кровавый

Обязательно настанет время, когда всё будет по-нашему. Когда Судьба отойдёт в сторону и скажет: «Вам достаточно испытаний. Живите спокойно».

В африканских ночах он находил что-то необъяснимое. Что-то, что отвлекало и скрывало в своих тёмных одеяниях, не показывало никому, словно он – её родное дитя, которое было найдено спустя многие века скитаний и странствий по красной земле. Тьма лишь стала прибежищем, наверное, обителью его некогда печальных и горьких слез и мыслей, она всегда действовала чудотворным образом и оберегала. Но Во тьме одиночки гибнут, падают костьми и больше не встают, надеясь на рассвет. Африканская ночь селит покой и умиротворение в его сердце, а в другой сеет мысли о возлюбленном, родном и самом удивительном. Африканская ночь великолепна всегда, даже если перед её восходом горит кровавый закат. Жизнь продолжала медленно течь, подобно песку. Она каждый раз готовила препятствия, словно хотела проверить на прочность и закалить сердца. Она умело разбрасывалась судьбами, кого-то лелея, а кого-то нещадно убивая. Кому-то она ярко улыбалась, а кому-то подбрасывала чёрные полосы. Жизнь Тэхена в новом прайде началась с нового белоснежного листа. Это странно – продолжать жить и двигаться дальше, имея за плечами огромный груз в виде прошлого, что иногда даёт о себе знать, заставляет судорожно вскакивать среди ночи в холодном поту. Но Тэхен старается. Он не вспоминает о когда-то прожитых днях, не думает о чём-то плохом и пытается. Пытается найти, потеряв однажды. Найти себя. Конечно, это непросто. Тэхёну иногда бывает очень и очень. Откровенно говоря, легко не бывало никогда. С самого детства отец был строг к нему. Он начал рано обучать сына охоте, тому мастерству, что присуще альфам. Каждый урок заканчивался слезами, ушибами и недовольно-ворчливыми разговорами, которые сносить было невозможно. Папа не жалел его утром и днём, вечером, зато ближе к ночи приходил к маленькому Тэхёну в комнатку и плакал. Бесшумно, чтобы не разбудить сына, утомившегося за целый день. Только спустя несколько лет, когда родители умерли, а устои продолжали царствовать, Тэхён понял, что его готовили. Готовили к выживанию, чтобы уже не было больно. Он не злится сейчас, не злился тогда. Они просто хотели вырастить достойного сына, который сможет дать отпор, окрасить небо в кровавый цвет – в краску тех, кто не пресекает жестокие традиции и устои. Чонгук сказал, что они бы гордились им. Узнав или увидя с небес, обнялись бы и сказали друг другу о том, что они смогли. Вырастить и через боль пережить то, что никто не должен. Они ведь, родители, понимали, что отобрали детство, что дарили тепла совсем немного. Но даже так, когда силы иссякали совсем, они произносили устало, еле шевеля губами: « Молодец». И это слово оставило отпечаток на душе. Они хвалили, даже когда ничего не получалось, когда Тэхён падал и размазывал по пыльному лицу слезы, оставляя уродливые дорожки на худых щеках. Когда родителей не стало, их сердца перестали биться, а нити иссохли, Тэхен погрузился в пучину тьмы. Его заставляли идти первым на тех, кто опаснее и больше, его заставляли бросаться под острые когти. А за неповиновение – жестоко наказывали. Шрамы и ссадины украшали тело всегда, приносили боль каждому, кто видел их. И они остались, никуда не делись и изредка продолжали болеть. Но сейчас к ним не добавляются новые. Он медленно восстанавливается, его запах проясняется всё чётче, кости больше не торчат. Его львица крепнет и день ото дня становится всё мягче и нежнее. Она забывает ужасы прошлых дней рядом с грозным львом, что всегда рядом. Даже тогда, когда не видит его, не ощущает запаха. Он словно въелся в кожу, проник внутрь и течёт вместо крови, заполняя каждую клеточку собою. Тэхён больше не противится, мелкими шагами движется к широко раскрытым ладоням, жадно всматриваясь в глаза, что так блестят. Он пообещал себе стать счастливым. И он всегда идёт к своей цели.

***

– Многие омеги занимаются шитьём и вязанием, другая половина следит за львятами, а некоторые готовят поесть, – Чимин чешет затылок, заталкивая в очередную банку сухие смеси трав, которые в некоторых местах колют пальцы, оставляя неровные царапинки. Пак шипит, руку отнимает и машет ею, чтоб перестала саднить, – Тэхён, ты можешь заняться чем угодно, занятий-то полно! Он поворачивается к Тэхёну, косо поглядывавшего на него, и хмурит брови. Читает в друге какой-то непонятный ему испуг и тянет к нему руки, сплетая в некий замочек. – Я не уверен, что у меня получится, – говорит тихо, чтобы только Пак услышал, – к тому же я не умею многое и... Непонимание Чимина сменяет негодование. Он недовольно кусает губы и тянет их в трубочку. – Ты даже не пробовал! Это всё очень интересно, правда! Я схожу вместе с тобой, и мы вместе всё попробуем, если не понравится...– он замолкает и раздумывает с минутку, – ты всегда можешь помогать мне! Иногда регенерация не справляется или львятами тяжело обратиться, так все ко мне ведь идут! Как-то раз ко мне сразу несколько альф после вылазки пришли, все побитые и больные, так я бегал от одного к другому, не успевал повязки накладывать! – Чимин верещит и рассказывает о том, что мать-природа бы сама могла позаботиться о своих детях, раз наделила их быстрому восстановлению! Тэхён смеётся с его дурачества, и его отпускает. Может и правда зря боится? Может пора повернуться к солнцу лицом? Тэхён неловко мнётся у красивого домика, в котором слышны весёлые возгласы омег, уже начавших кропотливую работу. Чимин, стоящий плечом к плечу всегда, верным другом сейчас стоит у порога рядом, ждёт, когда омега решится и подталкивает к входу. Львицы радостно и дружелюбно встречают их, приглашают присоединиться. Пак берёт тонкие нити для себя и Тэхена, садится к нему и кивает на них, объясняя: – Обычно из них плетут косички, – кивает на сидящего недалеко сосредоточенного Сокджина, вокруг которого валяются несколько кос. А ведь он только пришёл! – А из косичек уже можно сделать, что душе угодно. Кто-то плетёт ковры, а кто-то изготавливает поясы на рубахи. Тэхён понятливо и заинтересованно кивает, внимательно слушая Чимина. Тот рассказывает о том, как правильно подготовить эти нити, как плести и не запутывать их в клубок, ведь те довольно непослушные и тонкие, напоминают волос. Отчего-то казалось, что будет проще, но Тэхёну, явно не привыкшему к мелкому труду, совсем тяжело. Пальцы слегка подрагивали, а временами и не слушались вовсе, мысли не давали сосредоточиться на таком, простом для омег деле. Но всё же, если с этим хоть как-то можно было справиться, то зрение ему не вернуть. Плетение требовало концентрации и внимательности, того погружения, которое Тэхён не мог себе позволить. Нити собирались в комки, которые невозможно было распутать, а рассеянную и опечаленную львицу это ещё сильнее подбивало. Чимин успокаивающе гладил по плечам разъяснял в сотый раз ошибки и помогал. Доходчиво обучал как маленького львёнка тем простым и пустяковым вещам, которые должны уметь омеги. Тэхён откидывает незаконченную косу на стол, протяжно и тяжело вздыхает. Хочется опустить руки, но он себе запрещает. Не разрешает отдохнуть, пока не получится что-то действительно стоящее и некорявое. Пусть домик уже пустеет, львицы машут на прощание и уходят, и никого вовсе не остаётся. Чимин ушёл еще час назад, попросив не сидеть допоздна. Тэхён кивнул понятливо, чтобы душа друга успокоилась. Тэхён жмёт пальцами уставшие веки, сильнее давит на левое, словно от этого простого действия что-то бы изменилось и медленно раскрывает глаза. Всё вокруг совсем немного плывёт с непривычки. Львица проходит к большой корзине, где лежат все аккуратно сплетённые косы, посматривает на свою. «Жалкое зрелище, Тэхён, – мигом проносится в голове ядовитым и таким до боли знакомым голосом. Хриплым и ненавистным. Чансом.– Помнишь, когда твой отец умирал под моими ногами, ты рвался к нему? Когда я велел отправляться на охоту в одиночку или лезть в самое пекло, а? Ты всё помнишь... Тэхён промаргивается, тяжело дыша. Он судорожно глядит по сторонам, насторожено стискивая похолодевшие ладони в кулаки и готовясь к обращению. А между тем голос продолжает стучать по вискам: – Ты пытаешься всё забыть, но страхи так сильно въелись в твою кожу. Запомни ещё одно, самое важное, – Тэхён вспоминает тот вечер, когда ему сломали впервые рёбра, когда Чансон говорил всё это... – Ты – жалкое зрелище» В коридоре кто-то зашумел. Тэхён испуганно и потеряно озирается, хватается за ноющие виски, глубоко дыша. Это происходит с ним не в первый раз, важно лишь успокоиться. – Тэхён? Львица подпрыгивает, резко поднимает голову, сталкиваясь с удивлённым и ласковым взглядом Чонгука, что медленно подбирается и подходит ближе. Видит, что происходит с омегой и руку хочет на плечо положить, но Тэхен отскакивает в сторону. – Нет! – Оба от крика вздрагивают. Альфа хмурится, руку отнимает, чтобы не напугать сильнее и хрипит: – Тэ... – и от этого бегут мурашки по омежьему телу. Омега вмиг смотрит осознанно и не сдерживает слезы. Стыдно и очень страшно. Кажется, эти два чувства будут преследовать его вечно, ступать тенью его и не давать спокойно спать. Тэхён устал, устал, устал. Устал видеть кошмары и вспоминать прошлое. Отвлечься не получается совсем. Чонгук его в охапку сгребает. К себе прижимает, заставляет дышать собою, заполняя каждую клетку своим запахом. Он чувствует холодные руки на своих плечах и сильнее обнимает. Тэхён вновь прячется в надёжных руках, вновь льнет ближе, а в голове не остаётся ни одной печальной и удручающей мысли. Становится спокойно на душе. Чонгук словно щит, свет, отгоняющий злых духов и демонов от Тэхена. – Что тебя так напугало? – шепчут куда-то в волосы беспокойно. – Не молчи же... – звучит тихо-тихо, но омега всё слышит. Словно шёпот – крик в тишине. Он, не желая, размыкает руки, делает крошечный шаг назад, хотя он, по-ощущениям, пропасть. Чонгук не сдерживается, берёт его лицо в свои ладони, заставляет посмотреть на себя и смотрит с надеждой. Просит открыться. – Когда Чимин сказал мне, что ты часто проводишь время вдали от других, один, я думал, ты проводишь его с пользой. Но я ошибся, – серьёзно говорит, качая головой, как будто не верит, – но однажды я увидел своими глазами, как ты доводишь себя до изнеможения и потери сознания! Тэхён, что с тобой происходит? Тэхён не может заснуть уже которые сутки. Кошмары, в которых он видит свою прошлую жизнь, настигают его, а шрамы начинают гореть и ныть. Он не уверен, что есть какое-то лекарство, которое смогло бы вылечить все его болезни, так что остается верить во время, наверное, оно справится. Неловко идти кому-то за помощью, ведь помочь-то не сможет никто. Тэхён и раньше чувствовал это. Пустоту и тьму внутри. Они зияют, утягивают куда-то. Лапы, не ноги стоят на деревянном полу, что быстро сменяется на землю. Львица бежит. Убегает под покровом африканской ночи, выжимая все силы из себя. Пытается забыться в усталости, чтобы разум не вопил и не рисовал страшные картины, чтобы наконец эта пустота покинула. Хотя бы на ночь, хотя бы на время. Она бежит, видя перед собою чуть застилающую пелену от слез. Тэхён рычит и злится на себя вновь, отталкивается от земли сильнее. Границу не покидает, ходит по самому краю, громко дыша. Она, освещаемая луной, уязвима и одинока; её сомнения терзают, она боится за помощью обратиться. Что, если засмеют? Что, если отвернутся опять? Тэхён ошибался и падал, но с каждым разом вставать всё труднее и труднее. Он спотыкался и разбивался, а потом, хрипя от боли и унижения, поднимался. Это напоминало замкнутый круг, в котором нет выхода и есть вход. И он тонул, бил по глухим стенам и молил о пощаде, вот только никто не отзывался, не протягивал ладони и смотрел так ласково. Что, если Чонгук решит оставить его? Чонгук, Чонгук, Чонгук. Он ведь особенный, один в таком мире. Вдруг он тоже отвернется, когда вскроются все раны и болезни? Тэхён любит. Впервые, всем сердцем, душой, сущностью. Любит и хочет быть любимым в ответ, мечтает ощущать его поцелуи на своих губах, просыпаться рядом с ним по утрам и встречать вечерами. Тэхён хочет стать ему верным другом и крепким плечом. Быть тем, с кем Чон разделит вечность. Львица поднимает глаза к небу, считает мелкие и блеклые звёздочки, рассыпавшиеся по ночному горизонту. Они – далеко, хотя, кажется, протяни руку – и уже лежат в ладони. Тэхён теряет бдительность, рассматривая их, и даже не замечает в паре метров от себя грозного большого альфу, что следовал за ним по пятам и видел то, что, наверное, не следовало – Расскажи же мне, львёнок, – просит. Его словно кутают в тёплый плед, согревают в холодные ночи, обнимают крепко, когда ноги не держат совсем. Он для Тэхена – всё. Воздух, свет, убежище, уют. Он такой один в Африке, во всём мире, где ещё миллионы львов скитаются, пытаются выжить в одиночку. Альфа не видит, он чувствует львицу, что скрыта от глаз, скована ржавыми кандалами где-то внутри, он слышит её рычания. И Чонгук её вызволить желает, разрубив оковы. – Мне страшно, – хрипит от затянувшегося молчания Тэхён, понуро опуская голову и обнимая себя за плечи. – Всё пугает, – произносит одними губами. Чонгук дотрагивается до мокрой щеки ладонью, просит на него посмотреть. Мокрые дорожки слез стирает губами, ловя ими же тихий скулёж. Носом зарывается в тёмные волосы, руки чужие берёт в свои и мягко покрывает их поцелуями. Успокаивает ранимую своюомегу, что так доверчиво шагает навстречу, слепо тычется ему в шею. Безмолвно просит забрать. – Кошмары почти каждую ночь снятся, опять возвращаюсь в прошлое. Признаться кому-то – стыдно, – раскрывает тёмные завесы спрятанных тайн, и на болючий вопрос «Почему?» отвечает: – Кажется, что опять от меня отвернутся все, – не говорит «отвернешься ты», – я ведь только обрёл семью, мне страшно потерять всё и остаться вновь одному, – «без тебя мне будет страшно». – Мы тебя не бросим, – «не брошу». Тэхён обессиленно кладёт голову ему на плечо. – Не говори так, слышишь, не говори! Ты не можешь знать, что будет завтра, – плачет, не сдерживаясь. Говорит о том, о чем болит душа. – Я совсем ничего не умею! Во мне умер альфа, когда я лишился зрения на один глаз, но омега так и не родилась! Никому не нужен такой груз, Чонгук! – хватается за его ладони как за спасательный круг, держится крепко, словно боится, что это – последнее прикосновение. – Я стараюсь изо всех сил, но ничего не получается... – Львёнок,– зовет еле слышно, – омега сидит внутри тебя, ты сам запер её и не выпускаешь. Тэхён, в тебе живёт поистине прекрасная и сильная львица, выпусти же, покажи всему миру, не стыдись ее. Тэхён, смаргивая слезы, смотрит преданно, виновато, влюблённо. Его глаза не горят, в них не полыхает огонь, но Чонгук видит на дне зрачков искру, которую готов разжигать снова и снова, чтобы она превратилась в кострище, пожар. Альфа невесомо дотрагивается до чужих солёных губ, сцеловывает горечь слез и печали, пытаясь забрать боль. Он целует без напора, нежно, как заслуживает только один Тэхён, чувственно и с любовью. Не говорит, подтверждает прикосновениями и поцелуями о том, как он важен, как любим и желанен. – Мы справимся со всем на свете, мой львёнок, слышишь? Мой удивительный львёнок, – Тэхён сжимается, крепко держит его и охотно отвечает на поцелуй. Жмурится счастливо, пуская нескончаемый поток слез. – Чонгук, – а в глазах немое облегчение и благодарность плещутся. Ему столько хочется сказать, но буквы не вяжутся в слова. – Я знаю, львёнок, и я тебя. И взрываются петарды, рушатся города и падают с небес звезды. В глазах омеги пылает костёр из чувств, ураган эмоций. Его львица давно нашла покой под боком льва, что мягко прикусывает ушки, вылизывает тщательно, помечая запахом. – Ты только пообещай мне, Чонгук. Что мы сможем, вместе... – Обещаю. И это «обещаю» – такое громкое и нерушимое. Чонгук пронесёт его сквозь вечность, сквозь африканские закаты и дни. Вечер, плавно перешедший в ночь, пробрался незаметно. Он никому не скажет о том, что видел и даже луна, воровато взглянувшая в окно, затеряется вскоре в облаках. А Тэхёну в эту ночь будет спокойно как никогда. Он будет видеть сны под тёплым боком Чонгука, в его объятиях, в его постели...

***

Это время было незабываемым? Тэхён бы сказал волшебным. Утро встретило жаркими лучами, просачивающихся сквозь плетёные занавески, и горячими объятиями. Это первое утро, проведённое вместе. Тэхён захлёбывается от понимания. Они делили вдвоём спертый сухой воздух, одну ночь, длившуюся, вероятно, мгновение, мягкую постель. Смятые простыни, одеяло, лежащее где-то в районе ног, подушка, скинутая с кровати еще ночью – всё кажется таким... Правильным? Таким, каким и должно быть. Омега в кокон заботы и внимания кутается, не желает просыпаться, если всё происходящее – сладкий сон. Тэхён, удобно лежавший на руке Чонгука, возится, встать хочет, но руки, такие тёплые и сильные, прижимают к себе бережно, держат. – Спи, ещё рано, – от хриплого шёпота альфы бегут мурашки. Волнующие, приятные. Чонгук дышит ему куда-то в макушку, сопит и вновь проваливается в сон. А Тэхен, чуть неуверенно, кладет свои руки на чужие, улыбается уголком губ, прикрывая глаза. Тело и разум помнят с какой нежностью его целовали, как объятия укрывали от мира сего, а шёпот, пропитанный теплотой, ложился на уста. Он помнит все, что было сказано. И он не забудет этого никогда. – Спасибо, – негромко говорит, чтоб не тревожить чужой сон и не замечает, как тоже проваливаются в сон. А Чонгук, вдыхающий его природный запах, не открывая глаз, шепчет: – Спасибо тебе. И все это тоже кажется таким важным. «Спасибо». Оно от всего сердца адресовано другому, такому же бьющемуся, влюблённому. И они ведь не принадлежат своим хозяевам уже давно. Это простая аксиома, и она не нуждается в доказательстве.

***

Львица лежит в тени большого дерева, сложа тяжёлую голову на передние лапы. Она безмятежна и спокойна, следит за пятью львятами, носящихся мимо неё и норовящих покатиться кубарем друг за другом, и выглядит так, словно сейчас заснёт. «Тэхен-хен, давай поиграем в салочки?» Детский голосок привлекает внимание. Малыш-альфа тычется носом ей в заднюю лапу, а после активно и возбужденно прыгает вокруг неё. Его нить светится ярко, и Тэхёну хочется ненароком прикрыть глаза. Малыш счастлив и совсем не скрывает этого. Конечно, он в том возрасте, когда всё в мире кажется интересным и весёлым, из грустных новостей только то, что никто не пойдёт с ним к водоёму. Тэхён мысленно усмехается. Львята бегут к ним, путаясь в ногах и спотыкаясь друг об друга, строят милые глазки, молят немо поиграть. Ну и как можно отказывать им? Львица тычет носом того самого альфочку, как бы говоря: «Ты начинаешь», и легко отпрыгивает, чтоб тот не задел. Малыши суматошно пищат и порыкивают счастливо, разбрасываются кто куда, но так чтобы быть в поле зрения львицы, и носятся друг за другом. Они маленькими пушистыми клубками катаются по траве, а их нити плотно оплетают Тэхена, словно норовят залезть в самое сердце. Ближе к обеду, когда солнце светит прямо над макушками, они прячутся в тени дерева, под боком Тэхена. Лежат друг возле друга, медленно засыпая. А Тэхён... Он счастлив. Посматривает на них, таких уставших и беззаботных, всегда желающих быть рядом с ним и играть, и щурится довольно. Каждому легонько прикусывает ушко, словно помечает, а малыши рокочут и хнычут, когда родители начинают «тянуть» за нити и зовут домой ко сну. Львицы своих неугомонных чад забирают и уносят, оставляя Тэхена одного. И всё же после стольких поисков Тэхён сумел найти себя. Найти себя в том деле, о котором ведь и не мечтал после нескончаемых слез и самобичевания. Теперь он присматривает за львятами в прайде. Малыши к нему тянулись всегда, прямо с первого дня, чувствуя «свое», казалось бы в чужаке. И однажды тот самый малыш-альфочка попросил вожака поиграть с львицей, к которой сразу привязался. Чонгук тогда долго шутил и смеялся, причитая что-то про то, что молодняк совсем от рук отбился и покушается на его омегу! Теперь в душе Тэхена царит гармония. То долгожданное и желанное спокойствие, путь к которому был непрост. Шёл навстречу смерти, а обрёл вечное счастье. – Я обошёл почти всё поселение, а ты тут, – Чонгук гладит вдоль позвоночника, по гладкой песочной шерстке, утопая в ней пальцами. Целует нежно меж ушек и садится рядом. Тэхён лижет ему ладонь и кладёт тяжёлую голову на колени, зевая. – Ночью устроим с альфами охоту, наверное, до утра, – говорит негромко, – может вернёмся домой и поспим до вечера? – звучит очень заманчиво, с ноткой надежды. «Чем мне заниматься ночью, если я просплю весь вечер?» Тэхён готов рвануть в дом прямо сейчас и завалиться в кровать, но подначить и потянуть время ему хочется больше. – Боги, Тэ, я уверен, ты найдешь занятие. Чонгук прижмет его ближе, даст послушать биения своего сердца, ничем не обеспокоенного, потому что знает, что омега любит это делать. Он поцелует вкусно, обнимет тепло и скажет, что безгранично рад. И больше ведь ничего нужно. И когда по небу, на котором уже не будет видно звёзд и луны, разольется кровавой краской рассвет, мир постепенно проснётся. Тэхён, раскрывая веки, выйдет, чтобы увидеть восходящее солнце, но встретит своё – уставшее, перепачканное в пыли и грязи, лохматое и до жути родное. Лев зарычит, поругается и хвостом-кисточкой небольно шлепнет по лодыжкам, ведь омега вышел босиком. Уткнется ему куда-то в живот, щекоча усами кожу. А Тэхён сядет перед ним на колени, чтобы лоб ко лбу, глаза в глаза и захочет сказать что-то очень важное, но его вновь опередят. «И я, мой удивительный львенок». Счастье поразит каждую частицу, сердце забьётся быстрее, а рассвет продолжит краснеть. Почти каждое утро здесь, в чёрствой и жестокой Африке начинается так, и никто этого менять не желает. ... Потому что в одиночку тяжело. В одиночку не выжить.