Я посажу тебя на цепь и обучу командам

      — А когда-то ты говорила, что не привязываешься к людям, — хмыкнул Ксавье. — Как там было… «Это балласт на шее твоих возможностей»?       В ответ Аддамс недовольно закатила глаза от этого напоминания и не отвела взгляда. Её лицо оставалось серьёзным, но в уголках губ дрогнула едва заметная улыбка.       — Я ошиблась, — признала очевидное Уэнсдей.       Просто признание отчётливо зависло в воздухе и, пожалуй, удивило их обоих. Аддамс сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию, которая казалась ей сейчас необходимой, как глоток свежего воздуха после долгого нахождения под водой. Сарай вернул свои привычные очертания: свежевыкрашенные стены, ещё слегка припахивающие чем-то на спиртовой основе, вдоль них холсты, прислонённые к стенам, в углу стол, заваленный чем-то бытовым… Всё это было реальным и вполне осязаемым, а произошедшее между ними ощущалось как что-то на грани видения и реальности.       — Знаешь, что сейчас по-настоящему пугает? — неожиданно нарушил тишину Торп, становясь каким-то чересчур серьёзным. — Я начинаю привыкать к тому, что ты способна на такие внезапные признания. И это, наверное, ненормально.       — Норма — это понятие субъективное, — с растерянностью парировала Уэнсдей.       — Я имел в виду, что это ненормально для моего душевного спокойствия, — Ксавье хмыкнул как-то с иронией. — Потому что теперь я буду ждать этого снова и снова. А ты, как известно, непредсказуема.       — Не стоит строить ожиданий, — слова Аддамс прозвучали почти в её прежней, холодной манере, но было сложно не заметить оттенок неуверенности в голосе. — Это бесполезное занятие, особенно в наших обстоятельствах.       — О, я и не строю, — Торп провёл рукой по лицу. — Просто констатирую факт. Ты с разбегу влетела в мою жизнь, и теперь я обречён постоянно задаваться вопросом, в какой заднице мы окажемся завтра.       — Не знаю насчёт завтра, но для начала нам нужно решить, что делать с твоим отцом, — Уэнсдей поспешила вернуть диалог в привычное русло. — Видение было отрывочным, но мне начинает казаться, что он что-то подозревает, и это напрягает.       — Добро пожаловать в мою жизнь, Уэнсдей, — попытался отшутиться Ксавье. Вес реальности, от которой они всего несколько минут назад так отчаянно бежали, вновь опустился на его плечи. — Он всегда так делает: находит слабое место и давит. А теперь я втянул тебя в это.       — Меня никто ни во что не втягивал, — решительно отрезала Аддамс. — Я принимаю решения сама. Я выбрала остаться, выбрала… тебя. И я разберусь с последствиями.       Уэнсдей резко развернулась на каблуках, избегая пристального взгляда Торпа, наверное, в какой-то мере пыталась увидеть одобрение в его взгляде прежде, чем сама разберётся со всем этим. Сделав ещё пару шагов, она плюхнулась в кровать и помассировала пальцами виски, внезапные проблемы и очередное видение сильно действовали на голову, вызывая мигрень. Ксавье подошёл к столу, разлил по двум стаканам воду из бутылки и протянул один из них Аддамс. Она не сразу подняла на него взгляд, но после секундной паузы взяла стакан.       — Нам нужно узнать, зачем он приехал… — наконец подала голос Уэнсдей, попытавшись встряхнуться.       Торп, к собственному сожалению, понял намёк, что выяснить цель приезда отца — это его задача. Всё же у него было больше шансов понять непростую игру, что, очевидно, затевал Винсент. Тем более оба понимали, что Винсент Торп не из тех, кто просто отступает.       — Попробую поговорить с ним, — кивнул Ксавье и чуть сощурился. — Ты в порядке? Выглядишь так себе.       — В любой другой день я сочла бы это комплиментом, — отмахнулась Аддамс, тут же сдвинув темные брови у переносицы. Помолчав какое-то время, она всё же сдалась, потому что держать маску перед Торпом уже было бессмысленно: — Вообще и чувствую себя не очень. Какая-то отравляющая жизнь мигрень.       — Может, ты перенапряглась от видения? Мало ли чем мог обернуться контакт с мощным ясновидцем, — покачал головой Ксавье.       Уэнсдей хотелось оградиться от этой теории, от всего проклятого мира, который стал громче стука пульса в висках. Но Торп упрямо не давал ей этого сделать, сев перед девушкой на колени и перехватив миниатюрные ладони, сжимавшие бледные виски. Он успокаивающе сжал руки Аддамс своими и поднял взгляд. Уэнсдей не протестовала, не отстранялась и просто смотрела в глаза Ксавье, будто наконец принимая то, что её уязвимость может видеть кто-то ещё.       — Поспи? — тихо предложил Торп, кивая на кровать, на которой девушка и сидела.       — Угу… — глухо отозвалась Аддамс, но с места не двинулась.       И Ксавье, почему-то чётко угадывая её нежелание возвращаться в свою комнату и сталкиваться с вопросами соседки, сам перешёл к активным действиям: отпустил руки Уэнсдей и развернул её ноги параллельно кровати, трепетно следя, чтобы юбка не задралась. Когда же он прикрыл её своим же тёплым одеялом, спасавшим от промозглых ночей в сарае, Аддамс наконец удалось прикрыть напряжённые глаза и хоть как-то расслабиться. Сам Торп, посчитав, что и пялиться на спящую, и совсем покидать сарай было бы странно, сел рядом, прислонившись спиной к низенькой кровати.       В памяти тут же всплыло воспоминание о том, как они эту кровать выторговывали на гаражной распродаже в Джерико. Вернее, торговался сам Ксавье, а Уэнсдей ошарашенно взирала на всю эту экономику не из учебника, словно на её глазах рушился весь мир. Хотя, наверное, конец света удивил бы её меньше, чем это. Сэкономленные деньги ушли на другие бытовые вещи, которыми стоило озаботиться для тепла и уюта внутри. Тогда, да и сейчас, Торп старался не выходить за рамки обычного уровня трат по карточке, чтобы у отца не возникло вопросов в случае чего. Вспомнив о просьбе Уэнсдей, Ксавье потянулся за своим телефоном и набрал отцу сообщение с предложением поужинать где-нибудь в городе.              Когда отец согласился поужинать в одном из приличных ресторанчиков в Джерико, Ксавье не на шутку напрягся. Слишком уж гладко всё шло, а потому вызывало подозрения. Расспросы о причине приезда по переписке не увенчались успехом, столкнувшись с привычными холодными ответами о каких-то делах. Касались ли они его самого, Ксавье не мог понять, но надеялся, что каким-то чудом проблемы их с Аддамс обойдут. Впрочем, лично Винсент тоже не спешил делиться с сыном своими планами и намеренно игнорировал его пристальный взгляд, пока они ждали свой заказ. Отец расстегнул пиджак, устраиваясь поудобнее, и этот неспешный, уверенный жест заставил Ксавье внутренне сжаться. Винсент Торп всегда выглядел так, будто только что сошёл со страниц светского журнала, даже здесь, в провинциальном ресторанчике.       — Я рад, что ты согласился, — начал Ксавье, как бы невзначай начиная диалог. — В Джерико не так много приличных мест, но здесь готовят неплохо.       — Еда — не главное, — отозвался Винсент. — Ты выглядишь уставшим. Плохо спишь?       — Много учусь, — соврав без всяких сожалений, Ксавье пожал плечами. — Очень важный семестр, всё серьёзно.       — Да, насчёт этого, — мужчина сделал паузу и, откинувшись на спинку стола, медленно отхлебнул воды. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне в Куинс. Я подыскал тебе неплохой колледж искусств. Ты сможешь и дальше продолжить обучение рисованию.       — Спасибо, мне и в Неверморе хорошо, — парировал Ксавье, неосознанно отзеркалив позу отца. Он в эти игры играл с детства.       — В Неверморе, значит… — Торп-старший помрачнел настолько, что странно, как блюдо под его взглядом не самовоспламенилось. — В академии для одарённых будучи таким?       Последнее слово прозвучало с нажимом, ещё больше подчёркнув контраст со словом «одарённые». Ксавье силой подавил нервное движение, стараясь держать обычную маску на лице. Любая неосторожность могла выдать их с Уэнсдей и привести к проблемам. Официант принёс блюда, и Винсент на мгновение перевёл на него свой ледяной взгляд, давая понять, что прерывать их не стоит. Ксавье лениво скользнул взглядом по отцовскому стейку, замечая, что привычный приятный запах сейчас вызывал лишь тошноту.       — Ну да, — всё же ответил он, держа сдержанную маску равнодушия к словам родителя. Как-то уже приноровился. — Я не просил тебя выстраивать мне будущее.       — Но ты пользуешься моими возможностями, — парировал не самый довольный Винсент. — Образование, крыша над головой, финансовая подушка. Всё это имеет свою цену, Ксавье. И сейчас мне кажется, ты эту цену не осознаёшь в полной мере.       Ксавье ощутил знакомое, выедающее изнутри чувство, будто его снова загнали в угол, как в детстве, когда отец находил спрятанные под кроватью мрачные рисунки и рвал их на его глазах. Воспоминание поразительно живое и свежее, несмотря на прошедшее время, пробило холодным потом. Продолжение помнилось менее ярко, временами Ксавье даже думал, что это плод его детского воображения. Сложно было представить, чтобы отец сначала отчитывал за кошмары, перенесённые на бумагу, а потом запирался в своём кабинете и подолгу разговаривал с портретом жены, стоящим на рабочем столе. Иногда маленькому Ксавье, который на свой страх и риск прикладывал ухо к двери, чудилось, будто он слышит сиплые, грустные интонации, но на следующий день всё неизменно возвращалось на круги своя.       — Ксавье, ты меня слушаешь?       — Да, я осознаю, — не своим голосом ответил Ксавье и отложил вилку на край тарелки. — Что ты хочешь на самом деле? Ты приехал не для того, чтобы обсуждать моё образование, и уж точно не из ностальгии по альма-матер.       — Послушай, — наконец сказал Винсент, отодвинув бокал. — Я твой отец и чувствую, что… что-то происходит. И я почти уверен, что это как-то связано с Аддамс.       Внутри у юноши всё оборвалось и замерло. Он почувствовал, как лицевые мышцы против воли растягиваются в очередной неприятной эмоции, но усилием воли сдержался. Слишком многое зависело от его реакции сейчас.       — При чём здесь Уэнсдей? — тщательно изображая равнодушие, Ксавье пожал плечами. — Мы просто друзья.       — Друзья, — медленно повторил Винсент. — Уэнсдей Аддамс не умеет дружить. Она умеет одержимо исследовать, коллекционировать и доводить до конца. Так что же она ищет в тебе, Ксавье?       Отец бил точно в цель, даже не зная всей правды. Ксавье почувствовал, как под кожей начинается знакомое движение, будто что-то шевелится, просыпаясь от его страха. Он судорожно вцепился пальцами в край стола, стараясь дышать глубже, концентрируясь на чём угодно, только бы удержать контроль.       — Может, она просто видит во мне больше, чем ты, — сорвалось с уст Ксавье прежде, чем он успел обдумать собственные слова.       Винсент замер, а бескомпромиссная уверенность на его лице дрогнула, уступив место чему-то более сложному. В глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность, однако это было не настолько долго, чтобы зацепиться за эту реакцию.       — Это возможно, она… необычная девушка. Как и её мать. У них обоих есть дар видеть суть вещей, которую другие не замечают… — неожиданно согласился Винсент и сделал многозначительную паузу. — Есть вещи, которые я, возможно, упустил в твоём воспитании. Я пытался сделать тебя сильным, тем, кто не сломается. Возможно, я ошибался в методах.       Ксавье не верил своим ушам и молчал, слишком ошеломлённый, чтобы сразу найти слова. Такое признание? И от отца? Мир перевернулся с ног на голову. Он видел, как пальцы отца нервно перебирали край салфетки в почти незаметном жесте, который выдавал больше, чем всё сказанное ранее. Всегда такой безупречно собранный медиум сейчас казался… неуверенным. Ксавье даже нащупал одной рукой запястье другой, и стабильное, хоть и учащённое биение пульса под пальцами доказывало, что это реально.       — Что ты хочешь сказать? — осторожно спросил Ксавье.       — Я вижу, что ты изменился и стал скрытным, что ли… — отец вздохнул, и этот звук был усталым и таким искренним. — Раньше ты хоть мог выдать свой подростковый бунт, крикнуть, хлопнуть дверью, сейчас ты просто отмалчиваешься. И это меня беспокоит больше. Что происходит, Ксавье? У тебя проблемы? Связался с чем-то, от чего не можешь избавиться?       Каждый вопрос был как пуд соли на открытую рану. Ксавье почувствовал, как ладони стали влажными, и вдруг представил, что скажет правду: «Я превращаюсь в монстра, отец. В хайда. И единственный, в чью помощь я верю, это та самая девушка, которая тебе не нравится». Слова пульсировали на языке, требуя выхода, и его самого буквально разрывало на части. Часть его отчаянно хотела рассказать всё, сбросить этот невыносимый груз и поверить, что наконец-то появится взрослый, который возьмёт на себя ответственность. Другая часть напугано кричала, что это ловушка. Что отец никогда не примет того, чем он стал, что разочаруется окончательно и сведёт даже то малое нормальное общение на нет. Каким бы порой невыносимым отцом не был Винсент Торп, Ксавье не хотел лишаться и этого даже ради гложущей правды. После всех этих лет отец просто не заслужил ничего, кроме дежурного «я в норме».       — Всё в порядке, ты бы знал, если интересовался моей жизнью чуть чаще, — наконец сказал Ксавье, хотя прозвучавшие слова не убедили и его самого. — Просто… взрослею и учусь разбираться в своих проблемах сам.       — Я хочу сказать, что если с тобой что-то происходит — что-то, чего ты боишься — ты можешь рассказать мне… — неожиданно серьёзно начал Винсент. — И я не позволю тебе уничтожить себя, даже если для этого придётся оттащить тебя отсюда за шиворот.       — Со мной всё в порядке, — отмахнулся он. — Я просто перегружен учёбой.       — Как хочешь. Но моё предложение насчёт переезда остаётся в силе, — мужчина вздохнул и потрогал переносицу. — Я прошу тебя, подумай о нём трезво. Колледж в Куинсе — это прямой путь в арт-сообщество, связи, выставки. Всё, о чём ты мечтал, даже без дара провидца. Здесь же ты просто прозябаешь.       — Мне нравится здесь, — упрямо начал спорить Ксавье. — Я могу творить без оглядки на то, что подумают о моих «мрачных сюжетах».       Он намеренно использовал давнюю формулировку отца, на что Винсент едва заметно вздрогнул.       — Я… может, и был слишком строг к твоим рисункам, — произнёс отец, отводя взгляд к окну, за которым сгущались сумерки. — После смерти твоей матери… Мне было страшно видеть в тебе ту же боль, что чувствовал каждый день, пока ты рос, и хотел оградить тебя.       Это было самое откровенное признание за весь вечер. Возможно, за всю жизнь. Ксавье почувствовал, как в горле встал ком. Он ненавидел этого человека. Ненавидел за годы отстранённости, за пренебрежительные взгляды, за то, что заставил его чувствовать себя дефектным без дара ясновидца. Но в этот момент всемогущий Винсент Торп с экранов телевизоров и афиш о выступлениях превратился в просто уставшего мужчину, который без малого двадцать лет безуспешно пытался забыть свою боль, закопав её под успехом и цинизмом.       — Я не она, я даже не застал её, — тихо, едва слышно за ресторанной музыкой ответил Ксавье. — И моя боль — это моя боль. Не её.       Отец медленно кивнул и стал ещё более задумчивым, чем был в начале ужина. Казалось, тема исчерпана. Паста была превосходной, но Ксавье почти не чувствовал вкуса и с трудом жевал. Они говорили о нейтральных вещах: об академии, о туре самого провидца, немного о политике, о новостях в мире искусства, которые Винсент отслеживал из вежливости, очевидно, думая, что это единственный интерес сына. Ксавье отвечал односложно, чаще просто кивал.       Когда официант принёс счёт, Винсент без слов оплатил и поднялся из-за стола. Ксавье последовал его примеру, до сих пор ощущая смешанные чувства по поводу их разговора. Они молча вышли на улицу и остановились недалеко у входа в ресторан.       — Я пробуду в городе ещё пару дней, надеюсь, мы ещё поговорим. И надеюсь на твоё положительное решение о переезде, — сказал Винсент, манерно поправляя рукава пальто, а потом резко вернул взгляд на сына. — Я делаю это для тебя, Ксавье. Когда-нибудь ты поблагодаришь меня…       — Возможно, — кивнул Ксавье, глядя куда-то в сторону на мокрый тротуар. — Но будь это так, ты бы дал мне свободу, а не подтягивал за поводок ближе к себе.       Мужчина хмыкнул, видимо, находя этот дерзкий ответ настолько зубастым, что злиться было бы несправедливо.       — Побереги себя. И помни, глупость — это роскошь, которую могут позволить себе не все.       Он ушёл, медленно и неумолимо растворяя в темноте. Ксавье долго стоял на месте, чувствуя, как слова отца оседают внутри тяжёлым, неприятным грузом, и даже потянулся за телефоном, чтобы написать Уэнсдей, но остановился. В глубине души, видимо, понадеявшись, что она ушла к себе в комнату и спит после перенапряжения. А после неспеша двинулся в сторону академии, попутно прочищая голову от дурных мыслей холодным ночным воздухом.       В голове снова и снова прокручивался ужин. «Ты можешь рассказать мне». Искренность в голосе отца была самой опасной частью. С детства Ксавье научился отражать прямые нападки, отшучиваться от колкостей — к этой холодной дистанции он привык, но этот внезапный прорыв сбивал с толку. Это была ловушка. Должно быть ловушкой. Потому что если это не так, то все эти годы он страдал и злился почти зря. А если это так, то сейчас, рассказав правду, он получит помощь в виде принудительных: увезти, запереть, «вылечить». В общем, выжечь хайда, как болезнь. Ксавье знал его достаточно хорошо, чтобы в этом не сомневаться.       Чувствуя, как под кожей запястья пульсирует что-то тёмное и тёплое, этакий чужой ритм, напоминавший о себе при каждом всплеске эмоций, Ксавье сглотнул. Пришлось остановиться, прислониться лбом к стволу клёна у тропинки и прикрыть глаза. Нужно было успокоиться и собрать себя по кусочкам, как Ксавье делал это последние месяцы. Вдох — на четыре, задержка — на семь, выдох — на восемь. Методика, которую он вычитал в какой-то статье о контроле над тревогой, срабатывала не всегда, но сейчас помогло. Острая дрожь в пальцах поутихла, сжатые челюсти немного расслабились. Подул ветер, и холодные ветви захлестали его по лицу. Это было кстати.       Возвращаясь в сарай, Ксавье чувствовал странную опустошённость, будто все его эмоции остались там, в ресторане, смешавшись с запахом дорогого стейка и ледяной вежливостью отца. Разговор не дал ответов, только прибавил новых трещин в и без того шатком внутреннем равновесии. Слова о переезде, о колледже, о нормальной жизни — всё это звучало как заботливая забота, но Ксавье знал их истинную цену.