Старая сказка полесских болот

***

      Дождавшись, пока стадо коров пройдёт дальше по улице, Эрвин спрыгнул с перекладины забора и нагнал шедшую последней Ириску, их рыже-бурую, как та конфета, что однажды ему перепала, тёлку.       — Пойдзем да дому, даражэнькая, — позвал он её, похлопав по впалому боку. Ириска, глянув на него чёрным глазом, мотнула головой и свернула с дороги к своим воротам.       Загнав Ириску в сарай, Эрвин пошел, было, звать мачеху доить корову, но запнулся, увидев в воротах соседскую девочку. Та, выглядывая из-за створки, ждала его.       — Чаго цябе? — удивленно спросил Эрвин. — Зноу што зламала?       — Не, — помотала головой девочка, и её черная коса, переливаясь, блеснула на солнце. — Вот, мама сказала отдать, за серп, — девочка вышла из-за ворот, и Эрвин увидел, что за собой она тащила большой железный паук для рыбы.       — Дзякуй, — смутившись, поблагодарил он. — Але ж ня трэба…       — Мы с мамой все равно им ловить не умеем, а вам нужнее. Берите, — в её голосе прорезалась холодная, совсем не детская настойчивость.       — Шо у вас там? — послышалось с крыльца. Из дома, вытирая передником руки, вышла мачеха Эрвина.       — Здравствуйте, — пискнула девочка и попыталась прошмыгнуть обратно за ворота. Но Эрвин поймал её за рукав кофты.       — Ды, вось, прынесла за тое, шо я ей сэрп адрэмантавау, — пояснил Эрвин, кивков указывая на паук.       — Ужо прыданнае збираешь? — рассмеялась мачеха.       — Да што вы, у самом дзеле! — раздраженно перебил её Эрвин. — Не, я не вазьму. Вешч нужная у хазяйстве. Хочаш, цябе навучу, як им лавиць? — обратился он к девочке.       Девочка, неопределённо дернувши плечом, осторожно попятилась к воротам и опрометью выскочила на улицу. Из-за забора послышался громкий смех — мальчишки, за которыми девочка всегда ходила хвостом, хохотали на всю улицу.       — Цили-цили-цеста, жаних ды нявеста! — заорал один из них. Эрвин выглянул за калитку, но они уже были далеко — бежали так, что только босые грязные пятки мелькали в пыли.       Вздохнув, Эрвин вернулся во двор.       — Ирыску прыгнау ужо? — спросила его мачеха.       — Так. В сарае чакае, — кивнул Эрвин. — А ци то яшчэ што трэба?       — Не. Бацька скора прыйдзе ужо, снедаць будзем.       — А ци то я пайду тады?       — Да каго?       — Да так, трэба, — уклончиво ответил Эрвин.       — Идзи, — согласилась мачеха. Гремя двумя маленькими бидонами, она отправилась доить Ириску.       Зайдя в дом, Эрвин взял со стола кусок хлеба, оставшийся с его обеда. Перелив в мятую железную армейскую фляжку немного берёзового кваса, он сунул всё в небольшой матерчатый мешок.       — Кыци-кыци! — позвал он Ривайку, но тот не отозвался.

***

      — Хадзи сюды! — садясь на корточки у самого края воды, негромко позвал Эрвин. По глади воды плеснуло, распугав всех стрекоз. Комары, злобно и пискляво завывая, взмыли в воздух.       — Хадзи! — снова позвал Эрвин. — Кыця-кыця! — добавил он по привычке.       — У-лю-лю-угу-ху! — расхохоталось над ухом.       Обернувшись, Эрвин увидел рядом с собой русалку. Она прикрывала глаза руками, и Эрвин не видел её лица. Хмыкнув, он сел на землю и тоже спрятал лицо в ладонях.       — Уху-ху! — промурчала русалка.       Эрвин, все так же закрывая лицо, растопырил пальцы и посмотрел на русалку. Она тоже глядела на него сквозь полусведённые пальцы. Её серые глаза светились любопытством, будто бы она игралась с Эрвином.       — Улю-лю-лю! — глухо пропела она, глядя на Эрвина.       — Ага, — кивнул он. Повторять за ней не стал — боялся, что разозлится, решив, что он её передразнивает.       Осторожно убрав руки от лица, он развязал лежавший рядом мешок и, аккуратно отломив от куска, положил хлеб рядом с собой на траву.       — Вось, частуйся, — негромко предложил он.       — Уху! — она даже не посмотрела в сторону еды.       — Ня хочаш? — с сожалением спросил Эрвин.       — Угу-лю-лю-лю! — расхохоталась русалка. Вскочив, она промелькнула где-то рядом, и тут же послышался оглушительный плеск воды.       Эрвин с сожалением посмотрел ей в след и поднялся.       — Я дадому пайду? — громко спросил он у расходящегося кругами озера.       — Уху-улю! — проголосила русалка позади него. Обернувшись, он увидел, как она свисала, зацепившись ногами, с ветки стоявшей рядом сосны.       — Так ты ня тольки у вадзе сядзишь? — удивлённо уточнил Эрвин.       — Угу!       Вновь опустившись на землю, Эрвин открутил крышку фляжки и отпил квасу. Русалка вновь очутилась на коленях перед ним и с интересом взглянула на парня.       — Ты — што наш Рывайка, — заметил Эрвин, усмехнувшись. — Ён тожа так на мяне глядзиць, кали нешта хочаць.       — Улю… — русалка вновь закрыла лицо руками. Закрутив фляжку, Эрвин тоже закрыл лицо руками. Мысленно досчитав до десяти, он осторожно посмотрел сквозь пальцы. Русалка, не отрывая рук, вновь расхохоталась. Усмехнулся и Эрвин.       Подскочив, русалка унеслась к воде, и теперь шуршала сухим рогозом где-то на другом берегу озерца. Время от времени до Эрвина долетало её улюлюканье и плеск воды, но саму видно не было.       Доев хлеб, он убрал в мешок фляжку и, завязав его, с сожалением сказал в сторону озера:       — Мне ужо дадому трэба.       — Уху-угу-улю! — послышалось из-за рогоза, но русалка так и не показалась.       — Я заутра з бацькам у поле буду. Мабыць, праз некальки дзён прыйду да цябе, — извиняющимся голосом продолжил Эрвин и забросил мешок за плечо.       — Угу! — громко плеснула вода.       — Бывай!       С неохотой развернувшись, Эрвин направился в сторону тропинки, ведущей из леса. Несколько раз он останавливался и оглядывался назад, но русалка, так похожая на его кота Ривайку, так и не показывалась.

***

      — Сёння гэты их новы прэдсядацель прыезжау. Хадзиу тутака, глядзеу нешта, — разливая щи по мискам, рассказывала мачеха сидящим за столом Эрвину и батьке.       — Казау шо? — устало спросил батька.       — Не, пастаяли, с Грышкай шосьци перагаварыли и были таки.       — У калхозе кажуць, шо нас з ими абъяднаць будут. Увосени. Разам будзем на балоце працаваць.       — Ужо увосени? — осторожно спросил Эрвин. Внутри противно зажужжал комарик тревоги.       — Так. Гоняць план, хочуць до канца пяцилетки поле расшыряць, — кивнул батька, берясь за тарелку.       — Ци то можа, малога туда на работу прыстроишь? — спросила мачеха, беря сметану.       — Можна, — кивнул батька и принялся есть.       Эрвин угрюмо глядел в миску. Работать он и сам хотел пойти — собирался с осени идти в комбайнеры, как батька. Вот только губить болота, на которых стояла его пусть и недобрая, но родина, он не хотел. Это было жестоко и неправильно, и никакие пятилетки не могли оправдать смерть родного края.       — А ци то ты слыхау, шо на Высоким хутаре маци з сынам патапилися? — вдруг спросила мачеха мужа.       — Дурная пра такое за сталом казаць? — мрачно спросил её батька Эрвина.       — Дурна — не дурна, а мне казали, што да них прыйшли па малако, а их няма. Хрэн их ведае, куды падзявалися. Кажуць, патапилися у балотах, — продолжила мачеха.       — Да заткнися ты! — грохнув ложкой по жестяной миске, сурово приказал батька.       — А ты ня лайся! — огрызнулась мачеха.

***

      Пока батька курил на крыльце, Эрвин, сидя чуть поодаль, строгал из сливовой ветки новую ручку на нож. Время от времени примеряя её — смотрел, как ложится в руку, — он прислушивался к гомону голосов на соседних дворах: где-то смеялись, где-то ругались, на чьём-то дальнем дворе плакал ребёнок. В крапиве под забором шуршало, и непонятно было — то ли толстая жаба важно ковыляет к канаве, то ли Ривайка ловит заползшего не туда ужика. Уже начали заливисто стрекотать кузнечики, пересказывая друг другу дневные свои дела. На деревню опускались сумерки.       — Тата, — позвал Эрвин, не оборачиваясь.       — Га?       — А яны не казали, адкуль пачнуць балоты сушыць?       — Ды ад нашаго леса, потым на Махнавичы пайдуць.       — Дык гэта цяпер цетка Фрыда будзе да нас перабярацца?       — А чорт яе ведае. Навошта яна цябе?       — То не мне. Мы, давеча, да ёй з Ганнай хадзили, па малины. Ганна усё на яе казу глядзела. Кажа, бацьки яе хочаць казу браць, а да гораду не могут паехаць, калхоз не пускае.       — Ды што?       — Мо, параиць ёй, как у Фрыды выкупили?       — Не, то дрэнна будзе. Як бы Фрыду з села зжываем.       — Так яе и так зжыли.       Батька не ответил. Протянув руку, он взял у Эрвина необструганную до конца заготовку под нож.       — Тутака ужэй раби, а то пальцы паабразаем, — сказал он, указав Эрвину, где еще было нужно срезать.       Докурив, батька ушел в сарай — мачеха просила его починить защелку на свинарнике. Увидев хозяина, одинокий тощий поросёнок Зюзька радостно заверещал и просунул пятак сквозь кривые доски своего загона. Однажды он уже сбежал, перебив носом хлипкую щеколду полусгнивших воротец, и натворил дел по всей улице.       Закончив строгать, Эрвин принялся зачищать деревяшку небольшим куском наждака — вещи редкой, тайком принесённой батькой из колхоза.       —Гэй! — послышалось с улицы, и над забором показалась голова Ханджи. — Што робиш?       — Ужо нячога, — отозвался Эрвин, закончив шлифовать. — А што трэба?       — Пойдзем з нами, там гарадския да Закклаеу прыехали! Папугаем малых?       — А хто идзе?       — Да усе нашыя.       — А што будзе?       — Касцёр папалим, цетка Саша дасць картопляу напеч! Пойдзем?       — Так, — кивнул Эрвин.       Зайдя в дом, он положил на стол готовую резную рукоятку. Мачеха, штопавшая у керосинки батькины рабочие штаны, не обернулась.       — Я пайду з Ганнай да Закклаеу схажу, — предупредил Эрвин.       — Идзи, тольки у падоле пусць не нясе мне потым, — отозвалась мачеха.       Эрвин вспыхнул, но смолчал. Мачеха, суровая и жёсткая тётка, часто задевала его — злилась, что он напоминал ей о первой батькиной жене. Погладив спящего на печи Ривайку, Эрвин вышел из дома.       Дед Закклай жил в большом доме в начале улицы. Он был ещё из тех, кого красные звали кулаками. Каким-то образом он смог пережить и революцию, и раскулачивание, и до сих пор вёл хозяйство. Батька Эрвина говорил, что весь их колхоз и строился на имущество Закклая — все его коровы и лошади были отобраны в счёт молодого советского государства, и только благодаря этому его помиловали и не сослали, как многих других. В войну Закклай был не то полицаем, не то осведомителем — слухи ходили разные, но толком никто ничего не знал. Да и некому было уже знать и рассказывать — деревню тогда сожгли, и нынешние её жители — те немногие и их дети, кто ушел тогда на болота и смог выжить.       У канавы, лежавшей под высоким, глухим забором Закклаев, уже горел костёр. Вокруг него на старых поваленных колодах сидело несколько парней и девушек, и они время от времени над чем-то громко хохотали. На одной небольшой колодке сидели мальчик и девочка — их Эрвин видел впервые. Видимо, городские, внуки Закклая. Где-то там, где свет от костра переходил во тьму летней ночи, прыгали и кривлялись маленькие Егери. Ходившая за ними девочка стояла на самом краешке светлого круга и внимательно глядела на Эрвина. Он кивнул ей, и она, смутившись, отступила на шаг назад.       — А, Ганна з Эрвинам прыйшли! — весело заметила светловолосая подруга Ханджи. Ее длинная коса была неровно отрезана: Эрвин вспомнил, что пару дней назад Ханджи рассказывала, как батька её подружки, напившись, таскал ту за косу по двору, а потом просто рубанул топором. Всё считал, что дочка вместо работы по женихам бегает.       — Прывит! — поздоровалась Ханджи, садясь рядом с подругой на колоду. Эрвин сел на траву чуть поодаль.       — Зараз Браун за сваим баянам пабёг, — сказал Порко, чмыхая носом-кнопкой.       — О, гэта добра! А ци шо, ён праз балоты пабёг? — хитро взглянув на Эрвина, спросила Ханджи.       — Так.       — Вось дурны! Нельга на балота ноччу!       — А почему? — спросил внук Закклая, с интересом глядя на Ханджи.       — Дык у нас ведаешь, якия балоты? Чуць хто не тагда сунецца — и усё!       — Что — всё? — дрожащим голосом спросила сестра мальчика.       — Ды у нас тут ужо адзин дабегауся… Ноччу, праз балоты на хутор ишоу. А там дароги няма. Тольки гаць ляжыць, старая, яшчэ с царских врамён. Ну, ён и вырашуы не па тропкам, а праз гаць пайсци, — Ханджи сделала многозначительную паузу. Притихли все, даже бесившиеся вокруг костра Егери присели рядком и внимательно слушали.       — Утонул? — шёпотом спросила внучка Закклая.       — Га! Шоб так проста было! У нашых балотах водзяцца усякия… У вайну тут многа людзей патапилася, кали ад немцау цикали. Кажуць, тыя, хто патапилися, там не памерли… — голос Ханджи приобрёл зловещие нотки.       — А что с ними стало? — спросил мальчик.       — У русалак ператварылися! И цяпер, кали ноччу их патрывожыць, яны то у балота цябе заташчуць, то просто набросицаа сзади ды пачне душыць!       — Не мяли чапухи, — вдруг возразил ей Эрвин. — Ня робяць яны ничога такога!       — А ци то ведаешь? — возмутилась Ханджи, которой Эрвин испортил любимую страшилку.       — Так.       — Ну так сам и расказвай! — то ли обидевшись, то ли дурачась, отвернулась от него надувшаяся Ханджи.       — Ды чаго расказываць? Так, угукаюць ды рагочуць па лясах. И тольки каля вады жывуць, — смутившись, рассказал Эрвин.       — Да ну цябе, — махнула рукой Ханджи. — Дзе там ужо той Браун?       — А нейдзе халера носиць. — пожал плечами Порко. — Эрвин, дай, там качарга ляжыць, картопли ужо спяклися! — попросил он.       Где-то вдали на улице заиграл баян — возвращался Райнер Браун.       — По всему Полесью наши хлопцы с песней, наши хлопцы с громкой песней сели на коней! — громко, во всю мощь лёгких запел он, подходя.       Эрвин, откинувшись назад, лёг на прохладную от росы траву — тонкая рубаха тут же прилипла к спине — и уставился в небо. Тонкий серп луны, будто ниточка, светил где-то слева, не затмевая собой звёзды. Ребята пели — красиво, заливисто, на всё село. От протянутой ему печёной картошки вкусно пахло едой. Дуя на покрытые золой бочка, Эрвин перекатывал её в пятерне — обожгло моментально.       — Угу-лю-лю! Угу-лю-лю! — кричала где-то на лесном озере русалка, о которой знал только он. Незаметно улыбнувшись, Эрвин прикрыл ладонями лицо и посмотрел на звезды сквозь горячие растопыренные пальцы.