Старая сказка полесских болот

      С усилием перерубив ножом тонкие веточки берёзы — нож затупился — Эрвин, собрав в пучок, наспех перевязал их куском заранее принесённой из дома верёвки. Выходило неплохое помело для веника — мачехин как раз развалился утром, подарив Эрвину ещё одну причину сходить на озеро.       Отмахиваясь от царапавших щёки ветвей — посадка быстро росла, и недавно достававшие лишь до плеча ёлочки уже были почти одного роста с Эрвином, — он напролом шёл к берегу. Приближался октябрь, и комары, не дававшие покоя всё лето, уже отзвенели своё.       Выйдя из посадки, он огляделся. На глади озерца лежали золотистые кругляши начавших опадать листочков. Где-то одиноко кряхтела притаившаяся на берегу жаба. Лесной запах осени — запах жёлтых влажных трав и грибов — смешивался с болотным, резким запахом застоявшейся воды и тины.       Спустившись к берегу, Эрвин присел на сыроватый мох и прикрыл лицо руками. Он знал, что можно и не звать — она придет сама, она всегда приходит к нему сама.       И правда: по воде что-то плюхнуло, разбрасывая ниточки водяных брызг-ожерелий. Раздвинув пальцы, Эрвин увидел, как русалка носилась по водной глади, и маленькие волны легкой рябью расходились от неё в разные стороны, тревожа рассыпанную по поверхности листву и побуревшую ряску. Эрвин улыбнулся в ладони.       — Прывит, — сказал он ей негромко. Знал, что всё равно услышит, даже издали.       Русалка обернулась — совсем по-звериному, будто испуганное животное. Увидев, что Эрвин прикрывает глаза, она, разбрызгивая воду, помчалась к нему. Окатив его веером холодных капель — Эрвин тут же продрог на прохладном ветерке — она уселась перед ним и спрятала лицо в ладонях.       — Улю-лю-лю-лю! — глухо заголосила она из-под прикрывавших нижнюю часть лица рук.       — Ага, — кивнул Эрвин и свёл пальцы, будто прячась от неё.       — Улю?.. — в её голосе послышалось что-то осмысленное, человеческое.       Эрвин вновь развёл пальцы и обратил к ней взгляд.       — У-ху-ху-ху-ху! Улю-лю-лю-лю-лю! — радостно захохотала русалка, увидев, что он снова смотрит на неё. Подскочив, она бросилась обратно к воде. Носясь кругами по озеру, она хохотала и поднимала веера брызг, летевших во все стороны.       Эрвин сел, обняв колени, и внимательно наблюдал за ней. Промелькнув надо водой, русалка вдруг забилась в начавшие желтеть и усыхать камыши, и, осторожно раздвинув стебли, с коричневых шишечек которых враз полетел пух, внимательно, будто выслеживая, стала глядеть на Эрвина. Поняв, что её видят, она с угуканьем выскочила из своего укрытия и, пронесясь мимо Эрвина, забралась на кривоватую сосну. Зацепившись ногами, она повисла вниз головой. Тощее русалье тельце было облеплено светлой рубахой, доходившей ей до пят. Кривляясь, она раскачивалась вперёд-назад, и с её чёрных волос на опавшую хвою срывались крупные капли воды.       — Не убейся, — предостерёг Эрвин.       — Угу, — отозвалась она и, сорвавшись, повалилась на землю, но тут же вскочила на ноги. Подойдя ближе, она снова села рядом с Эрвином, но лица уже не прятала.       — Шо, стамилася? — усмехнулся Эрвин.       — Угу, — русалка вдруг замерла, будто что-то заметив за его спиной.       — Хто там? — спросил он.       — Улю!       Упав на живот, она подползла к лежавшему недалеко от Эрвина криво связанному венику. С интересом осмотрев его, она вдруг деловито обнюхала ветви и немного пожевала хвостик веревки, связывавший их.       — Шо, цикава табе? — удивлённо спросил Эрвин.       Не ответив, русалка осторожно взяла в руки веник. Деловито осмотрев его, она принялась подметать мох вокруг Эрвина, сгребая листья, опавшую хвою и мелкий мусор в красивую аккуратную кучку.       — Прыбирацца любишь? — спросил её Эрвин, наблюдая.       — Угу!       — Трэба было табе дамавым станавицца, а не русалкай, — заметил Эрвин.       — У-у-у! — завыла русалка. Сгрёбши мусор в кучу, она собрала его в подол и унесла, высыпав куда-то под дальнюю березу.       — Малайчына! Во як чыста стала! — похвалил её Эрвин.       — У! — довольно ухнула она, осматривая свою работу. Аккуратно положив веник на место, она вдруг расхохоталась и понеслась обратно к воде — только подсохшая рубаха развевалась на ветру.       Громко плюхнув, русалка нырнула в воду. Эрвин, подождав её немного, с сожалением вздохнул и встал.       — Бывай. Прыду яшчэ да цябе, — попрощался он. Подняв веник, он сунул его в мешок и, закинув за спину, с неохотой побрел обратно. Отойдя на несколько шагов он обернулся, но на озере было пусто и тихо — даже кругов на воде не осталось.

***

      Подняв воротник старого батькиного ватника — так, чтобы неожиданно холодный сентябрьский ветер не задувал — Эрвин стоял в небольшой толпе парней и мужиков, внимательно слушая бригадира:       —… и досюдова. Роете канавы, так, шоб на вывод вода шла вон к тому озеру, так? А потом уже мы технику пригоним, так, шоб откачивать, — размашисто, будто обнимая всё Полесье, указывал рукой бригадир, поясняя, как и куда вести канавы. — Усё расчерчена, по разметке, так, копаете. Вопросы е?       В толпе нестройно покивали, показывая, что вопросов нет.       Шмыгнув носом, Эрвин взялся за лопату и пошёл к указанному ему участку. В пару с ним встал Райнер.       — Давай, ты с этого боку начинай, а я — с того? — предложил он Эрвину.       — Так, — кивнул Эрвин.       Под сапогами неуютно чавкало потревоженное людьми болото. Вода, противно булькая, проступала из-под подсохшей травы и мха, позволяя ногам утопать в цепких объятиях трясины. Природа, сопротивляясь своей погибели, пыталась затащить с собой в небытие как можно больше палачей.       Лопата неприятно врезалась во влажную землю. Эрвину показалось, что у него разом заныли все зубы от этого водянистого всхлипа земли. Откинув в сторону мох вперемешку с торфом, он, замерев на мгновение, глядел, как образовавшаяся ямка наполнялась быстро натёкшей водой — будто само Полесье, умирая, плакало.       По всему периметру, взмахивая лопатами, работали остальные мужики — кто-то молча, за трудодень, кто-то — громко обсуждая насущное: уборку, карточки на продукты, поездку в город да как успеть до обеда прорыть канаву на своём участке. Где-то на краю леса строчил по сухим соснам дятел. В воздухе резко пахло тиной и газом, но ветер со стороны леса нёс приятный запах опавших листьев и грибов. Эрвин с тоской посмотрел в сторону темневшей невдалеке стены деревьев.       На душе было погано. Ему казалось, что этой самой лопатой он отсекает по куску от самого себя. Но если бы только это!.. Он не просто чувствовал, он знал, что с каждым взмахом лопаты всё глубже копает могилу своему другу.       Всё лето он втайне ходил в лес под разными предлогами. Русалка, хохоча и улюлюкая, носилась по озеру и качалась на ветвях. Он же, сидя на берегу, молча пытался рассмотреть её, зацепиться за образ, запомнить и понять. Но нет, лесное создание лишь смеялось над ним, брызгая водой и кидаясь шишками. Иногда она вела себя как ребёнок, иногда — как зверь. То, завывая, гонялась за ним по берегу, то забиралась на деревья, будто игривая кошка. А потом, будто что-то в ней переключалось, в её серых глазах загорался человеческий огонёк, и вот она уже садилась перед ним на колени и как малое дитя начинала играть в гляделки. Растопырив пальцы, она внимательно смотрела на Эрвина, подрагивая слипшимися от воды кончиками чёрных волос. В её глазах читался чистый, детский интерес к миру, к человеку напротив — тёплому, живому, не способному плескаться на поверхности озера или качаться на ветвях, свесившись вниз головой.       Однажды Эрвин попытался научить её играть в ладушки, но русалка, взвыв, отпрянула от его ладони, будто обожжённая огнём. Эрвин запомнил это холодное, неживое ощущение — будто бы притронулся к чему-то иному, загробному, потустороннему. С тех пор он больше не пытался прикоснуться к ней.       Постепенно продвигаясь вперёд, он все ближе подходил к лесу. Земля стонала под его сапогами. Напряжённо вслушиваясь, он гнал от себя голоса людей, оставшихся позади. Где-то чирикала птица. Дятел стих. На очередном ударе лопаты о землю Эрвин замер.       — Ууууу-ху-ху-гууууууу! — прокатился над болотом глухой надрывный стон. Эрвин с ужасом отскочил на шаг назад, но стон, переходящий в вопль, не утихал. — Угу-гу-у-люю-у-уууууууууууууу!       Отбросив в сторону лопату, он присел на корточки, погружая руки в холодную грязную воду.       — Выбачай, даражэнькая, родненькая, выбачай мяне, дурному… — негромко, будто молясь, запричитал он.

***

      Сев за стол, слабо освещённый керосинкой, Эрвин мрачно уставился в пустую, выщербленную по краям тарелку. Мачеха домешивала огромную миску винегрета, от которой резко несло луком и квашеной капустой.       — Чаго таки цёмны? — спросил его сидевший напротив батька.       — Да так, нешта, — не глядя на него, отозвался Эрвин.       — Так, — кивнул батька. Встав из-за стола, он ненадолго вышел в сени. Погромыхав там котелками, он вернулся с бутылкой белёсого первача в руке.       — Вось, так лепей будзе.       — Усё б табе… — возмутилась мачеха, ставя на стол миску с салатом.       — Ня лайся, — перебил её батька.       Эрвин, взяв себе еды, молча наблюдал, как батька разливал по железным кружкам первач. Не чокаясь, они выпили — крепкая сивуха обожгла всё внутри, но легче на душе не стало.       Закусив, они принялись за бедный ужин.       — Шо, многа вам там рыць засталося? — спросила мачеха.       — Так. На пару дзён яшчэ. Потым з калхоза суседняга прыгоняць цехнику. Насосам качаць будут, — объяснил ей батька.       — Ось шо робяць, гады, а, — покачала головой мачеха.       — А мо так и трэба? — задумчиво отозвался батька.       — Каму трэба? — не выдержав, спросил Эрвин, громко звякнув ложкой по миске.       — Стране гэтай, сынка. Ёй заусёды шосьци трэба. То людзей перабиць, то зямлю перавярнуць. Миравая рэвалюцыя — гэта ж не пра тое, што усе саветами стануць. Гэта и ёсць перавярнуць зямлю, — глядя куда-то в окно, медленно объяснил захмелевший от крепкого первача батька. — Так яны заусёды и рабили.       — А мы — што? Нам на гэтай зямли жыць, — Эрвин почувствовал, как в груди загорается злость.       — Так, сынка. Нам, ня им. Ад таго и вароцяць зямлю, — подтвердил батька. Глаза его затянулись горечью.       — Вы гэткия разгаворы бросьце, — оборвала их мачеха. — Ведаешь жа, што за гэта бывае.       — Ничога ужо не будзе. Вынесли вусатага. Ничога ужо не будзе, — уверенно возразил ей батька и налил по второй — себе и сыну.

***

      Где-то за спиной ревел мотор застрявшего в трясине трактора. Эрвин, не оборачиваясь, шел вперёд, глядя себе под ноги и вороша время от времени опавшую листву палкой — искал грибы.       На перекопанном болоте жужжал компрессор насоса — начали осушать первый участок. Толпились рабочие — и свои, местные, и приезжие из соседнего колхоза. Кто-то кричал, кто-то матерился, но Эрвину до них не было дела.       Свернув на тропинку, истоптанную им так, что она уже заметно выделялась среди опавших листьев, хвои и мха, он почувствовал, что с каждым шагом сердце всё глуше стучит в груди, сдавливаемой горечью и страхом. Он знал, что ждёт его там, на озере, но всё ещё не хотел в это верить.       Медленно, почти робко, он прошёл мимо красивого выводка подосиновиков — но они его совсем не интересовали. Напрягая глаза, он вглядывался вдаль — за посадку, где прятались спокойные воды озерца. Уронив корзинку и палку, он подошёл к самому берегу, рискуя свалиться в воду.       — Ты дзе? — негромко позвал он. — Дзе ты? Ходзь сюды! — всё громче и увереннее звучал его голос. — Хадзи да мяне! Хадзи! — не выдержав, закричал он.       И замер, прислушиваясь.       Над осенним лесом стояла глубокая тишина. Молчали разноголосые птицы, ветер перестал колыхать вековые сосны. Эрвин поглядел себе под ноги, но озера, к которому он так привык, уже не было — теперь оно больше походило на глубокую старую лужу. Вся вода ушла из него, ушла вместе с жизнью этого края.       Осев на землю, Эрвин закрыл лицо ладонями. Он не хотел ничего видеть и слышать. Внутри клокотала злость и горечь — не смог, не уберёг.       Но что он мог сделать?!       — А что ты мог сделать? — соглашаясь, послышался рядом тихий, всегда отстранённый голос тётки Фриды.       Эрвин обернулся и посмотрел на неё сквозь пальцы. Она стояла в нескольких шагах позади него, укутанная крест-накрест в огромную клетчатую шаль. Рядом с ней стояли две корзинки — её, полная грибов, и его, пустая, брошенная где-то там на тропинке.       — Ды хоць штосьци! — запинаясь, сказал он.       — Нет, так не получится. Ты отдаёшь навсегда. Может, и толку в этом никакого нет, да только все мы отдаём. Кто-то жизнь, кто-то — дом, кто-то — землю. Не увернёшься, как не вертись, — покачала головой Фрида. Сгорбившись, она взяла свою корзинку и медленно побрела прочь от озера, время от времени разгребая берёзовой палкой листву в поисках новых грибов.       Тяжело повалившись на землю, Эрвин глядел в белое октябрьское небо. Начал накрапывать моросящий дождь. От земли под его спиной пахло осенью. Мельчайшие капельки падали на лицо, собираясь и стекая к ушам холодными скорбными слезами.       — Ты здесь? — отчаянно позвал он шепотом. Позвал в последний раз.       Русалки, его русалки больше не было слышно.