Старая сказка полесских болот

      — Гэй, Эрвин! Ты дзе? Хадзи дадому хутчэй, халера ты гэткая!       Приподнявшись на локте, Эрвин глянул в сторону дома. Возвращаться не хотелось: здесь, под старинной яблоней — последней из панского сада, вырубленного красными — было прохладно и спокойно, не то что дома. Там обязательно накричат, да ещё и погонят куда-нибудь! Например, отнести батьке-комбайнеру обед в колхоз: Марийка, колхозная повариха, опять со своим полицаем загуляла. Которая уже смена из-за этой дурёхи голодная сидит! Или, не дай господь, опять кабанчик сбежал — лови эту свинью по всей деревне!       — Эрвин, ты дзе? А ну хадзи сюды, паскудник ты гэтки! Кольки яшчэ я тут горла драць буду? — не унималась мачеха.       Вздохнув, Эрвин поднялся. Подтянув штаны на слабой резинке, он подхватил лежавшую рядом почти пустую банку с малиной — набрать не успел: весь малинник соседская мелюзга обобрала, ничего не оставила. Накинув на шею верёвочку, обвязанную вокруг горлышка банки, Эрвин грустно побрёл домой.       Мачеха, суровая тётка, на которой батька женился после смерти матери Эрвина, стояла на низком, ушедшем в землю крыльце их простой серой хаты. Колхоз всё обещал батьке новый дом — кирпичный, с водой и проводкой — но что-то с этим вопросом не спешил.       Уперев руки в бока, мачеха ещё издалека принялась ругать Эрвина:       — Ах ты, ирод! Я тут чакаю, кали ён ягады прынясе, а гэты сабака дажа слоик не набрау за дзень! Я ужо и грубку растапила на варэнне, а ён дзесьци шлындае, аболтус!       — Маци, не сварыцеся, — поморщился Эрвин, снимая с шеи банку. — Ну шо я зраблю, што гэтыя маленькия Егерауския парсюки усе малины собрали, ды яшчэ и малинник паламали?       — Канешне ж, яны винаватыя! Цябе абы не рабиць ничога! Бяры слоик ды идзи да цетки Фрыды на хутар, спытай у яе малины. А уж я-та да Карлы схажу, скажу, шоб яна сваим малым гаунюкам ушы за гэткае паскудства паабрывала!       Эрвин глянул на небо. Ни облачка. Удумала же мачеха в такую жару вареньем заниматься! Сама бы и шла к тётке Фриде за малиной, раз ей так надо. До хутора далеко, да ещё через лес, а не по гостинцу, да через болота… Сапоги батька забрал — ему нужнее. Вздохнув, Эрвин зашёл в дом и, пока мачеха не видела, оторвал от ещё горячего хлеба краюху. Сунув её за пазуху, Эрвин погладил спавшего на полатях кота Ривайку — черного, с белой грудкой — и вышел из хаты.       На хутор к тётке Фриде он не особо любил ходить. В деревне все поговаривали, что тётка водит дружбу с чёртом. Эрвин хоть и был уже взрослым — прошлой осенью разменял семнадцатый год — а все равно побаивался тётку. Зла она никому не делала, но и добра от неё не ждали. Так бы и жила себе на хуторе одна, если б не густой малинник по краю леса, в который каждое лето из деревни посылали детей за ягодами.       Свой лес колхоз начал вырезать сразу после войны — мол, под земли, — однако батька часто повторял, что Советы просто хотят сжить селище обрусевших немцев. Кто-то уже перебрался в ближайшие Махновичи, кто-то в город — в столицу Полесья. А несколько семей, среди которых были Шмидты, остались здесь, на своей земле, будто бы потерявшейся между несколькими мирами…       Эрвин вышел со двора и пошёл в сторону леса. В другой стороне, в поле, трещали комбайны: где-то там батька молотил для колхоза зерно. Эрвин глянул в сторону поля, но ничего не увидел — видать, далеко ушли, к Буде. Сорвав на ходу налитую соком травинку, он свернул с дороги и пошёл огородами. Мимо с гиканьем пронеслись соседские дети — двое мальчишек да тёмненькая молчаливая девочка. Мальчишки были соседскими, а девочка в деревне появилась недавно. Мачеха говорила, что её мамка переселенка из Бурятии, потому и глаза такие узкие, и волосы как дёготь. Эрвин хмуро посмотрел им вслед. Недолюбливал он их: то грядки потопчут, то кур распугают, то, вон, малинник весь выломают. Надрать бы им уши, так ведь нажалуются…       — Здароу, Эрвин! — послышалось откуда-то из кукурузы.       — Ганна, ци то ты? — спросил Эрвин, всматриваясь между трясущихся зелёных стеблей.       — Ага, — подтвердила выбравшаяся из кукурузной поросли Ханджи. — Ты куды гэта?       — Да цетки Фрыды, па малины. А ты чаго тут? Цетка Саша убачыць, шо ты яе кукурузы памяла — крыку на усю веску будзе.       — Я не мяла! Вось, на жабку ахоцилася, — Ханджи чуть ослабила кулак, показывая ярко-салатовую голову лягушонка. — Падабаецца?       — Ды их на балоце як сабак, — пожал плечом Эрвин.       — А ци ты туды?       — А то.       — А то я з табой схажу?       — Пойдзем.       С Ханджи было веселее. Ровесница и подруга Эрвина, она тоже была из немецкой общины. Её батька трудился лесником, а мамка — ветеринаром в соседних Махновичах. Из-за этого родители Ханджи постоянно ссорились: за матерью увивался молодой председатель, и батька уже пару раз грозился набить ему морду, да всё до соседней деревни никак дойти не мог.       — Тата кажа, шо я у наступны год у тэхникум пайду, — вдруг объявила Ханджи.       — Навошта?       — На биёлага вучыцца.       — А маци шо кажа?       — Тожа. Паедзем у Мазыр, там и тэхникум, и инстытут.       Эрвин промолчал. В прошлом году в город уехал Мике — их с Ханджи товарищ. Тоже поехал поступать: хотел выучиться на инженера. Эрвин тогда долго горевал, но ничего поделать с этим не мог. Все его друзья потихоньку разъезжались. Настали другие времена: больше немцев не ссылали, стало посвободнее. Батька говорил, что пришла оттепель.       Пройдя огороды, они свернули к лесу. Дорожка шла по самому краю, ныряя в чащу у высокой разлапистой тёмной сосны. Эрвин выломал из орешника две палки — себе и Ханджи — проверять дорогу.       — Пойдзем праз балота — трымайся мяне, — сурово приказал он Ханджи.       — Да ведаю я, не дурная нейкая! — рассмеялась она, поправляя белую косынку, из-под которой выбились непослушные каштановые волосы.       — Глядзи, каб русалка не схапила, — пошутил Эрвин. Сам он во все эти сказки не верил, однако в деревне всякое болтали.       Свернув у приметной ели, они вошли в лес. Жара не ослабевала: высокие деревья не давали тени, пропуская лучи высоко стоящего солнца. Где-то ровно стучал дятел, подсохшая трава мягко шелестела под ногами, а в воздухе стоял сладковатый мыльный запах опавшей пожухлой сосновой хвои. Эрвин глубоко вдохнул тёплый июльский воздух. Хотелось пить. Шедшая за ним Ханджи без умолку о чём-то рассказывала — то про лягушек, то про малину, то про соседнюю деревню. Эрвин рассеянно кивал, толком не прислушиваясь.       — …а маци кажа, шо гэты ихни новы прэдсядацель хоча мелиарацыю и у нас правесци!       — Чаго?       — Мелиарацыю. Ну, балота асушаць будут.       — Навошта?       — Ды пад землю.       — Усё им не хапае!       — Да то гэты прэдсядацель. У Маскву хоча, каб замецили.       — Вось сабака!       — Кажуць, наша балота першым асушаць.       Эрвин на мгновение сбился с шага. Да, мир вокруг менялся: люди уходили, уезжали, терялись на просторах огромной страны. Прошумела война, прошли ссылки, земля восстала, возродилась — и теперь те, кто всем ей обязан, хотят её уничтожить, прикрываясь какими-то нелепыми рассказами?       — Вон, у Маскву пусть едзе ды там балота сушыць! — возмутился Эрвин.       — Няма их там, — задумчиво возразила Ханджи.       — Зусим ляснулися, — покачал головой Эрвин. — Будзешь есьци?       — А е?       — Е.       — Буду.       Остановившись, они присели на небольшую купинку. Эрвин вытащил остывший хлеб и разломал его пополам.       — Чуешь, нешта угукае, — жуя, сказала Ханджи.       — А? Не, не чую.       — Мо птушка нейкая.       — Можа.       Дальше ели молча. Хотелось пить. Эрвин ругал себя за то, что не набрал в бутылку молока. Или хотя бы воды. Тётка Фрида-то напоит, но до неё ещё идти и идти. Криниц рядом нет, да если бы и были — тут болото, нельзя эту воду пить.       — Пайду гляну, мо где вада ёсць, — не выдержав жажды, сказал Эрвин и поднялся на ноги.       — Тут недалеча ёсць азерцо маленькае. Бацька казау, шо да яго ручэй бяжыць, — подсказала Ханджи.       — Пакажи.       — Пойдзем, — Ханджи вскочила, отряхивая на ходу юбку от налипшего лесного мусора. Оглядевшись, она быстро пошла вперёд, опираясь на свою палку. Эрвин пошел за ней.       Свернув с тропинки, Ханджи завела его куда-то в чащу. Несколько раз они перелазили через оставшиеся с войны окопы, помогая друг другу выбираться из глубоких ям. В лицо лезла паутина, и Эрвин, утираясь, завидовал невысокой Ханджи, с лёгкостью нагибавшейся и проходившей под сплетеньями облюбованных пауками веток.       Где-то поблизости снова заухало. Эрвин, споткнувшись, замер: ему показалось, что кто-то, будто бы рукой, зацепил его макушку и щекотнул шею. Вскинув взгляд, он увидел над собой чистое небо, обрамлённое верхушками вековых сосен.       — Гэй, пойдзем хутчэй, — обернулась Ханджи и вновь ухнула в устланную мхом яму.       Эрвин, поспешив, с разбегу перескочил траншею и помог Ханджи выбраться на другую сторону.       — Вон, глядзи, тое азерцо, — сказала она, указывая рукой вперёд. — Вось там, за пасадкай.       — Ага, бачу, — кивнул Эрвин.       Потревоженные ими комары стаями взмыли в небо и набросились на неприкрытые одеждой руки и лица. Эрвин только успевал хлопать себя то по лбу, то по шее, с лёгким удовольствием ощущая, как очередной крылатый гад влажно хрустел под ладонью.       — Ты асцярожна, а то там бераг круты, — сказал Ханджи. — Там з аднаго боку крыница маленькая б’е, там пап’ем.       Где-то за спиной ухнуло и глухо захохотало. Эрвин обернулся так резко, что шею свело сковывающей болью.       — Чуеш? — громким шёпотом позвал он Ханджи.       — Так, — напуганно отозвалась она и осторожно подошла к Эрвину, вжимаясь в его плечо лбом. Эрвин машинально отвёл руку, закрывая её собой.       — Што гэта? — еле слышно спросила Ханджи.       — Ды халера ведае, — так же тихо отозвался Эрвин.       — Мо таки птушка? Ци звер?       — Яки?       — Гиены хахочуць, я чытала. Ноччу, у саванне.       Эрвин поперхнулся и отступил от неё на шаг.       — Никога тут няма, — храбрясь, сказал он. — Пойдзем, а то так да ночы стаяць будзем.       Тихо ступая, они подошли к краю озерца. Ханджи, прислушавшись, указала на маленький, почти скрытый в траве родник. Негромко журча, он бойко стекал в застойное мутноватое озеро с редкими кувшинками. Опустившись на колени, Эрвин набрал в ладони воды и залпом выпил, чувствуя, как капли стекают по подбородку за ворот рубахи и приятно холодят искусанную комарами шею. Ханджи упала на колени рядом с ним, и они наперебой стали набирать пригоршни воды — напиться и смыть с лиц липкую июльскую жару вперемешку с паутиной и пылью.       Эрвин дёрнулся, отгоняя плечом звеневшего над ухом комара, но тот всё не отставал. Плеснув в лицо водой, он обернулся, чтобы прибить его где-то на своем плече, и замер.       Из высокой осоки, росшей на берегу, на него из-под отросших чёрных волос внимательно смотрели серые детские глаза.