Старая сказка полесских болот

      — Есть хотите? — спросила тётка Фрида, впуская Эрвина и Ханджи в дом. Те, раскрасневшиеся от жары, рухнули на лавку и молча закивали. Эрвин провёл ладонью по своей многострадальной шее: сегодня ей досталось и от комаров, и от жёсткой верёвки на банке, в которую он собирал ягоды. Да ещё и мышцы до сих пор ныли после того, как он резко крутанул головой на странный смех в лесу.       Пока тётка Фрида нарезала им в большую миску простой салат из лука и редиски, Эрвин задумчиво глядел перед собой, мысленно возвращаясь к виденному в лесу: странные серые глаза, чёрные пряди над ними, маленькая фигурка в чём-то белом… Он так и не сказал об этом Ханджи, а та молчала — или не видела, или делала вид, что ничего не случилось. Эрвина так и подмывало спросить тётку Фриду о том, что это могло быть, но он стеснялся Ханджи: та могла на селе и на смех поднять за такие сказки.       — Берите, — пригласила их тётка Фрида, заправив салат домашней сметаной из крынки. В миску она сунула две деревянные ложки, налила в щербатые кружки мутного шипучего берёзового квасу и, кивнув в их сторону, вернулась к окну, около которого перебирала первые лесные орехи — ещё нежно-зелёные, молочные.       — Дзякуй вам, цётачка! — живо поблагодарила её Ханджи и уселась за стол. Эрвин, мотнув головой, сел напротив неё и, всё ещё погружённый в свои мысли, уставился на расчерченную красными полосами царапин руку Ханджи, жадно орудовавшую ложкой.       — Дзякуй, — негромко сказал он Фриде. — Смачна есци, — обратился к Ханджи и взялся за свою ложку.       Салат был недосолен, но они не жаловались: то, что молчаливая и отстранённая от местных Фрида впустила их в дом, да ещё и накормила обедом, уже было большим счастьем. Отпив квас, Эрвин искоса глянул на тётку, чьи тонкие мозолистые пальцы ловко перебирали орехи, очищая их от зелёных хвостиков. Никакая она не ведьма — что за чушь в деревне мелют! Просто живёт на хуторе — так раньше здесь, на болотах, все жили по хуторам! И красные, винтовками сгонявшие людей в колхоз, не сильно-то вселяли в людей желание перебираться из обжитых мест.       — Еш, а то сама усё з’ем, — ткнула его локтем Ханджи.       — Абы ня лопнула, — отозвался Эрвин, отводя взгляд от Фриды.       Ханджи хихикнула и, облизав ложку, отложила её в сторону. Допив квас, она встала из-за стола.       — Ци то, можа, вам дапамагци чэм, цётачка? — приветливо, без капли лести спросила она Фриду.       — Не, деточка, не надо. Тут я сама управлюсь, — не оборачиваясь, отозвалась тётка.       — А можна я тады пайду Хрысцю вашу пагледжу? Бацька усё хоча купиць адну козачку, дык то ж у горад ехаць трэба, а яго калхоз не пускае…       — Иди, — кивнула Фрида, беря новую жменю орехов из небольшого матерчатого мешочка с вышитой по горловине дорожкой из васильков.       Ханджи, аккуратно прикрыв за собой дверь, вышла, оставив Эрвина наедине с тёткой. Тот, доев, замер. Ему ужасно хотелось спросить Фриду про то, что ему померещилось, но нужных слов и сил он не находил: было стыдно.       — Ты, может, спросить что хочешь? — внезапно обернулась к нему тётка. Её тёмные волосы, всегда аккуратно заплетённые, почему-то выбились из-под платка. Эрвин вздрогнул: а может, и правда ведьма?       — Ды… Як сказаць-та… — замялся он, вцепившись в пустую кружку.       — Словами, — в глазах тётки сверкнули насмешливые огоньки.       — Вы тольки никому не кажыце, добра? — набравшись духу, решился Эрвин. — А ци то прауда, шо на нашых балотах русалки е?       — Деды наши попусту не трепали, — уклончиво ответила Фрида.       — Яна гукала сёння у азерца, там, дзе яшчэ крыничка, — выпалил Эрвин, чувствуя, как холодеет у него внутри.       Фрида с интересом посмотрела на него.       — Я яе бачыу. Глаза с яблыки дзикия, воласы чорныя, рубашка белая, — продолжил Эрвин. — Яна на меня глядзела, а да гэтага яшчэ рагатала на весь лес. Мы с Ганнай перапужалися…       Фрида хмыкнула и заправила волосы обратно под косынку.       — Моя мать рассказывала, что русалками становятся некрещёные дети. Те, что в болотах да озёрах утонули. Или которых матери сами топили, — внезапно тихим, но очень уверенным голосом сказала она.       — Дык… — начал было Эрвин, но скрипнувшая дверь не дала ему продолжить: вернулась Ханджи, довольная и растрёпанная.       — Якая ж козачка у вас, цётачка! Як тая кошачка: и лашчыцца, и беленькая, и мяккая! Як смятанка! — начала она с порога. — Гэй, Эрвин, ци то пойдзем ужо? — обратилась она к Эрвину. — Ня хочу у ночы па лесу вяртацца.       — Так, пойдзем, — кивнул Эрвин, поднимаясь. Надев на шею банку с малиной, он повернулся к тётке Фриде. Та, не обращая на них внимания, спокойно перебирала орехи, будто и не было того странного разговора несколько минут назад.       — Вялики вам дзякуй, цётачка! И за малины, и за ежу! — поблагодарил он Фриду.       — На здоровье, детки, — кивнула та, не глядя на них.       Эрвин почему-то не стал поворачиваться к ней спиной и, попятившись, вышел вслед за Ханджи из хаты.

***

      Мачеха погасила старую керосинку, и в хате, и до того сумрачной, стало темно. Летняя ночь, хоть и светлая, стояла в комнате густой чёрной кашей, что тот дёготь, которым батька смазывал на зиму колёса на телеге. Эрвин, повернувшись на бок, глядел с печи в окно, закрытое простой линялой занавеской. Ничего не было видно, только какая-то ночная птица, ухавшая в соседнем лесу — то ближе, то дальше — будто бы мерещилась ему за узкой полоской незавешенного стекла.       Из головы всё не шёл тот лесной смех. Эрвин не верил в россказни про домовых и леших, и в русалку верить не собирался. Мало ли, что ему привиделось: батька рассказывал, что в тайге, когда искали месторождения на болотах, людям всегда чертовщина мерещилась, если газом болотным надышатся. Может, и на их болотах газ есть, просто никто не знает?       В темноте негромко мяукнуло, и Ривайка одним пружинистым прыжком заскочил к нему на печь. Эрвин, повернувшись на спину, положил его себе на живот и принялся почёсывать за ухом. Кот тут же замурчал, да так громко, что Эрвин испугался — разбудит ведь батьку с мачехой…       — Циха ты, а то турну, — шепотом пригрозил он Ривайке, но тот, будто насмехаясь, заурчал ещё громче и принялся тереться мордой о пальцы Эрвина.       Закрыв глаза, Эрвин попытался заснуть, но сон не шёл. Было тревожно, и даже не из-за странного морока в лесу, а из-за всех тех слов, что услышал он сегодня: что Ханджи собирается через месяц в город, что их болота хотят осушать, а матери топили детей и делали их русалками… Эрвин дёрнул головой, отгоняя от себя неприятные мысли, но те настойчиво жужжали в ушах, будто давешние комары на озере.       У другой стены хаты скрипнула железная кровать. Эрвин присмотрелся: батьке тоже не спалось. Он часто вставал ночью и уходил на крыльцо курить. Подождав, пока тот выйдет из хаты, Эрвин осторожно снял с себя Ривайку, тут же обиженно спрыгнувшего с печи, и, тихо слезши, вышел вслед за батькой.       Тот сидел на крыльце, и спина его нечётко выделялась в июльской темноте. Эрвин, плотно закрыв дверь в хату, вышел и сел рядом. Батька не повернулся — лишь огонёк его самокрутки ярче замерцал в полумраке.       Эрвин, в одних ситцевых штанах, поёжился от прохлады и обхватил руками колени.       — Тата, — позвал он.       — Гм? — хмыкнул батька, выпуская дым.       — Ты слыхау, шо у нас нейкую мелиярацыю дзелаць будут?       — Так.       — И як мы будзем?       — Пациху, сынка. Неяк пациху.       Эрвин вздохнул и упёрся подбородком в колени.       — Ганна едзе у Мазыр вучыцца увосени, — внезапно для себя поделился он.       — Сватаць хочаш?       — Не, куды. Так, сумна нешта.       Батька кивнул и затушил окурок самокрутки о ступеньку крыльца.       — Яно заусёды так, сынка. Нешта уходзиць, а потым балиць, моцна балиць. И ничога не зробиш, тольки чакай ды спадзявайся, шо усё пройдзе, — негромко и медленно сказал он Эрвину.       — А яно праходзиць? — спросил Эрвин.       — Не, — коротко ответил батька.       Встав, он мягко потрепал Эрвина по голове и, сгорбившись, вернулся в дом.       Эрвин снова вздохнул и закрыл глаза.       «Уху-угу! Уху-угу!» — доносилось со стороны леса. — «Уху-угу! Улю-лю-лю-лю-угу!»

***

      Пока батька молотил озимые на колхозном поле, Эрвин, как второй мужчина в семье, косил траву на сено на загоне — небольшом — всего несколько соток — куске земли за основной улицей, выделенном Шмидтам колхозом. Быстро и мерно взмахивая косой, он старался не думать о том, что его тревожило. Взмах — шаг вперед, взмах — шаг. На узкой соседней полосе земли, неловко двигаясь, сидела на корточках та соседская девочка, что водилась с детьми Егерей. В одной руке она держала старый проржавевший серп, другой сжимала пучок травы и пыталась его срезать. Судя по тому, как мало она сжала, серп был тупым и не хотел резать. Эрвин время от времени поглядывал на неё без любопытства. Со стороны деревни доносился глухой гул голосов, с поля — мычание бедного стада коров. Перевалило за полдень.       Он почти дошёл до конца своего загона, как девочка вдруг ойкнула и захныкала. Бросив косу, Эрвин подбежал к ней.       — Шо, парэзалася? — спросил он, садясь рядом с ней на корточки.       — Нет, слома-ала-а-а, — заикаясь от слез, ответила она и показала на отвалившуюся от лезвия рукоятку.       — Дай пагляджу, — Эрвин отобрал у нее обломок серпа. Деревяшка, на которой держалось лезвие, рассохлась, и насаженный на нее серп попросту вывалился. Эрвин повертел её в руках и попытался насадить обратно, но сухое дерево просто щёлкнуло и раскололось на две части.       — Так, — задумчиво сказал Эрвин. — Я зараз дакончу сваю гряду, а потым пойдзем ды адрэмантуем твой серп. Пачакаешь?       — Хорошо, — утерев нос рукавом, кивнула девочка.       — Тады ходзь прэч атсюдава, каб ноги табе не парэзау, — предупредил её Эрвин. Вернувшись на свою полосу земли, он в несколько взмахов докосил траву и перешёл на чужой загон.       Девочка стояла посреди разоры и растерянно вертела в руках две половинки рукояти. Лезвие серпа валялось у её ног. Быстро выкосив чужую траву, Эрвин подошёл к девочке.       — Зараз трэба да лесу схадзиць, арэшину выламаем. А потым да мяне, я цябе усё пастрою, як новае будзе. Бацьки не заругаюць, ня бойся, — подбадривая девочку, сказал Эрвин и вытащил из кармана грязную, зелёную от сока травы тряпку. Аккуратно протерев ей лезвие, он закинул косу на плечо.       — Мне мама не разрешает в лес ходить, там снаряды с войны остались, — негромко сказала девочка.       — Хочаш, сам схажу? А ты тагда да мяне идзи. Ведаешь, дзе Шмидты жывуць? — предложил Эрвин.       — Ага, — кивнула она и тихонечко хлюпнула носом.       — Тагда адсяни касу да мяне. Мачаху маю не бойся, так и скажы, што я цябе адправиу. А я зараз, хутка.       Девочка кивнула и осторожно взяла в руки переданную ей косу. Держа её перед собой на полусогнутых руках, она медленно пошла в сторону дома Эрвина.       Утершись рукавом, Эрвин подтянул штаны и пошел к лесу. Несмотря на полуденную жару, ему вдруг стало холодно: как он ни гнал от себя глупые мысли, а тот хохот всё не шел из головы и будто бы снова угукал в ушах.       Чем ближе становился лес, тем медленнее шел к нему Эрвин. В какой-то момент ему захотелось развернуться, но ноги будто сами несли его, да не к орешнику, росшему по краю, а к давешней тропинке, по которой они с Ханджи ходили к тётке Фриде.       Войдя в лес, Эрвин остановился. Было тихо, только комары, пронзительно пища, подлетали к нему, норовя укусить то за щёку, то за нос. Выломав сухую палку, оставшуюся от какого-то деревца, он, позабыв про орешник, пошёл вперёд. Дорога, которую показала ему тогда Ханджи, помнилась ему чётко, будто всю жизнь лишь ей и ходил.       Свернув у приметной ели, он зашёл вглубь леса. Потянуло затхлой водой. Посадка, за которой было то самое озерцо, показалась не такой редкой, как в тот раз. Замирая, с колотящимся где-то в горле сердцем, он медленно подошел к маленькой криничке, из которой они с Ханджи пили воду. Положив рядом с собой палку, Эрвин осторожно сел на траву и опустил руку в воду.       — Ты здесь? — не громче звенящего у лица комара спросил он у пустоты, зависшей над озером.       Тишина.       — Дзе ты? — слова позвал Эрвин, уже чуть смелее, но так же еле слышно.       На глади воды что-то плюхнуло, будто бы рыбёшка выскочила и ударила хвостом. Эрвин вздрогнул.       — Угу-лю-лю! — раздалось где-то рядом. Эрвин, пересилив себя, подавил испуганный вскрик.       На воде снова что-то плеснуло, подняв фонтан мутноватых брызг. Глухой хохот вновь разнёсся над озером.       Эрвин крепко сжал лежащую рядом палку.       — Ходзь сюды! Я не баюся! — громко крикнул он.       — Улю-лю-угу! — расхохоталось что-то ему прямо в лицо. Отпрянув, он отполз на шаг назад.       Перед ним сидел ребёнок — странный, непонятный. А может, и не ребёнок — понять по его лицу было нельзя. Темные спутанные волосы неровными космами доходили до плеч, на серовато-бледную кожу налипла ряска. Огромные глаза выжидающе глядели на Эрвина, будто бы спрашивая: «Ну, чего звал?»       В голове Эрвина промелькнуло воспоминание из детства: мама, рассказав ему сказку про русалку, сказала, что на неё нельзя смотреть — если увидишь, как она кривляется, сам таким станешь.       Эрвин быстро, совсем по-детски, прикрыл глаза руками. В темноте зажмуренных глаз заплясали яркие звёздочки цветных точек.       — Угу, — услышал он. Глазам стало больно.       Осторожно раздвинув пальцы, он увидел, что русалка, стоявшая на коленях напротив него, тоже прятала лицо в ладонях.