Find me

Чонгук сидел на той же кровати — той, что скрывала тайны за стеной. Вышивка под его ладонью казалась теперь слишком реальной: каждая нитка тянула его к воспоминанию, которое не желало вернуться. Сердце сжимало спазмами, грудь жгло, запах роз бил в горло и резал, а мысль, что Тэхен его не помнит, колола острее любой стали. — Ваше Величество! — раздался голос в коридоре, и Чонгук вздрогнул. Стражник стоял у порога. Через разрушенный проём к нему не ступали чужие ноги. Чонгук не желал, чтобы кто-либо переступал порог комнаты, где пахло омегой. Он хотел сохранить этот запах хоть на минуту дольше. — Вас искал приближенный императора Хвана. Хочет с вами поговорить, — донёс стражник. — Зови, — прохрипел Чон, и голос его прозвучал холодно, как лёд. Через несколько секунд в проёме появился юноша, плечи его были чуть сжаты, но в глазах горела решимость. Он хотел переступить порог, но стражник преградил рукой, не позволив. Тогда тот поклонился — робко, но уверенно. — Зачем ты хотел меня видеть? — Извините за дерзость, Ваше Величество… У меня есть информация об омеге, которого вы ищете, но для начала я бы хотел услышать ответы на свои вопросы. — Говори, — без раздумий приказал Чон, не отрывая взгляда от вышивки. — Вы поставили метку Ким Тэхену? Почему вы ищете его? Вы его до сих пор любите? — Да, метка моя. Я поставил её в первую нашу ночь, когда понял что хочу всегда быть рядом с ним. Всегда оберегать и никому другому не отпускать. Чжэ-хун хмыкнул, а на кинутый взгляд императора поспешил пояснить: — Его мучает ваша метка уже почти семь лет. Сейчас он угасает и лекарь бессилен. Вы привязали его к себе — и это ломает его. Но вы хотя бы искали его все эти годы… любите его, боретесь за него, не то что… — парнишка запнулся, решив не озвучивать имя. — Поэтому я не могу позволить, чтобы неповинные дети остались без папы. Его Высочество Ким сейчас в правом крыле западной части в… — Чжэ-хун? — внезапный грубый голос заставил бету остолбенеть. Он замялся и, увидев приближающегося злого императора, в испуге поклонился. — Что ты здесь делаешь? Чонгук медленно отложил вышивку на стол и спокойно встал. Парнишка, сглотнув, выдал самую простую отмазку, которая пришла в голову. — Я… принес лекарства от головы Его Величеству по просьбе лекаря У. Донсу хмыкнул, негромко, но с ядовитой заметкой в голосе: — Пошёл прочь. Я не хочу видеть тебя в этом крыле. Чжэ-хун медленно кивнул и повернулся, но уходить не торопился. — Где он? Скажите мне, где Тэхен? — мольба в голосе дьявола ударила в спину. Бета затормозил, слыша стук сердца в своём горле. — Чжэ-хун! Уйди, — вновь прошипел Донсу так, что по телу пронеслись мурашки. — Не оборачивайся! Но юноша впервые не подчинился. Он обернулся, решимости в нём стало больше, чем страха, и в глазах блеснула настоящая отвага: он хотел довести слово до конца. Донсу же не ждал слов. За секунду, без лишних движений, правитель выхватил короткий клинок из ножен и метнул его — прямо в сердце Чжэ-хуна. Лезвие вспыхнуло в свете лампы и вонзилось без предупреждения. Бета даже не успел выдать последнюю фразу. Тело его, подброшенное предательским ударом, склонилось, глаза расширились от шока; он упал, тихо, без громкого крика — как солома, срезанная в поле. На лице застыло недоверие к жестокости мира. Чонгук стоял неподвижно, будто окаменел. Хоть он видел сотни трупов, этот был другим. Он хранил в себе то, что было так нужно альфе. В груди будто треснуло что-то живое — воздух стал горьким, вязким. Он смотрел на кровь, растекающуюся по полу, и не мог понять, в какой миг всё рухнуло. Мальчишка, который только что стоял перед ним, теперь лежал без дыхания, глаза его застыли, как и губы, которые теперь хранят недосказанность. — Что ты наделал?! — сдержано кинул Чон, и голос его, тихий, как шелест стали, дрожал от бешенства. — Он угрожал тому, что я храню, — произнёс он холодно, будто оправдываясь не перед Чонгуком, а перед самим собой. — Его слова могли разрушить всё, что я строил. Лучше умрёт один слуга, чем обрушится целая империя. Дьявол медленно шагнул вперёд, аметистовые глаза сверкнули, словно две вспышки гнева. — Целая империя? — он усмехнулся тихо, горько, почти безумно. — Или твоя ложь, Донсу? Император Хван не ответил. Он лишь отвёл взгляд, будто тень стыда мелькнула и сразу исчезла. — Этот мальчишка не угрожал тебе, — продолжил Чонгук, делая ещё шаг, голос его стал низким, опасным. — Он просто хотел сказал правду. То, чего ты так боишься. — Замолчи, — резко оборвал Донсу. — Боишься, что я узнаю, где Тэхен? — Чонгук приблизился вплотную, их взгляды столкнулись, воздух между ними натянулся, будто струна. — Что я узнаю, как все эти годы он мучался? Как ты позволяешь ему умереть? Лицо Донсу дрогнуло. — Ты убил невиновного, — продолжил альфа. — Ради того, чтобы сохранить ложь. Ради того, чтобы удержать то, что тебе не принадлежит! — он выпрямился, взгляд стал тёмным, почти нечеловеческим. — Теперь я не просто найду Тэхена и заберу его у тебя. Но и всё что ты любишь, сгорит вместе с этими стенами, пропитанные ложью, если я его потеряю во второй раз. Я клянусь тебе в этом, Донсу. Император Хван не двинулся. Только руки его дрогнули — едва заметно. Но в глазах Чонгука уже плескалось обещание неизбежного шторма.

***

«Сейчас он угасает и лекарь бессилен.»

«Его Высочество Ким сейчас в правом крыле западной части в…»

«Я… принес лекарства от головы Его Величеству по просьбе лекаря У.»

Чонгук не знал, верно ли идет, но не мог остановиться. Стремительно ускоряя шаги, он мчался по лестнице, ведомый только одним — потребностью убедиться самому. У последней ступени его настигла режущая судорога в груди: дыхание сжалось, свет померк. Он резко затормозил, сжимающий челюсть, а мир вокруг на миг сжался до одного тяжёлого вздоха. — Всё в порядке? — встревожено приблизился Ямун, весь этот путь следовавший в тени. Чонгук глубоко вдохнул несколько раз, собирая боль в кулак, и коротко кивнул: — Да. Хуже уже не будет. Он отмахнулся от заботы, потому что сейчас важнее было совсем другое. За ним тихо ступали восемь гвардейцев. Чон подошёл к двери лазарета и дернул за ручку, но она стояла на запоре. Тогда он отступил на два шага, глаза на мгновение потемнели, и без слов, одним взглядом отдал приказ: — Вырвать засов. Звучал грохот: ломание дерева, скрежет металла, хлопок — и дверь разом рухнула на петлях. Дьявол первым ввалился в комнату, мечущимся взглядом прочесывая её. Пусто. Тишина, от которой хотелось кричать: его нет. — Осмотреть всё! — коротко прокричал Ямун. Двое воинов начали рыскать в каждом уголке комнаты. Но она действительно была пуста, кроме одного — лекаря У, стоявшего у стола. Его лицо было белым, глаза — испуганными и усталыми. Он нервно теребил уголок раскрывшейся книги, пальцы дрожали так, что бумага шуршала. Казалось, он вот-вот разорвет страницу в руках от внутреннего напряжения. Чонгук прошёл по комнате медленно, глаза его остры, как лезвие. Он остановился и скосил взгляд на старика. — Где он? — рыкнул так, что в этих словах не было ни надежды, ни просьбы — была только жесткая потребность в ответе. Лекарь сжался. В его глазах метание, вина, страх. Он распахнул рот, закрыл — слова не выходили. Чонгук повторил громче, чуть поддавшись вперед. — Где Тэхен? — Ваше Величество… Вы, наверное, ошибаетесь… здесь никого нет. Никого, кроме меня. Дьявол замер, прислушиваясь. В воздухе стоял привычный аромат лекарств, сушёных листьев, пепла… но не тот, не роза, не дом. Альфа медленно обвёл взглядом ряд коек: одни уже аккуратно убраны, на других — смятые простыни, следы поспешного ухода. И лишь одна кровать выбивалась из общего порядка. Чонгук сделал шаг к ней — и одновременно лекарь тоже двинулся, как будто готов на мгновение преградить путь. Альфа усмехнулся, коротко, почти презрительно, и тогда вдруг бросил, будто отпуская нож в грудь старика: — Чжэ-хун мёртв. Его убил Хван, когда он пришёл ко мне с важной для меня информацией. Эти слова упали в комнату, как тяжёлый камень. Лицо лекаря посерело мгновенно; плечи опустились. Его дыхание сбилось, губы подрагивали, и он словно потерял точку опоры — ноги подкосились, и он едва не рухнул на стул. По углам глаз пробежали слезы, но он сдерживал их, глотая горечь и раскаяние. Чонгук не реагировал сразу. Он выжидал, наблюдал, давал старику время перевести дух, собрать последние слова в себе. Господин У, словно получив последние силы, выпрямился и прошептал, голос его дрожал, но был исполнен решимости, какой у него не было прежде: — Если Чжэ-хун хотел открыть вам правду… я исполню его последнюю волю. Его Высочество — здесь. Он подошёл к механизму. Руки его дрожали, но он не отступил. Нажатие — сначала лёгкое, затем сильнее — и послышался старый, вдумчивый скрип шестерён. Механизм застонал, корпус кровати с трудом сдвинулся, как будто освобождая то, что давно было спрятано. Верхняя часть опустилась, нижняя поднялась, и на поверхность медленно выползло покрывало, под которым виднелось слабое движение. Чонгук качнулся, будто получив удар, и сердцебиение его стало громче в уши. Перед ним, наконец, открылся образ — хрупкий, бледный, но живой: омега, его роза, Тэхен. Черное сердце дьявола, казалось бы уже мертвое, дрогнуло: внутри все стихии сошлись — бешенство, облегчение, безумная любовь. Он шагнул вперед, и весь мир сузился до этого едва дышащего тела, к которому тянулись его руки, чтобы наконец забрать то, что было украдено у него семь лет назад. Тэхен лежал, словно между жизнью и смертью. Его тело едва заметно подрагивало при каждом вдохе — дыхание было таким слабым, что казалось, стоит комнате стихнуть, и оно растворится в воздухе. Губы шевелились, будто он пытался произнести чьё-то имя, но звуки тонули в хрипе. Щёки безжизненно-бледные, ресницы дрожали, а на лбу выступили мелкие капельки испарины, катившиеся вниз, смешиваясь с влагой страдания. На груди, прямо под ключицей, расползалась метка — словно ожившая, она дышала вместе с ним. Паутина алых вен, исходивших из сердца, пульсировала, будто внутренняя буря рвалась наружу. Каждое биение крови отзывалось в ней вспышкой боли, будто огонь с каждой секундой прожигал плоть изнутри. Чонгук застыл. Колени подогнулись, грудь сдавило так, что дышать стало невозможно. Он видел его — того, кого искал все эти годы, того, ради кого сжигал империи, проливал кровь, переступал через клятвы. И теперь — вот он. Живой. Но в каком виде? Сердце альфы бешено колотилось, кровь стучала в висках. Он сделал шаг, потом ещё, не веря собственным глазам. — Тэхен… — сорвалось с его губ едва слышно, как молитва. — Прости меня, что так долго… Глаза дьявола, всегда холодные и непроницаемые, наполнились болью. Это была не просто вина — это было отчаяние, разрывающее на части. Он видел, как его метка, та, что когда-то означала любовь и обещание вечной защиты, теперь жгла, убивала, разрушала того, кого он любил больше жизни. Чон осел на колени у кровати и протянул руку, почти касаясь пальцами его щеки, но не решился. Страх, что одно прикосновение может причинить ещё больше страдания, сковал его. — Никого не впускать! Убить любого кто осмелится перечить! — отдал приказ Ямун воинам, что беспрекословно выстроились у дверей по ту сторону. Дверь с тихим щелчком закрылась. — Что с ним? Почему он в таком состоянии? — вырвалось у Чонгука резче, чем он хотел. Лекарь У опустил голову, лицо его было выжжено ночами бессонниц и грузом вины. — Метка Проклятых ставится навечно. Она срастается с кровью и плотью. Когда омега долго отдаляется от своего альфы — метка начинает жечь, зовя создателя. При потере памяти она не тревожила, но стоило воспоминаниям прорваться, как старые раны открылись заново. Чонгук стиснул кулаки, словно сдерживая бурю. — Я давал снадобья, чтобы заглушить жар, но организм привыкал. Каждый раз нам приходилось усиливать дозу. Во время второй беременности его ресурсы истощились — и потом долгое отсутствие настоя окончательно подкосило силы. Когда воспоминания дали трещину — метка забурлила. Она звала Вас. И с каждым днём боль только росла. Сейчас Его Высочество — в агонии. Мази не действуют. Отвары лишь притупляют, но не гасит пламя. — Что его вылечит? Что поможет? — прервал его альфа, и лекарь устало выдохнул. — Вы, Ваше Величество. Ваш запах, Ваше присутствие… Если не слишком поздно, метка может узнать хозяина и унять боль. Когда омега слышит и чувствует своего альфу — метка смягчается. Чонгук посмотрел на мужчину. Голос, обычно уверенный и сильный, сейчас дрожал, превратившись в едва слышный шёпот, сотканный из хрупкой надежды и всепоглощающего страха: — Вы сказали, что воспоминания начинают возвращаться. Значит, есть шанс, что он вспомнит прежнюю жизнь? Бета, казалось, постарел на несколько лет, словно груз чужой боли давил на его плечи. Он вздохнул, прежде чем ответить, и в этом вздохе было столько усталости и сочувствия, что Чонгук невольно вздрогнул. — Возможно, — сказал он честно и тяжко. — Возможно да. Но будет ли в этих воспоминаниях место для Вас… для того, кем вы были друг для друга… — я сказать не могу. Память — хитрая, капризная штука… она возвращает моменты, запахи, звуки, и не всегда любовь. Лишь сердце никогда не забудет родного человека. Всегда помнит. Тишина в комнате стала почти осязаемой, давящей. Слышалось лишь ровное, спокойное дыхание спящего омеги. Чонгук стиснул кулаки до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони. Боль, пронзившая тело, помогла хоть немного унять внутренний пожар отчаяния. На секунду он закрыл глаза, позволяя горькой тишине поглотить его. — Тогда я буду тем, кто вернёт ему память, — прошептал он. — Если метка зовёт меня — я отвечу. Сделаю всё что потребуется, лишь бы он снова посмотрел на меня тем взглядом. — Это может занять долгое время. Возможно, годы. Уголки губ императора тронула слабая, печальная улыбка. — Семь лет ждал… Семь долгих, выматывающих лет… и ещё подожду, если понадобится. У нас с ним впереди целая вечность. Я сделаю все, что в моих силах. — Но… — лекарь не успел закончить, как Чонгук с малейшим нажимом в голосе продолжил: — Но если судьба распорядится так, что Тэхен не вспомнит меня, если я навсегда останусь лишь незнакомцем в его жизни… я не буду настаивать. Отпущу его. Смирюсь. Пусть живёт свою жизнь, полную радости и счастья. Главное для меня теперь — это его благополучие. А моё сердце… — Чонгук прижал руку к груди. — Моё сердце всегда будет принадлежать только ему. И никому другому. Даже если Тэхену оно будет не нужно.

***

Дни сменялись ночами, но для Чонгука время давно утратило смысл. Он не покидал покоев, не позволял себе даже на миг отдалиться от Тэхена. Всё вокруг застыло в бесконечном ожидании — лишь дыхание омеги, слабое и неровное, напоминало, что жизнь всё ещё теплит своё пламя. Он сидел рядом, часами, иногда просто держа ладонь Тэхена в своих пальцах, иногда тихо читая вслух книги, которые тот когда-то любил. Его голос звучал низко, мягко, словно успокаивающая, тянущая из глубины души тоска. В воздухе стоял терпкий запах шалфея — его феромоны наполняли комнату, и метка, прежде пылавшая болью, постепенно затихала. Красная паутина на груди омеги бледнела, будто сама поддавалась зову своего альфы. Но глаза Тэхена оставались закрыты. Чонгук каждый день ждал, что вот-вот дрогнут его ресницы, что он вдохнёт чуть глубже, шепнёт хоть одно слово… но всё было тщетно. Лекарь У тихо входил утром и вечером в личные покои императора Чона, проверял пульс, ставил настои, качал головой, шептал: — Его тело борется, Ваше Величество. Ему нужно время… он должен набраться сил. Чонгук кивал, но внутри застывал страх о худшем исходе. За дверью стояли около пяти альф. Без приказа они никого не впускали, лишь Ямун мог свободно входить, как и лекарь. Никто из придворных не смел нарушить покой дьявола. Они попросту боялись даже подняться на этот этаж. Донсу же осмелился прийти в первые дни, один из воинов, наделённый силой проклятых, встал у входа, преградив путь самому императору. — Было велено никого не впускать, — произнёс он холодно. — Приказ Его Величества. Хван, привыкший к безусловному подчинению, не выдержал — в его глазах сверкнуло бешенство, но он встретился взглядом с альфой и ощутил… страх. Сила проклятых давила, заставляя его сделать шаг назад. В тот миг Донсу понял, что власть больше не принадлежит ему — ни здесь, ни над этим мужчиной, ни над тем, кто спит. Он ушёл, униженный и яростный. Больше не возвращался. Прошло три дня. Солнце вновь встало над дворцом, пробиваясь сквозь щели ставней. Его лучи легли на лицо Тэхена, делая его кожу почти прозрачной. Чонгук сидел, как обычно, у изголовья. Пальцы его невольно дрожали, когда он коснулся щеки омеги. Она была тёплой, но всё такой же безмолвной. — Я вернул нашего сына во дворец, — голос дрожал, низкий, охрипший от бессонных ночей. — Он… он невероятный. Такой красивый… в нём твои черты. Когда я смотрю на него, я вижу тебя, Тэхен. Те же глаза, тот же мягкий изгиб губ. Только волосы белые, будто снег укутал его с рождения. Это делает его особенным. Уникальным. Он… он умен, слишком умен для своих лет. Альфа улыбнулся — устало, с болью. — Я наблюдал за ним издалека. Видел, как он играет, как смеётся. Но… он всё время спрашивает о тебе. «Где мой папа? Почему его нет?» — повторяет он. И я… — Чонгук осёкся, сжимая пальцы омеги сильнее, будто держась за последнюю нить. — Я не смог подойти. Не смог назвать себя отцом. Губы дрогнули, голос стал тише, почти шёпотом: — Я… боюсь. Впервые за все эти годы я чувствую страх. Страх, что он отвергнет меня. Что посмотрит в мои глаза и испугается. Боюсь остаться чужим для собственного сына… Он прикрыл глаза, пытаясь справиться с комом, вставшим в горле. — Но мы начнём с начала, слышишь? С самого начала… только после того, как ты очнёшься. Когда ты… вернёшься ко мне. Чонгук склонил голову, прижался губами к холодным пальцам Тэхена. Его ладонь он держал так, будто та могла раствориться, если отпустить хоть на миг. — Ты нужен мне. Вернись ко мне, моя роза… Его дыхание стало медленным. Плечи опали, веки налились тяжестью. Он не заметил, как сон подкрался — не потому, что тело просило отдыха, а потому, что душа впервые за долгое время ощутила тихое, зыбкое чувство — покой. Рядом с ним. Рядом с тем, кого он так отчаянно любил. Комната погрузилась в безмолвие. Только ровное дыхание Чонгука, запах шалфея, и тихое потрескивание свечи на тумбе. И вдруг — почти неуловимо — воздух дрогнул. Тэхен вдохнул чуть глубже, чем прежде. Губы зашевелились, и едва слышный звук сорвался — тихий, как дыхание ветра. Пальцы дрогнули в чонгуковой ладони. Потом снова — чуть сильнее. Чонгук, распахнув глаза, замер, сердце рванулось в горло. — Тэхен? — шёпотом, едва дыша, произнёс альфа, осторожно, коснувшись его лица ладонью, будто боялся, что это лишь мираж сна. Наконец, глаза распахнулись. Сначала в них не было ни фокуса, ни осознанности — лишь растерянность и тусклый блеск боли. Дьявол глядел, как омега моргает, будто учится заново видеть свет. Тэхен глубоко вдохнул, будто впервые за многие годы вспомнил, каково это — дышать. Воздух обжигал лёгкие, казался слишком плотным, слишком живым. Его ресницы дрогнули, взгляд метался в поисках опоры, но всё перед глазами оставалось мутным — силуэты расплывались, свет от свечей дробился на тысячи золотых искр. Он прищурился, пытаясь различить лицо, то самое, что так часто видел во сне… но всё было словно сквозь дым. Его губы подрагивали, и, прежде чем Чонгук успел что-то сказать, он услышал хриплый, осипший голос: — Донсу? Это имя разрезало тишину, как клинок. Чон застыл. Лицо на мгновение померкло, взгляд опустел, будто в груди что-то оборвалось. Ответ застрял в горле. Он смотрел на Тэхена — живого, дышащего, и всё, что чувствовал, — это вихрь боли и облегчения, радости и страха. Он боялся… боялся услышать, что тот не помнит его. Что Донсу всё ещё живёт в его сердце. Альфа выдохнул, провёл ладонью по лицу, собираясь с силами. — Нет, Тэхен. Это… я… Он не смог выговорить собственного имени сразу — будто боялся, что оно лишь больно ударит по чужому сознанию, что любимый не узнает его. Глаза омеги медленно поднялись на него — усталые, мутноватые. Он смотрел на Чонгука так, будто видел впервые. Между ними тянулась тишина, густая, давящая, и император ощущал, как каждая секунда режет по сердцу. Альфа хотел сказать многое — как искал его, как сходил с ума от боли, как держал за руку всё это время, боясь потерять. Но слова не приходили. — Донсу… где он? Чонгук отвёл взгляд — не потому что стыдился, а потому что глаза омеги, всё ещё ищущие другого, разрывали его на части. Его пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь, и тонкая капля багрянца проступила между суставами. — Не думай о нём сейчас. Отдыхай. Тебе нужно восстановиться. Тэхен нахмурился, словно пытался что-то вспомнить. Взгляд его скользил по лицу Чонгука, будто искал знакомые черты — что-то глубоко спрятанное, утерянное. И в какой-то миг — в его глазах мелькнула тень узнавания. Короткая, призрачная, как вспышка. Омега задержал дыхание, моргнул, а потом, еле слышно, выдохнул: — Как вас зовут? Кто вы? Дьявол закрыл глаза, на миг опустив голову. Боль прошила его до самого сердца, но когда он снова поднял взгляд — в нём не было ни гнева, ни отчаяния. Только любовь и решимость. — Тот, кто тебя никогда не переставал искать, — тихо прошептал. — Меня зовут Чон Чонгук. Я император западных земель Айдана. Он всматривался в лицо омеги, как в отражение давнего сна. Но в глазах Тэхена ничего не изменилось. Та же бездонная пустота. Тот же холод. И Чонгук понял — для него он чужой. Просто мужчина, что стоит рядом, но не живёт в его памяти. Эта правда разрывала сильнее любого клинка. Альфа не выдержал. — Я позову лекаря У. Он проверит твоё состояние. Подняться далось ему тяжело, словно каждая мышца сопротивлялась. Сделав несколько шагов в сторону дверей, его остановил нежный голосок, ударивший в спину: — Чонгук, не уходи. Мир словно перестал двигаться. Тишина загудела в ушах, и только одно имя билось эхом. Альфа медленно обернулся — и встретился с глазами, в которых уже не было той ледяной пустоты. В глубине зрачков плескалось что-то знакомое, дорогое, то, по чему он так отчаянно тосковал. — Чонгук… — повторил Тэхен, и на его губах появилась тень улыбки, дрожащей, но живой. — Я прошёл через ад, чтобы вспомнить тебя, а ты сбегаешь от меня. Омега попытался приподняться, но тело не слушалось. Чонгук бросился вперёд, подхватил его, поддержал, помог сесть и облокотится о спинку кровати. — Это правда ты?! Тэхен всхлипнул, пальцы дрожали, когда он коснулся лица альфы, будто боялся, что тот исчезнет, как призрак, стоит моргнуть. Его ладони скользнули по щекам, по шее, ощупывая каждую черту, словно проверяя — он настоящий? живой? не сон? — Я… боюсь. Боюсь, что если закрою глаза, ты исчезнешь. Что это — просто мираж… что боль снова вернётся, и я проснусь в темноте… один. Чонгук прижал его ладонь к своей щеке, губами коснулся пальцев — поцелуй лёгкий, дрожащий, как обещание. — Не смей больше сомневаться. Я здесь. На лице омеги расплылась счастливая улыбка. — Ты отрастил свои волосы. Они прекрасны, — восторженно промолвил Тэхен, зарывая пальцами в густые пряди. — Я мечтал увидеть тебя таким. — Я не такой как раньше, любовь моя, — желваки прокатились по скулам, а глаза стыдливо метнулись в сторону. — Я стал дьяволом, которого все боятся. После твоего ухода во мне не осталось ничего живого. Ни света. Ни дыхания. — Посмотри на меня, — тихо, почти молитвенно произнёс омега, и стоило аметистовым глазам встретится с изумрудными, как теплая улыбка на губах проявилась. — Я был в аду, а ты тогда мой личный дьявол, — усмехнулся он. — Я тебя никогда не боялся. Сейчас ты такой, какой есть. И это не отталкивает меня. Я жил все эти годы с пустотой внутри… Теперь знаю, почему… потому что не было тебя. Слёзы блеснули в глазах обоих. — Семь лет без тебя… — прошептал он. — Это была вечность. Больше я не хочу терять ни дня, ни минуты. Не отпускай меня, Чонгук. Не смей больше. — Никогда. Ты — мой дом, Тэхен. Моя вечность. В глазах Тэхена плескались слёзы, но теперь это были слёзы облегчения, слёзы воссоединения. Он смотрел на альфу, словно видел его впервые, и в то же время знал каждую черточку его лица, каждый изгиб губ, каждую искру в глубине его глаз. Альфа обнял Тэхена крепко, прижал к себе, словно боялся, что тот снова исчезнет. В этом объятии было всё: и раскаяние за прошлое, и надежда на будущее, и обещание никогда больше не отпускать. Они замерли так, обнявшись, долго, пока мир вокруг постепенно возвращался в своё привычное русло. Шум ветра, пение птиц, шелест листвы — всё это казалось им сейчас новой, прекрасной симфонией, посвящённой их любви. Чонгук отстранился первым, но лишь для того, чтобы взглянуть в глаза напротив. В них он увидел отражение собственной души — такой же измученной, но теперь — наполненной светом. Его пальцы коснулись кожи — сначала осторожно, как крылья бабочки, затем увереннее, словно обретая право на это прикосновение. Он провёл ими по щеке, по линии подбородка, стирая солёные дорожки слёз, оставленные болью и долгим, мучительным ожиданием. Тэхен прикрыл глаза, когда нежные и такие желанные губы альфы коснулись собственных. Поцелуй был блаженно нежным, спокойным, тягучим. Просто как возвращение домой, в тихую гавань, где всегда ждали и любили. Как будто две половины одной души, долгие годы блуждавшие во тьме, наконец нашли друг друга, словно две звезды, столкнувшиеся в бескрайнем космосе. Он был лёгким, как дыхание весны, как первый луч солнца после долгой зимы, но в нём жила сила, способная остановить время, заставить мир замереть в благоговейном молчании. В этом касании не было ни прощения, ни вины — только узнавание, словно две нити, судьбой предназначенные сплестись в единое целое. Всё, что когда-то было сломано, стало целым, зажило под целительным прикосновением любви. Все годы разлуки, страха и одиночества растворились в тепле их губ, в дрожи дыхания, в шёпоте сердец, что снова бились в унисон, отсчитывая ритм новой, общей жизни. И когда они отстранились, мир вокруг словно стал тише, мягче, светлее — будто даже воздух понял: дьявол всё же нашел свою розу.

***

— Так значит, он пришёл в себя ещё вчера? — голос Донсу прозвучал ледяным шёпотом, но за маской безупречного самообладания клокотало раздражение. Он стоял у высокого окна, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлён куда-то в даль, где над дворцом уже блестел закат. Тонкие лучи солнца скользили по его одежде, отражаясь от золотых вышивок, но лицо оставалось в тени. Лекарь У нервно сглотнул, ощущая, как воздух в зале словно наливается свинцом. — Да, Ваше Величество… Омега очнулся. Состояние стабильное, благодаря императору Чону, метка успокоилась и больше не угрожает жизни вашего мужа, но… он всё ещё слаб. Большая часть памяти вернулась, но есть проблески забытого, которые, как я полагаю, вернутся постепенно. — Постепенно, — с легкой насмешкой повторил Хван, медленно оборачиваясь. В его глазах, холодных, как зимний лёд, сверкнула сталь. — Значит, он помнит не всё. — Частично. Его Величество Чон постоянно рядом с ним. Не позволяет никому приближаться. Челюсть императора напряглась, на скулах дрогнула жилка, а руки за спиной сжались крепче. — Значит, дьявол решил, что теперь он снова может распоряжаться тем, что ему больше не принадлежит, — прозвучал шепот, едва различимый, но в нём звенела нескрываемая угроза. Лекарь инстинктивно отступил на шаг, чувствуя, как ледяной ветер ненависти проникает в самую душу. Он знал, что надвигается буря. — Где сейчас Тэхен? — взгляд, холодный и прицельный, скользнул по комнате и остановился на новом слуге, стоявшем чуть поодаль. Старик У тяжело выдохнул, также глянув на бету. Складки на его лице дрогнули — в этом дыхании слышалась печаль, осознание того, что Чжэ-хуна, мальчишку, к которому привязался за годы службы, он больше не увидит. Парнишка быстро выпрямился и ответил без промедления, подняв голубые глаза: — Как мне известно, Его Высочество сейчас в саду… вместе с сыновьями. Донсу на миг прищурился, едва заметно кивнув. — Чонгук с ними? — Нет, но его люди повсюду. — Сколько их? — Вдоль периметра сада — двенадцать. Ещё четверо у ворот, двое у моста через пруд, — отчеканил тот, чувствуя, как от взгляда императора стынет кровь. — Хм… — усмешка, будто царапнувшая воздух, сорвалась с губ Хвана. Он медленно прошёлся по комнате, руки по прежнему сцеплены за спиной. В каждом движении — сдержанная ярость, ревнивая боль. — Он его так оберегает, словно боится, что Тэхен сбежит. Донсу вновь остановился у окна, глядя вниз, туда, где раскинулся сад. Последний на сегодняшний день солнечный свет пробивался сквозь витражи, ложась на его лицо, но в этих лучах было не тепло — лишь холодная насмешка судьбы. — Задержите Чонгука, — отдал приказ, в котором не было места возражениям. — Мне нужно поговорить с моим мужем. Донсу медленно выпрямился, накинул мантию с мехом на плечи — чёрное полотно мягко скользнуло по полу, будто сама тень последовала за ним. Взгляд его был устремлён вперёд, и в нём горело что-то опасное, решительное — не вспышка гнева, а спокойный огонь человека, который готов вернуть то, что считает своим. Стук каблуков гулко разнёсся по мраморным стенам, когда альфа покинул зал, направившись в сад, где был его омега и сын. Ветер мягко распахнул створки, и на пороге его встретил закат — густой, огненно-медный, словно само небо полыхало тихим пламенем. Хван спускался по мраморным ступеням, и каждый его шаг отдавался в воздухе сухим, уверенным эхом. Закат стелился по дорожкам сада, золотя листву, а воздух был наполнен ароматом вечерней прохлады. У поворота его встретила стража — чёрные мундиры, эмблемы Айдана на груди, глаза холодные, настороженные. Их было много — слишком много, как для простого сада. Донсу замедлил шаг, взгляд его скользнул по лицам воинов. Он чувствовал — каждый из них принадлежал Чонгуку. — Ваше Величество, — заговорил один из стражников, поднимая руку и вставая на пути. — Без разрешения Его Императорского Величества Чона сюда входить нельзя. Донсу остановился. Его глаза, тёмные и острые, как клинок, прищурились. — Ты сейчас преградил путь императору империи Иксан, — произнёс он тихо, но в голосе была такая сталь, что воздух между ними будто стал гуще. Стражник не дрогнул, но пальцы на рукояти меча всё же чуть напряглись. — Приказ есть приказ, — ответил он ровно. — Никому нельзя тревожить покой его семьи. Донсу уже собирался сделать шаг вперёд, когда из глубины сада, где вечернее солнце тонуло в кронах деревьев, донёсся знакомый голос — мягкий, но властный: — Пропустите. Стража мгновенно расступилась. Донсу замер на миг — дыхание сбилось, словно этот голос ударил прямо в сердце. Он поднял глаза — и увидел его. Тэхен стоял среди цветов, освещённый закатным светом, словно сотканный из золота и тени. На его лице ещё была бледность, но взгляд — ясный, спокойный. Он держал в руках букет из осенних листьев, который собрал и подарил старший сын, а рядом стоял трехлетний Ун, альфочка прижался к его ноге, маленькими ручками обхватив, но завидев отца — запищал, нелепо побежав на встречу. — Ах ты моя прелесть, — мягко протянул Донсу, подхватывая младшего сына на руки. Он коснулся губами прохладной щеки мальчика, оставив там короткий, но искренний поцелуй. Ун рассмеялся — звонко, чисто, словно колокольчик в вечернем саду. — Отец! — радостно окликнул Юнсон и, не дожидаясь разрешения, бросился навстречу. Его белые волосы разметались в лучах заката, а глаза сияли от счастья. Он впился взглядом в отца, будто надеялся прочитать на лице ту же радость. — Я скучал! Ты так давно не приходил… Я учился, как ты говорил! Хочу, чтобы ты мною гордился! Но Донсу не раскрыл объятий. Его улыбка была слишком выверенной, взгляд — слишком холодным. Он лишь протянул руку и небрежно взъерошил волосы мальчика, будто отмахиваясь от чего-то слишком хрупкого. — Молодец, — произнес альфа с натянутой улыбкой, в которой не было ни тепла, ни гордости. — Возьми брата и поиграйте немного у пруда. Уже холодает, скоро пойдём внутрь. Юнсон опустил взгляд, но послушно кивнул. Его пальцы мягко сжали ладонь Уна, и оба направились по каменной тропинке к воде, где закат отражался, как жидкое золото. Тэхен медленно повернулся к Донсу. — Теперь ты делишь сыновей по крови? — в голосе звучала едкая горечь. — Вспомнил, что Юнсон не твой? Теперь даже не скрываешь своей неприязни? Хван сжал губы. Его руки застыли, будто в них всё ещё оставалось тепло детских ладоней, но он не позволил себе дрогнуть. — Я с первой секунды его не любил, — произнёс он наконец. — Он не мой. Он — Чонгука. Каждый раз, глядя на его лицо, я видел не сына, а напоминание. Эти белые волосы, этот взгляд… всё он. Юнсон рос — и становился всё больше похож на него. Тэхен сжал букет осенних листьев так сильно, что стебли переломились. Его голос дрожал — не от злости, а от разочарования, от того тихого ужаса, когда рушится вера. — Хорошо ты играл свою любовь, — усмехнулся он, горько, почти беззвучно. — Я ведь верил тебе, Донсу. Верил каждому твоему слову. Альфа медленно шагнул к нему. На лице его не было привычной маски власти, только усталость и нерастраченная боль. — Моя любовь к тебе была не ложью. Омега отвернулся, глядя в сторону, где играли дети. Закат догорал, окрашивая небо в медь и алый. Между ними повисла тишина — густая, звенящая, как натянутая струна, готовая лопнуть от одного неосторожного слова. — Если бы ты любил меня, то не поступил бы так. Он шёл неторопливо, глядя вперёд, туда, где сыновья, смеясь, бежали по золотым дорожкам опавших листьев. Шорох травы под ногами, прохладный ветер — всё вокруг дышало покоем, которого не было между ними. Тэхен не оборачивался, не дарил даже взгляда тому, кто шагал рядом. Лишь его пальцы, чуть дрожащие, выдали напряжение, что клокотало внутри. — Ты семь лет врал мне, — продолжил он, почти шёпотом. — Воспользовался моей потерей памяти. Создал вокруг меня мир из лжи — иллюзию семьи, где всё было будто бы правильно… будто бы по-настоящему. И воспользовался мной той ночью… Донсу остановился. Его шаги застыли, и лишь голос прорезал вечерний воздух: — Я дал тебе семь лет покоя! — сорвался он, резко, почти с криком. — Семь лет, где тебе ничего не угрожало! В Айдане ты бы не выжил! В семье Чонов тебя бы разорвали на части! И погиб бы в той пещере. Я спас тебя, Тэхен. Оградил от всего, что могло снова забрать тебя. Я защищал тебя, чёрт возьми, и делал всё, чтобы ты был счастлив! — Скорее, чтобы счастлив был ты, — едва слышно прошептал омега про себя, хмыкнув. — Чимин бы тебя в покое не оставил, и Юнги тоже. На тот момент Чонгук был слаб и он бы тебя не защитил. — Но мы не знаем этого наверняка, — прошептал Тэхен, отворачиваясь и снова идя к детям. — Ты ведь ему и шанса не дал. Он прошёл мимо, лёгкая ткань одежды задела руку Донсу, и тот ощутил, как между ними остался холод — как пропасть, которую он сам вырыл. Сад погружался в багровый свет заката, а в воздухе повисла тишина, в которой звучали только шаги Тэхена и детский смех вдали — как напоминание о том, что вернуть уже невозможно. Император сорвался с места, словно внутри него что-то оборвалось. Несколько быстрых шагов — и он настиг омегу, резко схватил за руку, не давая уйти дальше. — Не смей отворачиваться, — выдохнул он, и голос его дрогнул от сдерживаемых эмоций. Тэхен обернулся. Его глаза вспыхнули — не страхом, не гневом, а ледяным презрением. В ту же секунду стража, стоявшая неподалёку, напряглась, инстинктивно приготовившись вмешаться. Руки легли на рукояти мечей, шаг — и воздух натянулся, как струна. — Стоять, — тихо, но властно отрезал омега, вырывая руку из хватки. Его голос прозвучал мягко, но с той силой, перед которой послушно стих даже ветер. Стражники опустили головы, отступили на шаг, не смея дышать громче. — Дал… я уже дал ему один шанс, который он упустил, — Донсу выдохнул раздраженно. — Я увидел тебя задолго до той ночи ритуала. В первый же день прибытия ты понравился мне и я узнал всю информацию о тебе. Знал, что именно ты выйдешь танцевать. Хотел предотвратить выход, но потом узнал, что Чонгук и Джин всё организовали, чтобы спасти тебя. Я не мешал. Наблюдал. Я знал даже то, что Хосок не смог позволить убийце в тени выстрелить в тебя — пожалел. Что человек Чимина, подготовленный как запасной вариант, тоже не смог. Он шагнул ближе, взгляд его стал мрачен, почти одержим. — Я знал, что стрела, пронзившая воздух, принадлежала Юнги. Знал причину смерти Джина и что сотворил с ним Намджун. И даже то, как твой собственный отец поднял на тебя руку, избив. В тот вечер ты впервые взглянул на меня… а я — уже знал тебя всего. Знал, и всё равно не смог остановиться. Хотел украсть тебя у судьбы, забрать, но… совесть не позволила. Донсу горько усмехнулся, отводя взгляд. — Ты вынашивал ребёнка. Ты был для Чонгука тем, кто удерживал его от бездны. Все видели, что, потеряй он тебя — разрушится. Когда я узнал о его заговоре, о перевороте в день свадьбы, я сдался. Подумал, пусть он даст тебе лучшую жизнь. Но… письмо, доставленное гонцом, всё изменило. Я вернулся. Моё сердце вело меня — и не ошиблось. Хван зачесал нервно волосы назад, что спали на лицо от дуновения ветра. Его взбудораженное сердце ломило ребра. — Я нашёл тебя под завалом, без сознания, едва живого. Камни и пыль, запах крови, треск рушащихся сводов… и ты, лежащий среди хаоса. Я вытащил тебя. Я слышал крики Чонгука. Видел, как он, как безумец, разгребал камни голыми руками. Но тогда я уже не мог вернуть тебя. Я взял это как знак — шанс дать тебе жизнь и… свою любовь. Он поднял глаза, взглянув на утонченный профиль мужа. Губы дрогнули, а воздух в груди стал тяжелым, будто в лёгкие всыпали камни. — Только всё разрушила эта чёртова метка, — голос его стал хриплым, почти звериным. — Будь она проклята. — Она и есть метка проклятых, — съязвил холодно Тэхен, хмыкнув. — Омега с меткой проклятых не может надолго покинуть своего альфу. Я контролировал её четыре года. Четыре долгих года! Потом ты забеременел Уном, и отвары стали опасны. Мы прекратили. Это и была ошибка. Ты начал вспоминать… — он выдохнул тяжело, будто признавая поражение. — Ты бы всё равно не смог удерживать меня, — он повернул голову, встретившись взглядами. — Рано или поздно твой план дал бы трещину. Альфа усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только усталость и горечь прожитых лет. — Никто теперь не знает этого наверняка. Потому что ты выбрал вспомнить, а не забыть. Тэхен стоял, не отводя взгляда. Каждое слово, что срывалось с губ императора, било по нему, как молот — глухо, больно, без пощады. Он слышал не просто признание — слышал треск, с которым рушится мир, в котором жил семь лет. Он помнил как очнулся в незнакомой комнате. В нос бил незнакомый запах — мягкий, но чужой. Его тело было слабым, разум — затуманенным. Он не помнил ничего. Ни своего имени, ни боли, ни любви. Донсу сидел рядом, как тень, у его изголовья. А когда омеге впервые принесли ребёнка — крошечного мальчика с темными глазами и копной белых волос, — он заплакал. — Всё хорошо, ты в безопасности, — шептал Хван. — Это наш сын. Ты мой супруг, Тэхен. Мы здесь, в Иксане, в нашей империи. Это наш дом. Тэхен смотрел в эти чёрные, решительные глаза и… верил. Потому что у него не было ничего, на что можно было бы опереться. А Донсу впервые тогда солгал ему в глаза. Тэхен принял эту жизнь. Он не вспоминал. Не мог. Но метка на груди болела. Каждую ночь. Как ожог. Она пульсировала в моменты, когда альфа приближался. И тогда он давал омеге лекарство. Смесь, подавляющую чувства, аромат, память. — Это просто последствие травмы, — говорил он. — Всё пройдёт. Но ничего не проходило. Первые три года Тэхен был полностью погружён в воспитание сына. Он не выходил за стены дворца. Он любил малыша, обнимал его, пел ему. Это был свет в его туманной жизни. Но в ночной тишине снились сны: пещера, камни, крик. И — чьи-то руки, другие. Тёплые. Любящие. Не Донсу. На четвертый год Донсу начал терять терпение. Он хотел быть любимым. Хотел видеть своего родного по крови сына. Поэтому одной ночью он напоил Тэхена вином и взял силой. Омега был мягким, податливым. Не сопротивлялся. Но его тело отторгало чужой запах. Метка пылала, словно сердце кричало. Альфа слышал мычание боли, но глушил его — глух к чувствам, подчинённый желанию. Тэхен забеременел. Хван был счастлив. В этом ребёнке он видел надежду. Второй шанс. Омега же с каждым месяцем всё чаще впадал в забытые воспоминания. Сны стали ярче. Он видел размытые черты лица. Чужые, но родные. Аметистовые глаза. Голос, шепчущий «розочка». И в сердце росло чувство вины. Он понимал: что-то не так. Эта жизнь — не его. Родился альфочка — Ун. Маленький, крепкий, с глазами цвета весеннего неба. Тэхен обожал его. Забота о нём отвлекала его от боли. Шёл шестой год. Донсу всё больше замыкался в себе. Его мучило лицо сына — в нём он видел Чонгука. Лицо, которое Тэхен по-прежнему не помнил. Его ревность становилась ядом. Но он не мог уйти. Он любил. Болезненно. Одержимо. На седьмой год между ними всё чаще стали возникать ссоры, ведь с меткой больше справится они не могли. Воспоминания обрывками тревожили омегу, а метка жгла всё сильнее. И тогда в его жизни снова возник забытый Айдан. Тэхен сделал шаг назад, будто хотел отодвинуться не от Донсу, а от самого воспоминания о нём. Ветер шевельнул пряди его волос, осыпал ладони сорванными листьями. Он опустил взгляд — на эти листья, на землю, что теперь казалась зыбкой. — Семь лет ты выстраивал жизнь, в которой я был марионеткой. Ты крал мои воспоминания, мои чувства, мой дом… — омега вскинул глаза, и голос его, тихий, прозвучал острее крика: — Ты крал меня. Хван хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, но не смог. Всё, что рвалось из него, было только дыханием, сдавленным, беспомощным. — Я… я не хотел, чтобы ты страдал. Я просто… хотел, чтобы ты жил. — Нет, — перебил его Тэхен, продолжив медленно ступать к детям. — Ты хотел, чтобы жил ты. Чтобы рядом с тобой была иллюзия любви, в которой я не помню, кто я. Ты вырвал из меня всё, что было настоящим. И назвал это заботой. Ветер усилился, налетел со стороны пруда, развеял с аллей сухие листья. Юнсон где-то впереди звонко рассмеялся, а Тэхен на мгновение закрыл глаза, пытаясь удержать дыхание. — Я не прощу тебе этого, — тихо сказал он, не глядя на Донсу. — Потому что ты лишил меня не только жизни. Ты лишил меня права выбрать, кем я хочу быть… и с кем хочу быть. Очнувшись вчера, я понял как ненавижу тебя. И будь ты рядом тогда, я бы, кажись, не совладал своими эмоциями. — Но я не… — Поэтому всё, что было, уже не изменить, — спокойно вновь перебил Тэхен, останавливаясь у самой кромки пруда. — Но будущее… его можно построить. И я хочу строить его рядом с ним. Он поднял изумрудные глаза к небу, что спрятало золотистые лучи за горизонтом. Мрак опускался на землю. — С Чонгуком мои раны не болят. Какие бы глубокие они ни были, рядом с ним они заживают. Мне спокойно… и светло. Я люблю его, Донсу. И изменить этого не сможет никто. Если разум можно обмануть — то сердце, увы, нет. Оно знает, кому принадлежит. Донсу стоял позади. Его руки бессильно опустились вдоль тела, пальцы дрожали, а в груди что-то сжалось так больно, что воздух застрял. Он горько усмехнулся, но в глазах стояли слёзы. — Ты никогда не смотрел на меня так, как на него. Даже когда память тебя покинула, твоё сердце всё равно звало его. Оно помнило, даже когда ты сам забыл. Для меня в нём места не было… никогда. Тэхен медленно обернулся, сделав шаг ближе. — Верно. Я всегда любил его. И буду любить… пока дышу. На миг ветер сорвал с дерева горсть алых листьев. Они закружились между ними, опали в воду, оставляя круги на глади — как напоминание, что всё когда-то уходит, но след всё равно остаётся. Омега уже собирался увести сыновей в покои, как вдруг пространство прорезал голос — холодный, как сталь, без намёка на тепло: — Отпускать вас я не собираюсь! Эти слова ударили громом среди тишины. Тэхен вздрогнул, обернулся, и его взгляд столкнулся с глазами Донсу — тёмными, как пропасть. В них не было ни любви, ни сожаления, лишь безумное, мертвящее упрямство. — Я не отпущу своего сына в империю Айдан, — выдохнул он, шагнув ближе, каждая нота его голоса звенела от ярости. — В руки дьявола! Мой сын останется со мной! И ты тоже, Тэхен. Ты не сможешь разделиться на две империи. Не сможешь бросить ребёнка ради Чонгука! Сердце омеги болезненно сжалось. На миг он осознал — перед ним уже не тот человек, что был раннее. Перед ним стоял правитель, ослеплённый страхом потерять власть и любовь. Тэхен сделал шаг вперёд. — Никогда, слышишь? Никогда я не оставлю Уна здесь! — его глаза полыхнули. — Оба моих сына будут со мной, в Айдане. Оба, Донсу! — Нет! — рявкнул альфа, и прежде чем омега успел отступить, Хван сорвался с места. Его движения были быстрыми, почти звериными. Пальцы сомкнулись на горле Тэхена, спина омеги ударилась о ствол дерева. Воздух вырвался из лёгких. Холод коры прожёг кожу, дыхание сбилось, а пальцы Донсу впивались всё глубже — будто он хотел вырвать не дыхание, а саму волю. — Чонгук хочет отнять у меня всё! — зашипел он, сжимая сильнее. — Семью, моего сына… тебя! Я не позволю! Глаза Тэхена наполнились слезами, он захрипел, отчаянно царапая руку, удерживавшую его. — Донсу… отпусти… — прохрипел он, едва выдавливая слова. Но альфа, обезумев, только ближе наклонился — губы его дрожали, взгляд метался между гневом и болью. Он хотел коснуться омеги, заткнуть его хрип поцелуем, как будто это могло стереть всё между ними — но в следующее мгновение его лицо исказила адская мука. Боль пришла внезапно — не ударом, а волной, что обрушилась изнутри. Донсу даже не успел вдохнуть. Его пальцы, всё ещё сжимавшие шею Тэхена, дрогнули, утратили силу. Хруст — тонкий, как треск льда весной — прошёлся по телу, и альфа осел на землю. Колени предательски подогнулись. Боль была невыносима — будто сам воздух крошил его изнутри. Альфа не сразу понял, что кричит — голос рвался из груди, но он уже не узнавал свой собственный звук. Мир перед глазами искажался. В висках пульсировала боль, будто в череп вбивали тысячи раскалённых игл. Каждое движение, каждый вдох отдавался в костях, словно кто-то ломал их изнутри, методично, по одной, с пугающей медлительностью. Он пытался вдохнуть — но лёгкие будто наполнились камнями. Пальцы вцепились в землю, царапая холодную траву. Кости снова треснули. Он выгнулся в агонии, руки дрожали, тело сжималось в судорогах. Казалось, что огонь разлился по венам, сжигая плоть изнутри. Его крик был уже не человеческим — звериный, хриплый, будто сама душа рвалась наружу. Тэхен, кашляя, сполз по дереву вниз, прижимая руку к горлу, где на коже уже темнели следы пальцев. Чонгук осел на колени рядом и прижал омегу к себе, его губы коснулись макушки лёгким, дрожащим поцелуем. Он был здесь всё это время. Стоял в тени, наблюдал. Его взгляд не отрывался от Тэхена ни на миг. Он хотел дать им время — последнее, честное. Позволить Донсу сказать всё, что тот считал нужным, дать любимому попрощаться с прошлым. Но всё рухнуло в одно мгновение. Когда рука Хвана сжала запястье омеги, ярость, сдерживаемая в груди, вспыхнула, как пламя, рвущиеся из глубин преисподней. Чон сделал шаг вперёд без колебаний, но стерпел лишь потому что Тэхен сам остановил стражу. Хоть внутри уже бушевал шторм. Каждый нерв, каждая жила кричала, требуя возмездия. И когда пальцы Донсу сомкнулись на горле омеги — всё кончилось. Мир будто застыл. Воздух стал вязким, как смола. Листья перестали шевелиться, ветер затих. Только шаг Чонгука нарушил безмолвие — медленный, уверенный, предвещающий конец. — Как ты? — голос альфы звучал хрипло, но мягко. — Чонгук… я в порядке, — выдохнул Тэхен, всё ещё чувствуя гул боли в горле. — Отпусти его… прошу тебя. Дьявол нахмурился, аметистовые глаза потемнели, в них вспыхнула ярость — холодная, убийственная. — Он только что причинил тебе боль, — прорычал Чонгук, едва сдерживая зверя внутри. — Да… но… здесь дети, — взгляд метнулся туда, где недавно играли мальчики. — Их уже увели. Они не увидят его смерти. — Нет! — сорвалось с губ Тэхена. — Не нужно! Отпусти его, прошу! Он отец Уна… я не хочу, чтобы наш сын когда-нибудь считал тебя убийцей. Его желваки сжались, мышцы заиграли под кожей. Тяжёлый вдох, один, другой — будто он боролся не с Донсу, а с самим собой. И, наконец, воздух вокруг дрогнул — пелена гнева рассеялась, а вместе с ней ушла и невыносимая боль, терзавшая тело мужчины. Хван кашлял, хватая ртом воздух, словно впервые дышал. Пальцы дрожали, тело сводило судорогой, но боли больше не было. Только ужас и осознание — он видел смерть слишком близко. Донсу тихо застонал, приходя в себя, и вдруг понял — ни одна кость не сломана. Тело не тронуто. Но разум… разум был на грани. Он чувствовал, как доминантная сила проклятых, окутала его изнутри, касаясь самых тёмных уголков сознания. Это была не смерть. Это было хуже — прикосновение того, кто владел самой тьмой, но пощадил ради любви. — Я сохраню тебе жизнь только потому, что ты спас моего омегу семь лет назад. Но теперь я забираю Тэхена и обоих сыновей в Айдан, — голос Чонгука прозвучал спокойно, но в этой спокойной глубине чувствовалась сила, перед которой дрогнула даже тишина сада. — Они будут жить вместе со мной. Никаких раздельных судеб. Донсу, бледный, опёрся на ближайшее дерево и с трудом поднялся на ноги не с первого раза. Он шатнулся, будто мир под ним изменил опору. — Ты осмелился войти в мой дворец и диктовать свои условия? — усмешка на губах дрогнула. — Не забывай, Чонгук, кто здесь император. Ун — мой сын, моя кровь, моя наследная линия. Я не позволю увозить его в твою проклятую империю. — Проклятую? — холодно переспросил Чонгук, делая шаг вперёд. Его взгляд был спокоен, но от этого спокойствия становилось только страшнее. Тень от его фигуры легла на альфу, укутывая холодом, который машинально отступил, будто от пламени. — Говоришь так, будто сам не держишь в тени сотню мертвецов, чтобы удержаться на троне. Хван резко побледнел. — Откуда ты… — Думаешь, я не знал? — Чон усмехнулся, и его улыбка была ледяной, не человеческой. — Думаешь, твои тайные казни, твои сделки с севером, твоя ложь о границе — всё это осталось скрытым? Он подошёл ближе, почти вплотную, и прошептал, так, что их разделял лишь выдох: — Один мой приказ — и весь совет Иксана узнает, на чьей крови держится твой трон. Донсу сжал челюсти, гнев и страх смешались в его взгляде. — Это угроза? — Нет, — мотнул головой. — Это предупреждение. Молчание между ними тянулось, как натянутая струна. — Ты не понимаешь, — выдавил Донсу. — Если Ун уйдёт, мой трон останется без наследника. Совет начнёт смуту. Иксан ждёт распад. — Иксан ждёт покой, — перебил его дьявол. — Не тебе судить, что будет лучше для этой земли. Я не хочу твоей смерти, Донсу. Но я хочу, чтобы Тэхен и мальчики жили свободно. Донсу выпрямился. Глаза блеснули. — А если я не соглашусь? Что ты сделаешь? Уничтожишь Иксан? Разрушишь всё, что я строил десятилетиями? — он шагнул ближе, почти в отчаянии. — Или убьёшь меня, как убил тех, кто стоял у тебя на пути? — Нет. Я не убью тебя. Я лишь верну то, что отняли у меня — мою семью. Он не повышал голос, но в этих словах было больше силы, чем в тысячах криков. Чонгук опустил руку, ладонь вниз, и воздух вокруг будто вздрогнул: листья на ближайшей ветке зашуршали, свечи вдалеке тронулись и погасли. Стража автоматически отступила на шаг, ощущая невидимую грань, которую никто не смел переступить. А затем он добавил, и в этой простоте прозвучала угроза, от которой леденела кровь: — Но если кто встанет между мной и моими — я обращу твои стены в прах. Он наклонился чуть ближе, так что Донсу почувствовал дыхание альфы на губах; в глазах Чонгука плеснул аметистовый огонь, и даже земля под ногами, казалось, ответила лёгкой дрожью. — Чонгук, — вырвалось хрипло. — Ун — моя кровь и плоть. Я не позволю ему уехать. Он — мой наследник! Пусть остаётся здесь! — Ты, похоже, не понял, — голос дьявола опустился до бархатного шёпота, который всё равно резал тишину сильнее клинка. — Это не торговля. Юнсон и Ун будут с Тэхеном. На мгновение Чонгук замер, как бы взвешивая последующие слова, затем продолжил ровно: — Ты сможешь приезжать два — три раза в год. Видеться с сыном никто не запрещает. Но расти он будет в Айдане и это не обговаривается. Хван сначала судорожно открыл рот, пытаясь возразить, но потом устало протер лицо ладонями. — Я… попытаюсь смириться с мыслью, что тебя больше не будет в моей империи, — Донсу оглянулся на омегу. — Но обещай, что после моей смерти Ун заполучит свою по праву империю. Она его. Потому что других наследников у меня не будет. Я не смогу найти тебе замену. Обещай, что Юнсон будет императором Айдана, а Ун — мой сын — будет императором Иксана. Тэхен молчал. Он встал, тяжело опираясь на землю, и только кивнул — тихо, без лишних слов. В нём больше не было прежней ярости; на лице читалась усталость и окончательное решение. Чонгук смотрел на Донсу минуты две — взгляд его был тёплым и холодным одновременно. Наконец он кивнул: — Я обещаю: Юнсон и Ун будут расти рядом друг с другом. Что же до будущего — время покажет, и я сохраню для них право на достойную судьбу. Хван закрыл глаза. В уголках губ его дрогнула тень улыбки, как уставший солдат, отдавший последний приказ. Он медленно опустил плечи, словно сбросив груз, и отвернулся, не в силах смотреть дальше. — Проводите Его Величество в покои, — раздался спокойный, командный голос Чона, который после настиг своего любимого, и склонившись, нежно коснулся протянутых в ответ теплых губ. — Пойдём к детям, — прошептал он с улыбкой. Юнсон и Ун, словно два маленьких вихря, ворвались во дворцовый двор, их звонкие голоса эхом разнеслись по саду. Заметив знакомые фигуры у главных дверей, они с радостными криками подбежали к ним. Чонгук, с улыбкой, опустился на одно колено, приветствуя своего сына. Юнсон, не раздумывая, доверчиво вложил свою маленькую ладошку в большую руку отца. Он засиял от счастья, чувствуя тепло и безопасность рядом с ним. Маленький Ун, напротив, все еще испытывал некоторую неловкость в присутствии незнакомого дяди. Он робко выглядывал из-за спины Тэхена, словно ища защиты. Тэхен, понимая его чувства, нежно подхватил альфочку на руки, прижимая к себе. В объятиях Тэхена Ун почувствовал себя в безопасности, его маленькое сердечко перестало тревожно биться. Сад вновь погрузился в привычную ночную тишину, нарушаемую лишь тихим шепотом ветра в листве деревьев. Лунный свет играл на водной глади пруда, заставляя ее лениво вспыхивать серебристыми отблесками звезд.

***

Путь домой казался сказкой, растянутой во времени — мягкой, спокойной, светлой, будто сама судьба решила, что после всех бурь им положен долгий выдох. Карета, обитая тёплыми тканями, покачивалась равномерно, будто убаюкивая тех, кто в ней находился. Словно колыбель, вырвавшая их из бурного моря невзгод. Тэхен сидел у окна, прижимая к себе большое, теплое одеяло, под которое укутались оба сына. Юнсон спал, обхватив его за руку, а Ун, свернувшись клубочком, сладко причмокивал. Снаружи слышался чёткий ритм копыт. Чонгук ехал впереди кареты, словно сама тьма, преобразившаяся в человека. Его верный чёрный конь двигался мощно, твердо, будто чувствовал на себе ответственность за возвращение целой семьи домой. Грива животного развевалась на ветру, а под копытами мягко хрустел тонкий слой застывшего инея. Альфа держался в седле так, что невозможно было отвести взгляд. Прямая спина, высоко поднятая голова, широкие плечи, обтянутые плотной тканью тёмного плаща. Он не просто ехал — он вел за собой империю, уверенный, спокойный, властный. Руки в перчатках крепко удерживали поводья, скрывая силу, которой было достаточно, чтобы в одиночку остановить целую армию. Широкие бедра четко держали ритм коня, и в каждом его движении читалась стальная выдержка. Чонгук был похож на живое пламя, укрощённое только для того, чтобы согревать тех, кого он любил. И каждый раз, когда карета чуть приближалась, Тэхен тянулся к небольшому окошку. Иногда — чтобы просто убедиться, что любимый всё ещё рядом. Иногда — чтобы увидеть его взгляд, строгий и сосредоточенный, но каждый раз, как только глаза альфы случайно встречались с его, в них вспыхивала мягкая, почти незаметная теплота. Тэхен смотрел на Чона и понимал — он стал другим… сильнее, старше, холоднее внешне — но именно теперь в каждом его движении чувствовалась нежность, направленная только на него и их детей. Иногда омега прижимался щекой к холодному стеклу, чтобы рассмотреть его лучше — как снежинки ложатся на белые волосы Чонгука, как он чуть наклоняет голову, прислушиваясь к шагам гвардии; как напрягаются мышцы его спины, когда он разворачивает коня, едва слыша звук, который мог быть угрозой. Тэхен наблюдал — и сердце наполнялось теплом, тяжёлым и сладким. Это был его альфа. Его опора. Его дом. И каждый раз, когда Чонгук оборачивался — будто чувствовал его взгляд — омега смущённо отдёргивал руку от окна, как пойманный на тайном признании. Но едва улыбка альфы трогала его губы, едва суровые глаза чуть смягчались, Тэхен снова тянулся ближе, ловя каждое мгновение. Его любовь была впереди, а он — возвращался к ней. Когда первые снежинки посыпались из сероватых облаков, Чонгук поднял голову. Белые крошечные звёздочки мягко ложились на его белые волосы, на широкие плечи плаща, на уже слегка порозовевшие от холода скулы. Он замедлил шаг коня, позволяя тому идти ровнее, и постепенно поравнялся с каретой. Сквозь тонкий слой стекла он увидел свою розу. Омега сидел у окна, и лицо его будто преобразилось — глаза светились тем самым детским, чистым восторгом, который Чонгук так отчаянно скучал видеть. Тэхен чуть приоткрыл створку, позволив холодному воздуху ворваться внутрь, и снежинки тут же закружились в карете, будто приветствуя его. Омега вытянул руку наружу, ладонью вверх, словно желая поймать хоть одну белую искорку. Одна из снежинок действительно легла ему прямо на теплую кожу, растаяла почти сразу — но улыбка омеги стала только ярче. Чонгук не отрывал взгляда. В его груди поднималось тихое, мягкое чувство — тёплое и острое одновременно, то самое, знакомое до боли… любовь, от которой перехватывало дыхание. Сердце альфы радостно ёкнуло, когда его взгляд упал на детей, мирно спящих. Так сильно, что он почти услышал этот звук у себя в ушах. Стражники были спокойны, даже расслаблены — возвращение было не походом, не войной, а праздником. Путь домой всегда безопаснее пути вдаль. Гвардия подошла к воротам Айдана в мягком, почти торжественном молчании — лишь звон сбруи да ритм копыт по старой каменной дороге сопровождали их путь. Массивные створки ворот, украшенные древними символами власти и защиты, распахнулись медленно, будто приветствуя тех, кто так долго был далеко. За воротами уже собрались люди — кто-то в спешке набросил на плечи шаль, кто-то выбежал прямо в домашних одеждах, лишь бы успеть увидеть возвращающуюся семью императора. Внутри кареты Тэхен почувствовал, как сердце будто расправило крылья. Он прислонился к окошку, и холодный воздух коснулся его щёк. Губы сами собой тронула лёгкая, робкая, но такая счастливая улыбка — впервые за долгое время он позволил себе чувствовать себя в безопасности. Маленькие альфы, Юнсон и Ун, всхрапнули во сне, но стоило услышать крики радости снаружи, как они проснулись почти одновременно. Родитель не успел и моргнуть, как двое мальчишек уже вытянулись к окнам, распахивая их настежь. — Папа! Папа, смотри! — кричал Ун, размахивая маленькой ручкой. Юнсон, хоть и старше, тоже не удержался — его глаза, янтарно-зеленые, внимательные, блестели от восторга. Ветер растрепал его белоснежные волосы, и толпа ахнула. Несколько стариков тут же поклонились, шепча: — Истинный наследник… сын самого императора Чон Чонгука… Тэхен увидел этот жест — и в груди у него потеплело. Он тихо провёл пальцами по мягким волосам Юнсона, поправляя непослушную прядь. Когда карета полностью въехала на территорию дворца — Тэхена с детьми провели в заранее подготовленные покои — большие, светлые, пахнущие свежими тканями и печным теплом. Но следом шедшего Чонгука у самих дверей остановил Донгу. — Ваше Величество, Чимин исчез. Его не могут найти, — бета с осторожностью взглянул в аметистовые глаза, которые на удивление не загорелись гневом. — Это мы нашли на столе в покоях. Парнишка протянул листок, и Чонгук спокойно его принял, сразу вычитав содержимое. «Моя любовь стала моим грехом. Твоё сердце — моей пыткой. А твоё молчание — моей казнью.» Листок, пропитанный высохшими слезами, сжался в кулаке альфы, который не прикасался к Паку ни разу за эти годы. Не называл по имени. Не смотрел в глаза. Последние годы Чимин больше не улыбался. Он не ел с остальными. Он не спал по ночам. Он просто… существовал. Как тень. Как обещал ему Чонгук. Внутри что-то дрогнуло — тенью воспоминания, тенью боли — но альфа глубоко вдохнул, распрямив плечи. — Найдите его, — сказал он спокойно. — И отправьте на тот свет к родителям. И, не оглядываясь, император вошёл туда, где его ждали и любили.

***

9 лет спустя. Империя Айдан.

Айдан встретил весну раньше всех империй. Крыши блестели под солнцем, расцветали сакуры, а в садах распускались цветы, воздух был лёгким, прозрачным, напоённым сладким теплом. Певчие птицы возвращались с юга, и даже стража улыбалась чаще обычного. Во дворце царила тихая радость. Юнсон — старший — стал почти копией отца. Высокий, широкоплечий, с белыми, как снег, волосами, в которых играл свет. Янтарно-зеленые глаза — спокойные, внимательные — уже выдали бы в нём будущего правителя даже без слов. Он сидел за столом в кабинете, склонившись над документами, и водил кистью строки, не забывая комментировать: — Отец, вот здесь допущена ошибка в торговом договоре. Это повлияет на налоговую ставку. Я исправлю. Чонгук усмехнулся, не скрывая гордости. — Ты быстрее меня начал замечать такие вещи. Я в шестнадцать лет только мечами размахивал. — Я тоже размахиваю, — Юнсон улыбнулся. — Просто по расписанию. А вот Ун — совсем другое явление. Он всё ещё носился по саду, прыгал через ступеньки, гонял птиц и смеялся так звонко, что слуги иногда роняли подносы от неожиданности. Чёрные волосы, глаза как у Тэхена — яркие, тёплые, живые. Он строгал деревянные мечи, придумывал игры, тренировался по настроению и с тем же пылом избегал любых государственных дел. Сегодня он вскочил в зал, размахивая двумя тренировочными мечами: — Юнсон! Поединок! Сейчас! Иначе я объявлю тебя трусом! — Ты каждый день объявляешь меня трусом, — слегка склонив голову в бок, старший брат вздохнул, но встал, отложив кисть в сторону. — И каждый день падаешь первым. — Сегодня я подготовился! — Ун поднял подбородок. — Сегодня я — будущий император Иксана — вызываю тебя на дуэль! Чонгук, сидящий за низким резным столом, тихо засмеялся. А Тэхена, сидевшего рядом и аккуратно выводившего узоры на ткани, притянул к себе, чтобы заключить в объятия. Пяльцы мягко опустились на стол, когда крепкие руки альфы сомкнулись вокруг тонкой талии омеги. Тэхен позволил себе раствориться в этих объятиях. Горячее дыхание скользнуло ему на макушку, вызывая трепет в груди. Он любил это. Любил так, что порой казалось — сердце не выдержит. — Наши дети такие разные… — тихо прошептал Тэхен, следя за сыновьями, которые по середине зала размахивали деревянными мечами. — Но одинаково упрямые, — дьявол накрыл ладонью его руки, переплетая пальцы. — Как мы. Тэхен улыбнулся, тесней прижимаясь к груди мужа. В его взгляде было то безмятежное спокойствие, о котором он мечтал всю жизнь. То, что не давало ему мир Иксана. То, что он нашёл лишь здесь — в Айдане, в руках этого мужчины. Хотя Ун был не его сыном по крови, Чонгук любил мальчишку так, что у Тэхена перехватывало дыхание. Он никогда не делал различий: одинаково обнимал, одинаково наставлял, одинаково защищал. Он мог часами терпеливо объяснять Уну уроки, даже если тот упрямо фыркал и бросал кисть на пол. Он мог вставать по ночам, когда тот плакал, скучая по Донсу; качать его, как маленького, пока мальчик не засыпал у него на руках. — Ты мой сын, — однажды сказал Чонгук, гладя черные волосы мальчика. — И точка. Ун лишь всхлипнул и уткнулся носом в его плечо. Тогда он впервые назвал его отцом. Юнсон же принял всё с той спокойной мудростью, что была в нём с рождения. Беловолосый, статный, словно осколок зимнего света — он сразу увидел в Чонгуке того, кем тот был на самом деле. За внешней тенью — защиту. За силой — нежность. За прозвищем «дьявол» — человека, способного любить до боли. Он впитывал каждое его слово, каждый жест. Если Чонгук шёл по двору — мальчик следовал за ним. Если альфа садился за документы — Юнсон усаживался рядом, наблюдая. — Я… хочу быть, как ты, — однажды вырвалось у альфочки после того как совет покинул тронный зал, оставив отца с сыном в кромешной тишине. — Будешь лучше, — ответил Чон без тени сомнений, усадив того на колени. — Намного. Чонгук всегда упоминал то, что гордится им, после видя как глаза Юнсона вспыхивали так ярко, будто всё солнце Айдана загоралось в них. И мальчику действительно было необходимо это слышать, чувствовать как его любят и окутывают тем самым теплом, которого ему не хватало. Тэхен, видя это, порой не мог сдержать дрожи в груди. Мальчики — такие разные, такие похожие, как семя, что упало в разную почву, но взошло одинаково красиво. Они приняли свою новую реальность. Приняли любовь. Приняли дом. А Чонгук… Он любил сыновей так, что, казалось, весь Айдан держится на его руках. Уничтожил бы любой мир, который посмел бы их тронуть. И создал новый — если бы им понадобилось место, где можно смеяться и расти. Чон любил. Всей душой. До последней тени на своем сердце. Стук маленьких ножек раздался внезапно. В зал вбежали две омеги — близнецы, одинаковые, как две падающие с неба снежинки. Огромные глаза, светлые волосы, улыбки до ушей. За ними, виляя хвостом и с высунутым языком, задорно бежал Чонтэ, после чего устало свалившись на ковер. — Отееец! — закричал первый и влетел прямо в объятия Чонгука. — Папааа! — второй бросился к Тэхену, начиная жаловаться на свою копию. Два голоска одновременно тарахтели и понять было невозможно, но их надутые губки и щечки, хмурые бровки заставляли родителей от всего сердца искренне улыбаться. Тэхен гладил по светлым макушкам, шептал что-то ласковое, успокаивая, а их маленькие пальчики цеплялись за его одежду. — Можем к вам присоединиться? — негромкий, но ровный голос привлек внимание близнецов, один из которых сразу побежал навстречу к Хэми. Сын Хосока вырос в этих стенах вместе со своими братьями. В росте он не уступал, будучи выше даже своего отца. Он был также умён, но не в направлении государственных дел. Ему пришлись по душе травы, снадобья и изготовления различных как и лекарств, так и ядов. Сейчас, не взирая на свой возраст, он умело в этом разбирался и помогал главным лекарям. Зачастую Хэми вместе с Юнсоном прогуливались по улицам Айдана и если нужна была помощь людям, то первый помогал с болезнями, второй материально и физически. Оба старших Чона гордились своими сыновьями. За эти девять лет Айдан всё больше расцветал, как и мечтал их отец Анджон. — Конечно, проходи, — натянуто улыбнулся Чонгук, указывая на свободное место. Император носил боль так долго, что она стала частью его походки, его дыхания. Но когда он смотрит на Хосока, эта боль вдруг кажется не такой всесильной — усталой, осевшей, как пепел после большого костра. Ненависть не удерживает форму у их общей крови: она раскалывается, осыпается, превращается в глухой привкус, который уже не способен жечь. Он позволил Хосоку остаться в империи, ради племянника, но за пределами дворца и держит его на расстоянии вытянутого сердца. Между ними — стена, прозрачная, как лёд над весенней рекой: видно всё, но нельзя прикоснуться. Любая попытка приблизиться звучит слишком громко, словно хруст тонкого стекла, которое вот-вот треснет. Они разговаривают редко — короткими фразами, будто каждый лишний звук может растревожить рану, что едва затянулась. Тишина между ними живёт собственной жизнью, теплится, морщится, пытается не распасться. Хосок всё это понимает. Понимает так ясно, что в груди щемит — это максимум, на который он теперь имеет право. И он принимает его не покорно, а бережно, словно держит в ладонях единственный тёплый уголь, оставшийся от братства, которое когда-то грело их обоих. Зал наполнился детскими голосами, смехом, взрослыми разговорами, плачем омег, которые вновь что-то не поделили, удары деревянных мечей, только в этот раз между старшими принцами — Юнсоном и Хэмом. Покой и счастье царил в стенах дворца. И он не пропал даже тогда, когда ближе к вечеру в проеме дверей показался только прибывший в империю Донсу. Уставший с дороги, но с тёплой улыбкой. Ун, заметив его, подпрыгнул: — Отец! Ты приехал! Он побежал навстречу, и Донсу поймал его в объятия, не скрывая дрожи в руках. — Как ты вырос… — прошептал он, гладя сына по волосам. — Как же ты вырос. Юнсон сдержанно склонился отчиму, и тот ответил ему уважительным наклоном головы. Чонгук поднялся и с улыбкой на губах пожал протянутую руку. В их глазах больше не было ненависти или злобы. Оба отцы, оба императоры, у обоих на плечах груз прошлого. Слуги быстро заставили стол угощениями. Ун решил оставить рассказы для отца на потом, когда они останутся наедине, и вернулся к братьям, которые затевали новую игру. Один из близнецов уже сопел на руках Тэхена, которого вскоре Чонгук отнес в кроватку, аккуратно укрыв одеялом. Второго же своего энергичного трехлетнего сына он с любовью и нежностью убаюкивал на руках, рассказывая шепотом сказку. Бархатный голос отца и его феромоны подкосили омегу, быстро засопевшего. Когда Чонгук вернулся, его взору открылся вид на смеющихся Донсу и брата, а Тэхен что-то захватывающе рассказывал. Хэми и Юнсон играли в настольную игру, передвигая нужные фишки, а Ун стоял рядом и подсказывал двоюродному брату, зная, что в итоге по окончанию всё равно проиграют. Тэхен почувствовал взгляд мужа, и с яркой улыбкой на губах обернулся. Чонгук вернулся за стол, сразу обнимая омегу и переплетая их пальцы. — Знаешь… — приблизившись к уху, тихо обмолвился Тэхен. — Иногда мне кажется, что всё это сон. Альфа нежно коснулся его лба едва ощутимым поцелуем. — Тогда я стану тем, кто каждый день будет доказывать, что это не так. Омега посмотрел на свою семью, шумную, счастливую, невероятно живую. — Спасибо, за то, что мы дошли до этого дня. — Мы только начали, моя роза. Всё самое важное — впереди. Чонгук не знает, что ждет их в будущем, когда оба старших сына займут свои места в разных империях, но он обещает, что будет рядом и помогать, пока на то будут силы. И вражды между своими детьми он не допустит. Они сидели так, пока вечер растворялся в мягком светлеющем воздухе, а лепестки продолжали осыпаться. Мир за окнами жил своей спокойной жизнью, но в зале было чувство — редкое, хрупкое: покой, за который когда-то проливали кровь; счастье, которым боялись дышать; любовь, которой не смогли помешать даже империи. Тэхен знал, что впереди будут дороги, разделения, новые титулы, новые обязанности. Когда-нибудь этот стол опустеет, и каждый пойдёт своей тропой. Но когда придет время прощания, взросления, ухода — память о сегодняшнем вечере останется с ними навсегда. Как запах роз. Как первые снежинки на ресницах. Как рука, которую однажды взяли и больше не отпустили. И глубоко внутри Чонгук принял решение не позволить судьбе вновь разрушить то, что они выстрадали собственной кровью. А снаружи за распахнутыми окнами ветер усилился, ворвавшись внутрь и заставив пламя свечей дрогнуть. Своим потоком он срывал лепестки сакуры и кружил их в танце, лишь нескольким позволяя осесть на подоконник, где лежали перчатки и сырое мясо для беркута, который парил в небе, наслаждаясь свободой. Айдан продолжал цвести, его сады наполняли воздух сладким нотками. И в этом аромате чувствовалось обещание о том, что их семья будет процветать, что их любовь будет жить вечно. И этот шёпот весны лёг в сердце так тихо, что от него надолго останется тёплый, сладковато-горький осадок — о времени, которое нельзя остановить, и о счастье, которое, наконец, научились беречь.