будет сотни, миллионы лет жить здесь, наблюдая за ними. Оно кровавыми лучами будет целовать омежьи мягкие щеки, большой живот, в котором будет спать маленький львёнок. Оно будет наблюдать за его взрослением. Оно сохранит в себе их тайны, их любовь, их страсть. И пока оно есть, есть смысл жить дальше.