Someone to watch over me

      Это было как воздух. Ты хотел этого только тогда, когда оно ушло.       Потому что воздух естественен; он всегда здесь, всегда является частью тебя. Ты всегда вдыхаешь его… выдыхаешь… он окружает тебя все время, так что ты даже не замечаешь его присутствия.       Но из-за нехватки воздуха твои легкие горят и горят, пока ты не задохнешься от собственных бед. Ты сожалеешь, сожалеешь и сожалеешь, что вообще осмелился воспринимать воздух как нечто само собой разумеющееся, потому что он нужен тебе, чтобы жить.       Дазай знает, каково это - задыхаться.

***

      Снова это время ночи.       Дазай вздыхает, тихо закрывая за собой дверь и скидывая ботинки в прихожей.       Это был долгий день. В последнее время дни, казалось, всегда тянулись все дольше и дольше, словно бесконечный шум чего-то невыносимо скучного.             Однообразного.       Пусто.       Кажется, ничто больше не имеет смысла, кроме этого времени ночи. Единственное, что заставляет его идти вперед, единственное, что заставляет его тащиться обратно в их квартиру каждую ночь.       — Я дома, Чуя, - тихо зовет Дазай.       Ответа нет.       Здесь так же тихо, как всегда; так было последние несколько месяцев.       Но Дазай привык к тишине.       Но он ненавидит тишину.       Несколько месяцев назад он обычно заполнял долгие паузы своим голосом. Его громкий смех, его язвительные замечания…        Однако в последнее время ему стало немного труднее заставить себя рассмеяться. Его горло всегда кажется слишком сдавленным.       Теперь он предпочитает заполнять тишину звуками музыки. Он может раствориться в хорошей песне, закрыть глаза и позволить мягким гармониям унести его в лучшее место. Он может забыть все свои печали, все свои сожаления, свои ошибки и просто… жизнь.       Живи так, как он жил раньше. Дазай отмахивается от этой мысли и вздыхает, прислоняясь лбом к закрытой двери.       Он так устал.       Так, так чертовски устал.       Устал от такой жизни. Устал от такой пустой жизни. Потому что дело в том, что если бы ему снова было четырнадцать, он смог бы вынести эту пустоту. Это одиночество. Он не знал , каково это - жить полноценной жизнью, с людьми, о которых ты заботишься, и с чем-то похожим на… радость.       Но теперь он…       Сейчас ему двадцать три года. Он знает, каково это - жить полноценной жизнью.       И он принимал все это как должное.       Потому что то, что у него когда-то было… он даже не осознавал, что это у него есть .       Это было как воздух. Ты хотел этого только тогда, когда оно ушло.       Потому что воздух естественен; он всегда здесь, всегда является частью тебя. Ты всегда вдыхаешь его… выдыхаешь… он окружает тебя все время, так что ты даже не замечаешь его присутствия.       Но из-за нехватки воздуха твои легкие горят и горят, пока ты не задохнешься от собственных бед. Ты сожалеешь, сожалеешь и сожалеешь, что вообще осмелился воспринимать воздух как нечто само собой разумеющееся, потому что он нужен тебе, чтобы жить.       Дазай знает, каково это - задыхаться.       Конечно, он знает. Он задыхается каждый день.       Но в это время ночи… ему и не нужно этого делать. Он снова может дышать, судорожно вздыхать после того, как задерживал дыхание на каждое обжигающее мгновение своего пустого дня, и позволить музыке наполнить его легкие воздухом.       Он подходит к проигрывателю в углу, наклоняется и ставит иглу на пластинку. Она начинает вращаться, и он закрывает глаза, готовый снова дышать , но…       Она не играет.       Он замирает. Единственный звук, доносящийся из проигрывателя - это уродливая, искаженная песня - нет, даже не песня. Это просто шум. Громкий, раздражающий шум, и ему приходится открыть глаза и вынуть иглу из виниловой пластинки.       Его руки дрожат, когда он это делает.       Дазай прикусывает внутреннюю сторону своей щеки. Платинка может быть грязной, или, может быть, он просто так устал, что все это звучит неправильно…       Он аккуратно берет винил, сдувает с него пыль или мусор, которые могут на нем оказаться, а затем ставит его обратно на проигрыватель. Он кладет иглу, и она снова начинает вращаться, но…       Это одно и то же.       Проигрыватель не играет музыку, и звук, который он издает, вызывает неприятную дрожь по спине Дазая и мурашки по коже, как мел по доске.       Нет…       На этот раз его руки дрожат сильнее, когда он снимает иглу. Он наклоняется и осматривает ее; впрочем, он не совсем эксперт, поэтому не может точно сказать, что с ней не так.       Однако он не видит никаких признаков того, что сама игла сломана.       Он снова смотрит на проигрыватель; он, конечно, изношен, но не сломан — его нельзя сломать, он… он не может…       В третий раз больше надежды, верно?       Он энергично трет свои усталые глаза, затем помещает иглу над пластинкой и…       На этот раз звук еще громче, визгливый, заставляющий сердце Дазая остановиться в груди и выбивающий дыхание из легких, как будто его только что пнули в живот.       — Нет, - шепчет Дазай хриплым голосом. — Нет, нет, нет…       Он тут же убирает иглу с пластинки. К счастью, звук прекращается, но тишина такая же громкая, и он не может… он не может…       Трясущимися руками он снимает пластинку и трет ее о рубашку, пытаясь стереть с нее отпечатки пальцев или пятна, которые могли бы создать диссонанс. Энергично потерев ее, он ставит его на место в проигрыватель.                   — Пожалуйста, поиграй… пожалуйста… - шепчет Дазай, ожидая с дрожащими руками, когда он опустит иглу, но…       Это бесполезно.       — Нет, пожалуйста, включись, — умоляет он проигрыватель, пока тот крутится, издавая какофонию душераздирающих звуков, от которых слезы наворачиваются на глаза. Он энергично трясет головой, его зрение затуманивается, сердце болезненно колотится в груди. — Чуя, ты… блять… г-где?       И вот тогда Дазай понимает, что не может дышать.       Он судорожно вздыхает и вынимает иглу из проигрывателя. Прикрывая рот рукой, он издает приглушенный всхлип.       Физически и эмоционально ему не хватает воздуха, все, что он может сделать, это отчаянно вцепиться в проигрыватель и молиться, чтобы он завелся, но…       Этого не происходит, и Дазай снова задыхается.       Слезы угрожают выскользнуть, когда он пытается снова.       В последний раз, может быть, получится, в последний раз…       Но шум не возвращается. Дазай немного благодарен за это, но потом он понимает…       Звука нет.       Пластинка крутится без всякого шума, только оглушительная тишина, которая окружает Дазая. Этот день… возможно, этот день был неизбежен. День, когда музыка перестала играть, день, в который вернулась тишина, но дело в том, что…       Дазай еще не готов.       Он не готов снова столкнуться с тишиной в одиночестве. Он не хочет возвращаться к этому, не хочет этой пустой и одинокой жизни, не хочет снова чувствовать себя так.       Но тишина тянется так долго, единственным звуком является его тяжелое, прерывистое дыхание и тихие всхлипы, и он…       — Ты должен отпустить меня.       — Нет, К-Чуя, нет, я не х-хочу… - выдыхает он, возясь с проигрывателем. Он хлопает его по боку, опускает иглу, пытается сделать все, что в его силах, но он больше не играет, и…       Он, черт возьми, не готов.       Он не хочет смотреть в лицо тишине. Ироничная фраза, от которой у него переворачивается живот и кровь стынет в жилах, но это правда, он не готов встретиться лицом к лицу с ней.       Звук тишины.       Мир, в котором нет Чуи.       Этот мир - не то, что может уложиться в сознании Дазая. Это мир, о существовании которого он никогда не думал, мир, который никогда не должен был существовать.       Но это был мир, который, как он быстро понял, действительно существовал, с невыносимой тишиной.       В этой квартире, их квартире, раньше было полно споров, смеха и дерьмовой панк-музыки, которую Дазай не понимал, но ему… ему это нравилось. И он скучает по этому.       Он так сильно скучает по этому, что достаточно отчаялся, чтобы сделать все возможное, все, что он может сделать, чтобы вернуть тот мир, поэтому он закрывает глаза, пытаясь вызвать в воображении образ Чуи, но…       Он даже не может вспомнить лицо Чуи.       — Ч-чуя, - отчаянно шепчет Дазай. Но ответа, как всегда, нет, и все, что он может видеть, - это темнота за закрытыми веками. Здесь нет ни музыки, ни смеха, ни…       Ни Чуи.       — Чуя, п-пожалуйста, - умоляет Дазай сквозь дрожащие рыдания, но Чуи здесь нет.       И если Дазай не сможет заставить проигрыватель работать, то Чуи здесь больше не будет.       Поэтому он пытается еще раз.       И снова, и снова, и снова, хочет заставить проигрыватель работать, но ничего не получается. И каждый раз, когда он терпит неудачу, каждый раз, когда тишина затягивается, кажется, что еще один кусочек его сердца отрывают, до тех пор, пока ничего не останется.       От его сердца ничего не осталось, от музыки ничего не осталось, от Чуи ничего не осталось.       — Мне… мне так чертовски жаль… - всхлипывает Дазай. Он не знает, просит ли он прощения у Чуи или у проигрывателя, над которым он надругался, но все, что он знает, это то, что он сожалеет, отчаянно молит о прощении, если бы только это могло остановить боль на мгновение.       А теперь не осталось ничего , что можно было бы попробовать. Он сделал все, что мог, и теперь все, что он мог сделать, это встать на колени перед проигрывателем и заплакать. — Мне ж-жаль, Чуя, мне-мне жаль…       Теперь он знает , что извиняется перед Чуей, потому что дело в том, что…       Это была его вина. Он опоздал. Чуя доверял ему, и…       Он даже не успел попрощаться.       Остаток ночи Дазай не двигается. Он остается перед сломанным проигрывателем, с трудом дыша и дрожа всем телом, пока у него больше не остается слез, чтобы плакать.       Сегодня вечером Дазай нарушает свой распорядок дня. И впервые за много месяцев в квартире воцаряется тишина.       А на следующий день он получает новый проигрыватель.       Он относит его обратно в их, нет, в свою квартиру, рывком открывает дверь и аккуратно кладет иглу на ту же старую пластинку. Он играет, но…       Песня звучала уже не так, как раньше.       И это было даже хуже , чем звук тишины.