Ловушка

      Воздух внутри их нового пристанища был наполнен пылью и запахом плесени. Антуан, крепко держа девушку за руку, быстро протащил ее за собой по тёмному коридору в ту часть дома, окна которой выходили на небольшой внутренний двор. Здесь зазоры между приколоченными досками оказались гораздо больше, но в помещении все равно не доставало света. Эсмеральда прищурилась, напрягая глаза и внимательно оглядела обстановку дома. Увиденное заставило её брезгливо поморщиться: взгляду предстали полусгнившие полы, изъеденные жуком-древоточцем отсыревшие стены и густая паутина по углам. И полутьма, будто бы обволакивающая собою всё. Как она будет здесь жить? Жалкая ее лачуга во Дворе чудес — и то была ухоженней, а этот дом, судя по всему, много лет пустовал; в голове мелькнула страшная мысль, что он вполне мог бы обрушиться на их несчастные головы.       Антуан тем временем снял с себя мешок, кинул его в угол и направился к лестнице. Эсмеральда последовала было за ним, но, обернувшись, он остановил её:       — Останься здесь и не ходи в другие комнаты. Хозяин дома не хочет, чтобы к его имуществу приближался кто-то кроме него одного. Ты войдёшь лишь туда, куда я разрешу тебе. Поняла? — Эсмеральда кивнула.       Отдав приказ, Антуан немедленно поднялся на второй этаж; визгливый скрип несчастных половиц, будто бы готовых рассыпаться под весом ходока, резанул по ушам.       Эсмеральда обиженно поджала губы: последние слова Антуана её задели. Она хоть и цыганка, но не воровка, чтоб её всечастно подозревать. И пусть ребенком она крала у зазевавшихся лавочников кое-что с прилавков, как делали и другие цыганские дети, но всё то было мелочью, о коей владельцы не стали бы жалеть и поднимать из-за этого шум. А сейчас и смысла ей нет покушаться на плоды не своих трудов — её основное занятие прекрасно её кормило даже при условии, что часть выручки уходила в общий котел. При этом она не тратила всё заработанное на новые украшения и наряды, как это делали иные девушки и женщины из табора, не увлекалась дорогими сластями. Напротив, она ограничивала свои нужды лишь самым необходимым. Получившиеся от экономии излишки она хранила в тайнике, который думала опустошить, когда найдет свою мать. А в то, что она её найдет, Эсмеральда верила вопреки всему (хотя знала, что кое-то в таборе за глаза называл её сумасшедшей, а Клопена — старым сентиментальным дураком). Как бы то ни было, в деньгах Эсмеральда до последнего времени не нуждалась. Танцы прокормили в Париже — прокормят и в другом месте, голодать они точно не будут. А если во время её танцев в толпе орудуют воры, срезая у зевак кошельки, то это не её проступок, чтоб там не кричал ей вслед безумный поп.       Перед внутренним взором девушки тотчас же возник ненавистный облик архидьякона: о небеса, как он все-таки уродлив! Тощ и бледен, как недужный, а морщины не по возрасту глубоки и резки; неровная из-за оспин кожа, натянутая на острых скулах, будто бы готовых прорезать невзрачную плоть; а ещё эти серые зловещие провалы глазниц, в которых так и сверкали, пожирая её, его дикие, горящие, как угли, темные глаза. Да и в профиль архидьякон тоже не красавец: нос кривой и изогнутый, словно клюв у хищной птицы, да ещё и в неудачном сочетании с бледными потрескавшимися губами, такими тонкими, что их линию не сразу можно было заметить. Разве что чёрные брови изгибались красивой выразительной дугой, но тоже были тонковаты и смотрелись на лице чужими, словно украденными с другого, более прекрасного лица. И лысина… Разве может лысина украсить хоть кого-нибудь? Тем более — его? Эсмеральда фыркнула: разумеется нет! Клочковатые и уже начавшие седеть остатки волос делали облик архидьякона ещё более отталкивающим в её глазах — уж лучше бы он был совершенно лыс.       Да уж — ни одной черты в нём нет, чтоб ладила с другими его чертами. И даже несчастный больной Квазимодо отчего-то казался Эсмеральде гораздо более совершенным, чем его здоровый «хозяин»: у горбуна в его уродстве хотя бы была пусть и мрачная, но гармония.       Да что там лицо — у попа даже имя было отвратительное!       …Как-то раз они сидели с Пьером и грелись у костра. Она заскучала — заняться было совершенно нечем — и не придумала ничего лучше кроме как продолжить выспрашивать Пьера о значении различных имён; в какой-то момент ей вспомнился мрачный святоша из Нотр-Дам, в этот день опять прогнавший её с площади. « — Что значит имя Клод?» « — Уж не нашего ли архидьякона вы вспомнили, моя дорогая жена? — насмешливо ответил Пьер, попав в самое яблочко. — Клод — это значит хромой!» « — Так вот отчего он злющий! Ещё бы — жить со столь негодным именем! Но неужели кто-то настолько ненавидит своих детей, что нарекает их именами болезней?!» « — Нет-нет, конечно же нет, всё совершенно не так! Насколько мне известно, родители мэтра были очень набожны и навряд ли бы они пожелали оскорбить собственное чадо. Предполагаю, они нарекли своего сына в честь святого — есть у французов такая традиция — но затрудняюсь сказать, в честь какого именно». « — Тогда этому святому тоже следовало бы сменить своё имя!». Пьер расхохотался, напугав Джали, и, к неудовольствию Эсмеральды, хохотал довольно долго — даже вытер слёзы с лица — а потом он рассказал ей историю, которую вычитал в какой-то книге с мудрёным латинским названием. Это был рассказ о неком отце, который давал своим детям лишь плохие имена. Отец хотел уберечь их от злого духа, который, как считал суеверный родитель, навел болезнь на его дочь, подпортив ей внешность. Все могло бы обойтись — дети часто болеют, каким бы именем их не назвали — но её имя, как на беду, означало «самая красивая». Чрез меру бдительный отец причудливо связал в уме одно с другим — и всех удивил. Последующих своих детей он назвал «немой», «сухоног» и «малявка». Соседи смеялись, жена крутила пальцем у виска, но ничего не могла поделать: воля мужа — закон. Уберегла ли детей от бед находчивость их отца — доподлинно неизвестно. Зато известно, что как только дети подросли, так сразу же сбежали из родного дома кто куда, чтоб вдалеке от отчей воли спокойно жить и благоденствовать, назвавшись другим именем. « — Так что имя Клод — не самое плохое имя, моя прекрасная госпожа! — завершил Пьер рассказ в своей обычной назидательной манере. — Да и латынь в Париже знают немногие: для простаков это всего лишь красивые звуки, которые они слышат разве что в церкви».       Эсмеральда ответила ему на это, что всё равно сменила бы такое нелепое имя. И пусть все злые духи хоть обзавидуются — своих детей она назовет красиво! Так же красиво, как зовут её любимого Феба — «сияющий как солнце»…       Грусть снова завладела сердцем девушки. Тяжело вздохнув, она сняла с головы платок и присела на краешек подоконника, изучая незамысловатый узор на ткани. Чтобы чем-то себя занять в ожидании неизвестно чего, она стала распутывать спутавшиеся нити шелковой бахромы платка. И вспоминать о Фебе…