За гаражами

— Я его убью, — сплюнув на асфальт привкус недокуренной сигареты, прорычал Шастун. — Тох, успокойся. Ну и какой смысл тебе реагировать на этого графа? Он же только этого и добивается, — попытался успокоить парня Дима. — Не первый же раз — перестань реагировать, иначе отчислят. У тебя мало родителей в школу вызывали? — Ему не жить, даже не начинай, Поз. Я выбью из него всю его манерную дурь. Сегодня вечером, — Антон выкинул остатки дотлевающей сигареты в мусорку и пошел в сторону школьного крыльца. Эта война началась аккурат первого сентября, когда в их класс перевелся Арсений Попов. Его семья переехала из Польши в Москву, так как отцу предложили должность в МИДе. Все детство маленький Арсений провел в переездах по всему миру, видел рассвет над Колизеем, сбегал гулять по маленьким улочкам Парижа и зачарованно смотрел на актеров у Кельнского собора. Этот чудесный ребенок впитывал в себя знания, как губка — уже в третьем классе родители отказались от репетиторов, так как мальчик знал всю программу на ближайшие пять лет. Одно в этой прекрасной истории стало камнем преткновения — в конце десятого класса им с родителями пришлось вернуться обратно в холодную Россию и заканчивать уже выпускной класс в обычной московской школе. Как бы отец ни старался — перевести ребенка в лицей при Бауманке, в школу «Летово» или хотя бы в Школу имени Пабло Неруды, у него не получилось — последний год, невероятный наплыв приезжих в Москву и узкая специализация подготовки к ЕГЭ не позволили хоть и перспективному, но не готовому к таким нагрузкам Арсению поступить в престижное заведение. Так он и оказался на крыльце 1501 школы в узких черных джинсах, белой, выглаженной рубашке и темно-синей жилетке. На часах девять утра, с этого времени жизнь Антона разделилась на «до» и «после». Шастун был душой школы. Его любили буквально все — рубаха парень, добрые зеленые глаза с маленькими паутинками и широченная улыбка вселяли огромное чувство эйфории на всех в радиусе десяти метров. Антон играл в КВН, участвовал во внеучебной деятельности, помогал старушкам переходить дорогу и защищал девчонок от хулиганов. Полный набор таких качеств давал ему карт-бланш на успеваемость — он мог прогуливать уроки с парнями, стоя за своими излюбленными гаражами и выкуривая одну на двоих сигаретку с Димой, Стасом или тем, кто оказывался рядом; он мог торчать часами в столовке, обсуждая план игры в турнире по футболу между соседними школами; он мог благополучно проспать первый урок из-за того, что всю ночь рубился в линейку (прим. lineage — легендарная компьютерная игра нулевых) с парнями по сетке. После очередного прогула или плохо написанной контрольной, он приходил к учителю, украдкой поглядывая щенячьим взглядом в сторону журнала, и слезно просил не ставить ему прогул/тройку/неуд. Так и жилось Антону счастливой и беспечной жизнью до того самого проклятого первого сентября две тысячи десятого года. Стук в дверь отвлек учительницу от первосентябрьского классного часа и заставил замолчать весь класс, когда в него вальяжно вошел рослый, статный брюнет с хищными голубыми глазами и ледяным взглядом, от которого у Антона сразу пошли мурашки по спине. — Это что за гусь, Димон? — Шастун шепнул на ухо другу, украдкой рассматривая новенького. — Шастун, прекрати беседы, — Разрезая воздух произнесла Евдокия Павловна. — Прошу любить и жаловать — это Арсений Попов. Он будет учиться с нами последний год, приехал к нам из Польши. Сень, садись на заднюю парту перед Антоном, потом придумаем, куда тебя посадить. — Попрошу не называть меня Сеней, можно просто Арсений. Или Арс, — Лицо Попова исказила гримаса, словно он только что съел килограмм протухшего козьего навоза, аккуратно приправленного свежескошенным сельдереем и посыпанным щебенкой. Гордо подняв голову и подмигнув Кате — местной красавице и мечте всех парней, парень вальяжно проплыл между парт и демонстративно сел впереди Шастуна и Позова, которые во всю обсуждали новенького между собой. — Сo za ważne gówno (прим. Какая важная пися), — заржал Шаст, вспоминая единственную известную ему фразу на польском. — Uważaj na zęby, kochanie. Jeszcze nie dorosły (прим. Смотри зубки береги, птенчик. Не дорос еще), — ответил ему новенький и ухмыльнулся своей наглой, блядской улыбкой. С каждым днем кровь медленно начинала закипать в голове Антона. Его раздражало буквально все — этот приторно-сладкий, не «мужицкий» одеколон, который оставлял за собой шлейф из сахарной ваты и единорогов («Димас, по любому так пахнет радуга. Он точно из этих, как раз из Гейропы приехал»). Его раздражала нахальная улыбка, которая пробивала каждого преподавателя, одноклассника и даже завуча Екатерину Семеновну, которая, между прочим, любила только Антона, и вообще, какого хера? Он ненавидел его имя — ну серьезно, что за имя — Арсений? Он что, граф? А его внешность? Если бы давали премию за самую индюково-петушино-голубиную сущность, то Арсений Великолепный точно получил бы ее. Парня оставили сидеть на предпоследней парте, что еще больше раздражало Антона, ведь этого козлопопа приходилось наблюдать ежедневно, по пять — шесть часов в день. — Краснонизый, манерный, графиня, че он вообще там сидит? — плевался ядом Шастун изо дня в день. — Пусть он пересядет, желательно куда-нибудь на Марс, чтобы я не видел его мерзкую физиономию. — А ты ее и не видишь, Шастун, — свысока отвечал ему Попов, слегка повернув голову в сторону галерки. — Смотри на мой затылок и привыкай — теперь ты всегда будешь позади меня. Арсений очень быстро получил прозвище «Великолепный», что еще больше задевало некогда единственного поцелованного богиней удачи в этой школе. — Да он сам себе придумал эту кликуху, ну Поз, кто нормальный вообще даст такое погоняло? Димон, ты вообще слушаешь меня, нет? Дима обреченно вздохнул и закрыл глаза. Так яростно Шастун реагировал в пятом классе только на Ленку, с которой у него не получалось встречаться — она была его лучшей подругой и воспринимала только как младшего брата. Потом начался переходный возраст, дергание за косички, и бедная Лена получила по полной за свои отказы всплеском гормонов со стороны Антона. Арсений же, тем временем, переманил львиную долю внимания на свою персону — ведь у него идеально, а главное непринужденно, получалось делать абсолютно все. Помочь с алгеброй? Без проблем, Арс уже пару лет изучал высшую математику, готовясь к поступлению в один из Европейских университетов. Помочь в школьной сценке в одной из игр в КВН? Легко. — Алло, я капитан сборной, никакого вальяжного утконоса в этом зале не будет, только через мой труп! Ну и что, что он идеально подходит на эту роль и имеет феноменальную память — это моя вотчина, нечего сюда лезть! Антона долго пришлось уговаривать, но четверка по английскому и закрытие глаз на пару прогуленных уроков сделали свое дело. Получив согласие, Арсений свысока посмотрел на Шастуна, ухмыльнулся своими идеальными зубами, чем заставил Антона усомниться в своем решении и передумать уже через пять секунд после того, как тот вступил на сцену и стал оказывать знаки внимания той самой Лене, с которой у Шаста так ничего и не получилось. Арсений явно играл с огнем, и он это прекрасно понимал — пар из ушей длинного одноклассника был бы виден даже с высоты Эйфелевой Башни. Иногда казалось, что Арсений создан для того, чтобы переходить дорогу Антону и злить его с каждым днем еще больше. Нужно сходить в библиотеку подготовиться к открытому уроку? Конечно же старших назначали двух парней на А — работа в команде же дает определенные успехи. Выезд со всеми параллельными классами на турбазу в честь окончания пробных тестов? Шастун и Попов — занимайтесь организацией. Арсений буквально заполонил все его окружение, от чего воздух вокруг этих двоих мог взорваться в любую секунду, пусть хоть кто-то чиркнет зажигалкой. В мае ситуация, казалось, доходила до абсурда — решив сдавать одни и те же экзамены (ну а как еще?), им приходилось бок о бок проводить вместе каждый день минимум часов по двенадцать. Они ходили к одним и тем же репетиторам, ели словно по часам, но в разных концах столовой, пристально сверкая в сторону друг друга невидимыми молниями. Однажды они чуть не подрались из-за последней запеканки, которую, по случайности, практически не готовили, потому, что до этого момента ее никто, кроме Антона, не ел. Тогда впервые Антон поколотил несчастную стену в туалете и молился, чтобы их туалетное расписание не совпадало, иначе он утопит его головой в унитазе. Из-за постоянных склок, руганей и криков, родителей стали вызывать в школу. Они лишь разводили руками — никогда до этого подобного не наблюдалось — очень воспитанные, интеллигентные парни, любимые учителями, друзьями и репетиторами, сейчас стали едва ли не главной проблемой школы и головной болью директора. В последний их визит, кстати, недельной давности, им пригрозили отчислением, если еще хоть один звук будет слышен с задней парты. Тем временем, Арсений решил играть по-крупному — уже вечером он пригласил Лену в кино, невинно хлопая глазками перед девушкой, но взгляд был словно сквозь нее — за ее спиной стоял Шастун. После ее согласия, он демонстративно поцеловал ее в щеку, вызывая при этом приступ эпилепсии в сознании Антона — в своей голове его уже сажали на пятнадцать лет за двойное убийство — ведь сначала он убьет Арсения, потом его обязательно воскресит, чтобы убить еще раз. — Я его убью, — сплюнув на асфальт привкус недокуренной сигареты прорычал Шастун, когда они вышли на перемене после этого демонстративного диалога к гаражам. — Сегодня. Я его убью, обещаю. Спорить с Шастуном было бесполезно — он был настроен максимально решительно. Он залетел в класс, и, написав своим корявым почерком что-то типо «За нашими гаражами в девять. Не придешь — обосу при всех» — закинул эту бумажку Попову в тетрадь. Звонок прозвенел, и Арсений вальяжно вошел в класс, приобнимая Лену за талию и, взглянув на зло настроенного Антона, повернулся к девушке и прошептал ей что-то на ухо, от чего та густо покраснела и захихикала, пряча взгляд от окружающих. Увидев перекошенное лицо напротив, Арс довольно улыбнулся и пошел в сторону своей парты. Открыв тетрадь и прочитав записку, он что-то начеркал в оставленной записке и аккуратно положил ее на край парты. Взглянув на ровный почерк, его желание отсечь ему прямо сейчас голову линейкой, что так удачно лежит на его столе, не казалось такой ужасной идеей и срок в пятнадцать лет — лояльной карой, ведь судья его оправдает. В записке гласило: «ОбосСу пишется с двумя «С», придурок. Буду в девять, скорую вызову сразу, мне хватит и пяти минут». В назначенное время Антон подходил со всей решимостью. На город спускалась мгла, но теплый майский воздух позволял носить легкую одежду и не тратить лишнее время на одевание. Уже подходя к заветным гаражам, он увидел знакомый силуэт, и пелена ненависти окончательно затмила его разум. Перед выходом Антон натянул на себя домашнюю майку и обычные черные спортивные штаны, чтобы при необходимости можно было проскользнуть от матери в комнату, не привлекая внимание пятнами крови. Арсений же был одет в самую простую черную футболку и его любимые обтягивающие джинсы-лосины с дырками на коленках. На шее висела цепочка с двумя розовыми крестами, а на пальце сидел одинокий перстень, который Попов отказывался снимать даже под страхом ядерной войны. И даже в этом, казалось бы, обычном виде, Арс выглядел словно модель, сошедшая с обложки журнала. — Ну что, манерный, разберёмся по-взрослому? Или побежишь жаловаться мамочке? Как тебя вообще из дома выпустили так поздно? Ты уже в ванне должен с уточками играть, или что там у тебя в твоем розовом замке, принцесса? — выплюнул Шаст, едва приблизившись к однокласснику. — Оставь свои влажные фантазии о моих приемах ванны у себя в черепной коробке, дурень. Поговорить решил? Или сразу морду надрать? Могу и то и то, — сжимая кулаки, ответил Арсений. — О чем с тобой разговаривать? Я не разбираюсь в тональниках и твоих лосинах. Хана тебе, Поповский. Твои родственники случайно не из-за отвратительной жопы получили такую фамилию? — Шастун с вызовом смотрел на Арса. — Да что ты прикопался к моей жопе, понравилась, что ли? — сказал Арсений и сделал несколько шагов в сторону своего оппонента. — Твоя? Да ни в жизнь. Она костлявая, противная, и вообще я пришел тебе морду набить, а не жопы твои обсуждать, — сделав свои пару шагов навстречу, сказал Антон. — Никто, слышишь, никто не имеет права говорить что-либо о моей заднице, понял? — прошипел Арсений, подходя вплотную к Шастуну, едва не касаясь раздутыми ноздрями лица Антона. — А она никому и не нужна, кроме тебя, плоскожопый, — тот сделал последний шаг навстречу Попову, оставляя между ними лишь миллиметр свободного расстояния. — Ах так, — сказал Арсений и, не задумываясь о последствиях, схватил руку Антона и положил ее на свою выдающуюся пятую точку, с вызовом глядя в эти напуганные глаза напротив. Такого поворота событий не ожидал никто из них. Антон, застыв в странной позе, продолжая держать его правое полупопие в своей руке, легонько сжал его по инерции, и мир окончательно перевернулся в голове некогда легендарного дамского угодника Антона Шастуна. Член едва дернулся в черных спортивных штанах, и Шаст, изрядно напуганный происходящим, дернул руку на себя, а второй со всей дури замахнулся прямо в глаз Попову. Арсений едва успел увернуться, как вторая рука прилетела ему в ухо, оставляя звон в ушах и потерю ориентации в пространстве. Шторки в сознании брюнета окончательно упали, и он, на память, полетел в сторону своего обидчика, сбивая его с ног и садясь на него сверху, зажимая со всей силы бедрами. — Ах так, Шастун? Драться захотел? На, — удар слева, — это тебе за то, что весь год так презрительно на меня смотрел. Это, — удар в подбородок, — за то, что крутился вокруг меня, не давая нормально жить. Это, — удар в нос, — за то, что постоянно обсуждали меня с Димой. А это, — попытался ударить в глаз, но Шаст опередил его, одним ловким движением меняя их местами. Арсений оказался внизу, но, при попытке замахнуться кулаком, был зажат Антоном так, что его руки оказались над головой, а Шастун смотрел на него своим пронзительным взглядом, обдавая дыханием каждую клеточку его тела. Помните, мы говорили, что стоит лишь чиркнуть спичкой, как все вокруг взорвется? Этот взгляд и оказался тем самым ударным механизмом при срабатывании детонатора. Антон смотрел в глаза Попова, медленно наклонился к его губам, глядя в самую глубь темнеющих зрачков, и произнес: — Ненавижу тебя. И аккуратно коснулся его губ своими. Взрыв сверхновой, когда значительная часть массы вещества со сверхзвуковой скоростью вылетает из внешней оболочки, а оставшиеся ядра образуют новую нейтронную звезду, не идет ни в какое сравнение с тем, что почувствовал Антон в момент соприкосновения со столь манящими губами. Ни один ядерный взрыв, высвобождающий килотонны тепловой энергии и уничтожающий на своем пути миллионы километров всего живого, не сравнится с тем, когда Арсений стал отвечать на его робкие касания, прикусывая его нижнюю губу своими идеальными, блядскими, белыми зубами. — Ненавижу тебя, — продолжал повторять Шастун, выцеловывая родинки на лице Арсения своими разбитыми в кровь губами. — Ненавижу так сильно, что готов сделать все, чтобы ты пропал из моей жизни навсегда. Ненавижу твою манерность, ненавижу, как ты зачесываешь свою челку, когда нервничаешь. Ненавижу как ты грызешь свою ручку, когда не знаешь правильный ответ. Ненавижу как ты одеваешься в свои блядские лосины, виляя своей задницей перед всей школой. Я ненавижу тебя, Попов. Ненавижу так сильно, что если бы мне дали выбор — отказаться от КВН, чтобы больше тебя никогда не видеть, я бы обязательно выбрал тебя, что бы это ни значило. Антон коснулся своим лбом лба Арсения и закрыл глаза, оставаясь в моменте. Ему было не важно, что происходит сейчас вокруг — его мир сузился до одного человека, который тихонько сопел, прикрыв глаза и слегка дотягиваясь до Антона, чтобы увести его в новый поцелуй. Голова кружилась ужасно, сердце разбивалось на молекулы, когда язык Арсения аккуратно обвел зубы Шаста и сплелся в странном, неумелом и очень наивном танце. У Арсения были мягкие, нежные губы, которые он нещадно мазал гигиенической помадой, из-за чего Антон каждый день издевался над ним. Именно тогда, лежа практически друг на друге, Шастун вдруг понял, что все это время он лишь прятал свои настоящие эмоции за маской ненависти и грубости не только от одноклассников, но и от самого себя. Оторвавшись друг от друга спустя какие-то пару минут, казавшиеся им вечностью, Антон проехался по уже заметно привставшему члену Арсения, и радужка глаз снова затопила темнотой некогда ярко голубые глаза брюнета. Он медленно положил руку на внутреннюю часть бедра Антона и, глядя тому в глаза молча, покусывая губу, опустил руку на пах. Табун мурашек пробил Шаста от головы до ног, и парень по инерции начал двигаться навстречу руке, проезжаясь тазом по члену Арсения. В голове Антона набатом стучит одна мысль — только бы не опозориться и не кончить раньше времени. Арс смотрел, как худая мальчишеская грудь дрожала от прикосновений, дыхание само собой сбивалось, но он настойчиво продолжал прижиматься бедрами, изображая рваные толчки. Руки Арсения скользнули под футболку, от чего тот судорожно захлопал глазами, но вовремя успокоился и закрыл глаза, стараясь забыть о своих надуманных страхах. Холодные пальцы давали явный контраст с горячей кожей, оставляя белесые пятна и пытаясь полностью врасти в человека, став одним целым. — Может, остановимся, пока не поздно? — Глядя снизу вверх самыми преданными глазами, спросил Арс. — Нет, я уже не смогу по-другому, — прошептал Шастун и вновь закрыл глаза, боясь, что когда он их откроет — это все окажется его страшной фантазией. Арсений, подцепив резинку штанов едва дрожащими от возбуждения руками, аккуратно опустил их, разглядывая в темноте боксеры с небольшой капелькой предэякулята. Он не особо понимал, что делать дальше — себе он дрочил постоянно, регулярно и с особым энтузиазмом, но попробовать сделать это кому-то другому уже являлось верхом его страха. Но что делать, если этот кто-то тебе еще и очень нравится? Загадка. Арсений широко мазнул по своей ладони языком, стараясь полностью смочить поверхность для удобного скольжения и, запустив руку под боксеры, коснулся пульсирующей плоти, с которой стекала капля. Член Антона, по ощущениям, был среднего размера и так идеально ложился в ладонь Арса, что тот невольно получал удовольствие от едва слышных стонов Шаста. Где-то на периферии сознания Попов понимал, что им нельзя привлекать к себе внимание, но его разум умолял оставить пару отметок на теле, чтобы хоть немного пометить свою территорию. Мазнув ногтем по головке, он медленно отодвинул крайнюю плоть и стал массировать уздечку, мягко надрачивая ему и слыша, как Шастун начинает судорожно всхлипывать. Дыхание жестко сбивалось, пока стоны сами собой слетали с губ и разлетались, ударяясь гулким эхом о стены гаражей. Закусив губу, Антон стал двигаться навстречу руке, подмахивая бедрами и увеличивая скорость приближения оргазма. Спустя пару движений в глазах потемнело до белесых пятен, в ушах появился гул, а густая сперма залила боксеры и ту самую руку, которую Арсений аккуратно достал из штанов, боясь запачкать. Пока Шастун приходил в себя, Арс достал из кармана пачку сухих салфеток и протер свою кисть, боясь поднять взгляд куда-либо дальше. Глаза Антона медленно возвращались к привычному состоянию, рассудок входил обратно в черепную коробку, а наваждение спадало, уступая место разуму и тихому ужасу, затапливающему все тело. Что это было? Что делать дальше? Как провалиться сквозь землю? Ответов на эти вопросы у Антона нет. Он боязливо перевел взгляд на Арса, но тот смотрел на него с такой неподдельной, искренней нежностью, что все дурацкие мысли отступили на второй план, и в его мир снова возвращались звуки и колотящееся сердце от осознания произошедшего. — Шаст, — осторожно произнёс Арсений, — Прости. Я сам не понял, как это получилось. Если ты хочешь, то давай забудем. Это все совсем неловко и я хотел бы… — Арс, подожди, — Шастун схватил брюнета за запястье и аккуратно сжал, перемещая свою руку в его ладонь и соединяя его пальцы со своими в замок. — Я не хочу, правда. Ты знаешь, все это было настолько правильно. Я не знаю, как сформулировать мысль. Пожалуйста, не бросай меня одного в этом. Он аккуратно коснулся подбородка и повернул его лицо прямо к своим глазам. Арс смотрел на него, руша все свои выстроенные стены по кирпичику и медленно протягивал ему свою руку, доверяя все свои страхи и переживания. Тому, кто в самый последний момент не испугался, не дал заднюю, а предложил пройти этот путь вместе. Он держался за его храбрость, словно за соломинку, которую вот-вот сломает от сильного ветра общественного пренебрежения или от града людского недопонимания. Но он был рядом и не собирался никуда сбегать. Арсений потянулся к Антону, чтобы его обнять и почувствовал, как его тащат в эти объятия, закрывая от всего мира. Он уткнулся в его острое плечо и долго-долго не мог прийти в себя от происходящего. С самого детства Арсению твердили, что он должен быть отличным представителем своего рода — вся жизнь была расписана по шаблону. В семнадцать он должен закончить школу с отличием, в восемнадцать поступить на бюджет, желательно через какой-нибудь президентский грант и желательно сразу в Оксфорд. В двадцать пять он должен жениться, желательно на дочке посла какой-либо другой страны, у них должны быть двое детей, желательно мальчик и девочка. К тридцати годам он должен защитить докторскую и начать свою карьеру на Лондонской бирже консультантом, к сорока годам он должен доработаться до начальника аналитического отдела. В сорок пять он должен заработать сыну на образование в престижном вузе, а еще он должен завоевать общественное одобрение и должен стать уважаемым человеком, при взгляде которого должны открываться все двери. Это «должен» угнетало Арсения с самого его рождения, но это выстроено лишь социальным статусом его родителей и определенными постулатами общества. Глупо винить кого-либо, окружающих, страну, господа Бога в том, что ты идешь не по прописанному плану, что реальность оказывается немного сложнее, чем составленный список твоих родителей еще до твоего рождения. Где-то в глубине души он всегда подозревал, что является особенным ребенком и это никак не вписывалось в картину мира его окружения, его семьи и его друзей. Когда в классе парни начинали поглядывать на девочек, Арсений украдкой смотрел на Оскара — местного заводилу и капитана сборной по регби. Но это было неправильно, поэтому он ловко переключался на Хеллен — она милая, не глупа и с ней можно было поговорить обо всем на свете, а с остальным он уже как-то смирится. Арс все больше завоевывал к себе внимание девушек, мастерски манипулируя своим поведением и выстраивая все четче стену между своим миром и окружающими. Надевая маску безразличия и мнимого пренебрежения, Попов младший все больше видел восхищения в глазах людей и все меньше вспоминал себя настоящего, оставаясь таким лишь ночью, украдкой прощая себе все то, что ему приходится делать для поддержания имиджа. Это спасало его ровно до того момента, пока они не вернулись в Россию. Увидев простых, живых ребят, которым было все равно на твой социальный статус, наличие званий у родителей и количество регалий в твоем аккуратно собранном чемоданчике. Им плевать, во что ты одет и знаешь ли четыре иностранных языка, но не плевать на то, как ты умеешь хранить секреты, бить в морду за свои принципы и стоять до последнего за своих близких. С каждым днем глядя в глаза Шастуна, он все больше понимал, что дальше не сможет держать на плаву свой выстроенный образ — он рушился на глазах, едва Антон смотрел на него украдкой из другой части коридора. Арс весь вечер уговаривал себя выпустить эту стену из манерной лощености, к которой привык за свои семнадцать лет, чтобы на утро она безбожно падала, кирпичик за кирпичиком, заставляя Попова чувствовать то, что он пытался похоронить в себе еще будучи ребенком. И вот эта стена окончательно пала под напором этих бездонных, чистых глаз, которые протягивали тебе руку; давали надежду, что еще не все так плохо, что мир не прогнил окончательно; что его обязательно подстрахуют, когда тот будет падать. Арсений боялся этого чувства, будто он один, совсем голый стоит посреди Сенной площади, а вокруг зеваки смотрят на него с презрением и кидают камни. Но вот появился Шастун, который аккуратно, боясь напугать, отвел его в сторону, подальше от чужих глаз и накрыл его чем-то, пряча от всего мира. На улице стояла промозглая темнота, но ни у кого не было и мысли расходиться по домам, лишь одинокий фонарь у тех самых злосчастных гаражей моргал, привлекая светом еще большее количество мотыльков. *** На следующее утро Антон брел по пустынной улице по дороге в школу и размышлял о случившемся. Вчера вечером, когда им все-таки пришлось расстаться и они украдкой поцеловались под звуки проезжающих машин, он долго брел по пустынным улицам и думал, что им делать дальше. Никаких путных идей в голову так и не пришло, но одно он решил точно — они не будут никому рассказывать. Увы, наша реальность не готова к подобному. Но одного Арсения он точно не оставит — они пройдут через это вместе. Войдя в класс, Шастун сел на свое привычное место и стал дожидаться Диму. Он не знал, как поведет себя Попов после вчерашнего, но очень рассчитывал на что-то более или менее адекватное, даже если он примет решение по одиночке с этим бороться. Главное, чтобы не делал вид, что ничего не было. Спустя пару минут в класс вальяжно вплыл Арсений и, окинув своим привычным пренебрежительным взглядом аудиторию, медленно пошел в сторону своей парты. Мозг Антона никак не мог принять тот факт, что вчерашний вечер ничего не значил. Он понуро опустился на стол, зарываясь в свои руки, словно прячась ото всех. — Что, Шастун, день не задался с самого начала? Ну оно и видно, опять играл всю ночь в свои детские игрушки, — Манерно произнес все тот же граф Арсений Великолепный, о существовании которого Антон пытался забыть. — Попов, скройся, чтобы я тебя больше не видел. Дважды повторять не буду, — злобно огрызнулся Шаст и яростно уставился в эти нахальные голубые глаза. — Кстати, у тебя что-то упало, подними, криворучка, — сказал Попов и подмигнул Антону. Наклонившись, Антон увидел клочок бумаги, в котором было написано все тем же чистым, почти каллиграфическим почерком: «Прости за все. Спасибо. Я буду рядом, давай попробуем.» Сердце Антона предательски остановилось, делая самые сложные пируэты в грудной клетке, иногда заставляя забывать легкие, как дышать. Он сел на свою парту, улыбнулся и увидел в проеме руку Арсения, который протягивал ему украдкой мизинчик, пока никто не видит. Я буду рядом. Обещаю.