Ловушка

      Пьер отчаянно пытался сладить с козой, но сделать ничего не мог. И сейчас, валяясь на тюфяке и рассеянно разглядывая изъеденные жуком стропила, он старался не вслушиваться в ее раздражающе громкое чавканье, доносящееся из угла.       Три дня уже как вышеупомянутая адская тварь уничтожала сено, пачкала пол и оглашала тесную каморку поэта непотребными звуками. И не то чтобы всё это его сильно смущало — жизнь не была к нему нежна, и видит Бог, есть вещи и похуже, чем козий навоз — но должен же быть, в самом деле, хоть какой-то толк от его мучений? Но толку как раз и не было.       Увы и ах, каким бы он ужом ни извивался перед упрямым парнокопытным надежды на скорые овации от выступлений становились все более туманными — Джали в лучшем случае лишь возмущенно мекала, бодалась, а то и норовила лягнуть горе-дрессировщика. Совершенно очевидно, что милая козочка показывала себя милой только рядом с ее хозяйкой и никак иначе (ну или дрессура — не такое уж и легкое занятие, как это Пьеру представлялось ранее).       А кстати, где сейчас эта ее хозяйка? А только Богу одному известно, где! И, может быть, еще и мэтру Фролло. Наведаться бы к нему, разузнать о плясунье… Вот только где искать его самого? В Нотр-Дам, где мэтр безвылазно просиживал дни и ночи? Но там его почему-то не оказалось. А клирики только развели руками — уж кому-кому, а им суровый архидьякон никогда не отчитывался в своих благих намерениях.       Право, очень жаль, что они с мэтром разминулись — последние парижские новости имели к нему отношение самое наипрямейшее.       Из разнообразных по степени абсурдности слухов в среднем выходило что-то абсолютно несуразное: весь Париж только и шептался о том, как сбежавшая из-под стражи цыганская ведьма заявилась вдруг к Гудуле, обратила последнюю в библейский соляной столп, а затем и вовсе исчезла! И не просто исчезла, а растворилась в клубах смердящего серою черного дыма (правда кто-то утверждал, что дым был розовым и нежно пах гвоздикой, но его тут же подняли насмех и попросили замолчать). А некто — чтоб ему икалось, этому некто! — с легкостью уверил доверчивых слушателей, что не исчезала эта ведьма ни в каком дыму — а улетела с места преступления! И не на какой-то там набившей оскомину ведьминской метле, а не меньше, чем на трех живых горгульях! Ох и зря он это сказал: горгульи вызвали восторг у чуткой публики. Да такой, что сразу десять человек радостно засвидетельствовали, что тоже, оказывается, лицезрели тот полет горгулий над Парижем (а часом позже более чем половина парижан поспешили признаться, что слышали необычные звуки, и наверняка это было ни что иное как громкое хлопанье крыльев вышеупомянутых существ).       Но и это, как сказал бы пекарь с соседней улицы, еще не все пироги с капустой.       Со слов внимательных и вездесущих «прохожих-видевших-все-своими-глазами», архидьякон, как наиглавнейший всепарижский чернокнижник, самолично расколдовывал Гудулу. И не просто расколдовывал — а творил над несчастной сатанинский обряд! Для совершения сего мерзопакостного действа, монах якобы притащил к Крысиной норе своего ужасного воспитанника и тотчас же под нечеловеческий вой последнего выдрал у него с загривка клок волос. А после, отослав обиженного вон, достал и открыл некую книгу — книгу, конечно же, черную, а какую еще?! — и затем, то и дело восклицая, зачитал оттуда странные катрены на латыни (где, по словам особо ушастых — или особо напившихся? — свидетелей, не единожды упоминался Люцифер с его присными). Завершившим же действо финальным аккордом стало пафосное возложение на столп ранее вырванных волос, тут же взметнувшихся адским зеленым пламенем. Вретишница в мгновение ока расколдовалась, а злочестивый архидьякон, что-то еще пробормотав над женщиной, закрыл свою страшную книгу и был таков: вероятно, он возвратился в Нотр-Дам, чтоб и дальше дерзко оскорблять святыню своим в ней пребыванием. Что интересно, Гудула с тех пор вела себя относительно тихо, что тоже приписали воздействовавшей на нее во время обряда сатанинской силе (впрочем, при попытках расспросить ее о ведьме, она являла свой прежний нрав и неистово кричала, прогоняя любопытных).       Пьер фыркнул: ну какая ж чушь! Все, кто хоть на йоту имел представление, каков был мэтр Фролло на самом деле, рассмеялись бы в лицо гнилым клеветникам. Какое еще чернокнижничество? Какие еще сатанинские ритуалы? Второго такого поборника христианской добродетели, каковым был мэтр Фролло, не сыщешь и во всем Париже. Да что в Париже — во всей Франции не сыщешь! И это они еще не видели, как мэтр распек его за мнимый брак с цыганкой. Да он едва ли не кипел от праведного гнева! И насилу успокоился, да и то лишь только после клятвенных заверений со стороны Пьера, что брак этот не более чем прикрытие.       Ибо девушка искала не страстей — она искала защиты. И не нужны ей оказались ни стихи, ни рассказы о жизни, ни тем более объятия на ложе… Согрешишь тут, как же, когда твои права супружества значат не более, чем рябь на воде! Ну конечно, а на что он, собственно, рассчитывал? Разве мог он увлечь собой хоть одну из тех прелестниц, по которым он когда-либо вздыхал? О том и думать нечего — не мог. И нищ, и внешне не красавец, хоть и уродом его тоже не назвать. Кому он нужен в этой жизни?       Да что там — даже единственный его стыдливый поход на улицу Глатиньи окончился полным фиаско! Показав товар лицом и мерзко хихикнув, Фалурдель дала понять, что с его грошами ему здесь светят лишь самые страшные на вид проститутки. «Красавицы» пришли как на подбор: блеклая безжизненная кожа, синяки под тусклыми глазами, безыскусные прически и такие же платья. А некоторые еще и были пьяны! Одна из них, самая пьяная, показалась ему смутно знакомой, но он так и не вспомнил, кто она. Да и не удивительно — век ночных бабочек короток, и каждая из них со временем превращалась в собственную тень. Напутствуемый смешками Пьер покинул пристанище порока и больше там не появлялся. Если всё, чем его готова одарить судьба — это какая-то потрёпанная жизнью полупьяная женщина, то лучше он умрет, чем прикоснется к подобному дару. Ну или попытается заработать на что получше.       Вот только как же он заработает, хотел бы он знать?! Да уж, не до томных одалисок, ежели голоден и жить тебе негде!       Пьер злобно выругался сквозь зубы и зря: этим он привлек внимание Джали, которая сразу же требовательно замекала, выклянчивая новую порцию сена. Нехотя он встал и, кипя от раздражения, подошел к ненасытной козе, намереваясь вместо сена отвесить ей хорошего пинка. Наглая упрямица, будто бы почувствовав намерение, мгновенно замерла и осуждающе уставилась на него своими прямоугольными козьими зрачками. Желание мстить тут же испарилось, сменившись досадой. Что взять с козы? Она его не понимает и понять не может. Пьер вздохнул, неловко почесал козу за ухом и все же уступил, подбросив сена, а потом вернулся на тюфяк к невеселым думам.       Коза ни в чем не виновата, но от этого было не легче: трио «Стул, поэт и кошка» не пользовалось успехом (да и зубы новые, если что, не вырастут — один уже опасно покачивался). А мистериями сыт не будешь, факт. Одна была надежда на козу, и та подвела. Если и дальше так пойдет, то он вынужден будет продать чернобокую бестию — кому-нибудь сгодится хоть на мясо, не то платить за комнату станет ему нечем.       Да и коза как назло приметная — черная. Хоть и стер он с рожек позолоту, но вопросов от любопытной публики избежать все равно не получится. Какой же все-таки дурак он и растяпа — столь важный и нужный мешок позабыл у мэтра! Ходи теперь, пугайся каждого прохожего. То ли дело раньше: нацепил парик и бороду, и пребудь себе спокоен. А во Двор чудес за новым реквизитом без Эсмеральды лучше не соваться — о новом бароне судачили всякое. Если заявиться без нее, то спасать его там некому — как пить дать повесят!       Решено: мешок он вернет во что бы то ни стало! А раз так, то некогда разлеживаться: нужно посетить еще одно место, где теоретически мог бы обретаться мэтр — дом на улице Тиршап.