Отравленная ирония

Когда наступило утро, Уэнсдей всё ещё лежала на спине, а Инид всё ещё лежала на животе, но Инид тоже как бы… лежала на… Уэнсдей. Не полностью, конечно. Руки Инид были обёрнуты вокруг талии Уэнсдей, а руки Уэнсдей — скрещены на спине Инид. Их ноги были немного перепутаны. Инид вернулась на свою половину кровати до того, как полностью проснулась. Несколько минут она провела, тревожно наблюдая за тем, как поднимается и опускается грудь Уэнсдей, не смея дышать самой. Наконец вздохнув, Инид отвела взгляд, но только для того, чтобы посмотреть на своё отражение в хорошо отполированном лезвии гильотины. У неё на лице были следы от подушки и от воротника Уэнсдей. — Тебе стоит рассказать о своём кошмаре. Инид издала тихий вскрик, который, как она очень надеялась, никто в доме не услышал. — Уэн-Уэнсдей! Ч-что ты сказала? Уэнсдей сунула руку под подушку и достала листок сложенной машинописной бумаги. Она передала его Инид. — Что это? — Я исследовала свою собственную психику после инцидента в Неверморе. Один из последних советов, который дала мне доктор Кинботт, состоял в том, чтобы попробовать писать вне моего комфортного жанра. Это первая попытка. Её недостатки почему-то должны заставить меня чувствовать себя более уверенно. — Спасибо, — сказала Инид. — Наверно… Она развернула бумагу, которая не была исписана от края до края, как отрывки из третьей книги «Вайпер де ла Муэрте: Пока дыхание не разлучит нас», которую Уэнсдей наконец-то разрешила прочитать Инид за десять дней до конца семестра, просто чтобы заткнуть её. Там было всего восемь строк. Ребёнок понедельника устал страдать. Ребёнок вторника равнодушен к миру. Ребёнку четверга на всё плевать. Ребёнок пятницы в хорошее утратил веру. Дети субботы наконец отдохнули, Дети воскресенья счастливы стали. Можно подумать, мы что-то утаили: Но про ребёнка среды просто забыли. Инид чуть не рассмеялась, но если это было что-то другое, а не просто пародия на детский стишок, это означало бы, что Уэнсдей думала… — Про тебя не забыли, ты не сделала ничего плохого. Почему ты так думаешь? — Я оставила тебя наедине с монстром. Было только два человека, про кого Уэнсдей могла бы так сказать и сейчас она, вероятно, говорила не про мать Инид. — Эм, ты забываешь, что я тоже в какой-то степени монстр? И что я надрала задницу Тайлеру? — Ты пострадала. — Всего пара царапин, — сказала Инид, внезапно почувствовав себя неловко. Кровать была маленькой, и лицо Уэнсдей находилось всего в паре сантиметров от её лица. — Немного времени, и даже шрамов не останется. — Как свидетельство твоей храбрости может как-либо умалить твою красоту? — спросила Аддамс. Инид понятия не имела, почему она это спросила и что на это стоит ответить, но Уэнсдей пощадила её, продолжив говорить самой, словно тот вопрос был риторическим. — Мне очень жаль, — сказала она, и это слово из её уст прозвучало немного странно. — Я не должна была оставлять тебя одну. Это было твоё первое превращение. И скорее всего это было твоё первое сражение. Инид поспешила её поправить: — Я была не одна! Вещь был там. Он держал меня за руку и всё такое. — Я должна была быть там, — едва слышно проговорила Уэнсдей. — Я была рада, что тебя там не было. Брови Уэнсдей нахмурились, и Инид подавила желание снова пригладить их. — Да? — Вообще-то да. Хорошо, что мне не нужно было беспокоиться о тебе, — Инид вздохнула. — По крайней мере, я так думала, но ты, конечно же, бежала навстречу опасности. Я должна была догадаться. Я знала, что у тебя была веская причина, и была права. Спасение всех изгоев от геноцида — неплохой предлог для того, чтобы сбежать, даже от своей лучшей подруги. О, а ещё это значило, что ты доверила мне справиться с Тайлером в одиночку. Это было круто. Уэнсдей говорила мало, но Инид редко видела её совсем безмолвной. В конце концов она сказала: — Это было не твоё сражение. — Прошу прощения, — сказала Инид. — Но я сама решаю, в чём заключаются мои сражения. В любом случае, почему ты так уверена, что это сражение было твоим? — Именно я воскресила Крэкстоуна. — Это смешно… Подожди. Что? — Гуди Аддамс прокляла его, — ответила Уэнсдей. — А значит, моя кровь потребовалась, чтобы снять проклятие. — Твоя кровь? — Да, — сказала Уэнсдей. — Лорел Гейтс порезала мне руку и использовала кровь, чтобы начать ритуал. Разве я не говорила тебе об этом? Инид попыталась вспомнить ту ночь, но всё казалось размытым из-за крови и слёз, но она была почти уверена, что… — Я думала, это от меча — сломанного меча, которым ты проткнула Крэкстоуна? — Из тебя вышел бы прекрасный журналист, — сказала Уэнсдей. — Гуди залечила мои раны прямо перед тем, как ты спасла меня от Хайда. — Раны? Их было много? — Крэкстоун ударил меня ножом, — проговорила Уэнсдей таким же голосом, каким рассказывают прогноз погоды. — Он прекрасно с ним обращается. Не думаю, что я была первой, кого он хотел убить. Следующее, что Инид почувствовала, это то, что она снова была в объятиях Уэнсдей и что её очень неловко гладили по голове, и голос откуда-то сверху спрашивал: — Вот так? — Ты можешь не спрашивать, — сказала Инид. Её голос был немного приглушен. — Я новичок в этом деле. — Не заставляй себя, если не хочешь, — Инид попыталась поднять голову, но Уэнсдей мягко прижала её обратно к своей груди. — Ты пугаешь меня, Инид Синклер. Я к этому не привыкла. Но это не значит, что я заставляю себя. — Я пугаю тебя? — Я почти уверена, что это страх, — сказала Уэнсдей. — Я никогда не чувствовала этого раньше. Полагаю, одно это указывает на то, что ты… по-настоящему важна для меня. Инид подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как щеки Уэнсдей полностью разрушают ее монохромную цветовую палитру. Сначала она подумала, что это лихорадка, но при дальнейшем рассмотрении румянец потемнел. Оказалось, что Уэнсдей Аддамс умеет краснеть. Возможно, Инид была немного склонна к соперничеству, но это было больше похоже на единоличную победу. — Ты можешь сказать это, — проговорила она. — В тебя не ударит молния. Ну, в этом доме могла бы, но не потому, что… — Я люблю тебя, — призналась Уэнсдей. Инид подавилась собственной слюной, и Вещи пришлось стукнуть её по спине. Звуки из комнаты привлекли членов семьи Аддамс. Они вежливо поаплодировали, когда Вещь закончил спасение Инид, после чего он слегка поклонился. Затем все ушли на завтрак, пригласив девочек присоединиться к ним, как только Инид сможет отдышаться. — Что ж, теперь они никогда не позволят тебе уйти, — сказала Уэнсдей. — Ты обязана Вещи жизнью. Дыхание Инид всё ещё было прерывистым и сбивчивым, но это было едва ли не на самом последнем месте во всей этой ситуации. — Ч-что ты только что сказала, Уэнсдей? — Я сказала, что они никогда не позволят тебе уйти. Инид зарычала. — Ты знаешь, что это не то, про что я спрашиваю! — О, — сказала Уэнсдей. Она приложила палец к подбородку в карикатурном изображении задумчивости. С двумя косами и платьем с воротником-стойкой она выглядела такой юной и невинной, что Инид захотелось закричать от двуличия всего этого. — Ты обязана Вещи жизнью. — Я убью тебя, — сказала Инид, и Уэнсдей улыбнулась. — Не-а, не убьёшь. — У нас ещё есть время, Уэнсдей, — ей было трудно не повторить все сказанные её соседкой по комнате слова, потому что всё, что когда-либо говорила Уэнсдей, прокручивалось в её голове по многу раз, как лента новостей. Уэнсдей окинула её оценивающим взглядом. Инид не знала, что конкретно она оценивала, поэтому на всякий случай втянула живот. — Да, я полагаю, что есть.