Find me

Один день казался нескончаемой пыткой, с тех пор, как Чонгук, словно сама тьма, обрушился на Иксан. Воины Чонгука, эти безжалостные псы, шныряли по улицам, от блистательных кварталов богачей до жалких лачуг бедняков, ища лишь одного омегу с изумрудными глазами. Город затаил дыхание, вжавшись в землю, словно каждая тень таила в себе смертельную опасность. А в самом сердце дворца, глубоко в западном крыле, за двойной стеной, была скрыта потайная комната, о существовании которой знали лишь двое: сам Донсу и старый архитектор, умерший вскоре после постройки. Помещение освещалось лишь парой тусклых масляных ламп, чьё золотистое свечение плавно растекалось по каменным стенам, делая их похожими на старый янтарь. Возле дальней стены стояла широкая кровать, застеленная мягкими тканями цвета сливок и золы. Поверх неё лежал плед из белого меха, слишком роскошный для тайного убежища, но именно он придавал комнате тепло и ощущение дома. У единственного окна, закрытого плотными шторами, — стоял резной стол. На нём аккуратно разложены книги, деревянная расческа, несколько засушенных цветов и маленький оберег в форме пера — подарок Тэхену от сына. Тэхен сидел на мягком, старинном ковре с потертым узором, усадив Юнсона перед собой спиной. Белоснежные волосы мальчика, словно нити лунного света, струились между его пальцами. Тэхен бережно, с трепетом, вплетал их в тонкую косичку. Каждое движение — медленное, осторожное, пропитанное любовью и отчаянием. Юнсон, это маленькое солнышко, послушно сидел, увлечённо играя с деревянным конём, и одаривал отца наивными улыбками, не подозревая, какую бурю тот скрывает в своём сердце. Тэхен то и дело вздыхал, отводя взгляд, боясь выдать свою боль. Внезапный скрип двери и тяжёлые шаги в коридоре, никак не застали Тэхена врасплох. Он даже не обернулся на звук, ведь знал, кому они принадлежали. Запах костуса сильнее опьянял воздух, смешиваясь с розами и амбровым ароматом маленького альфочки. Донсу вошёл медленно, держа в руках плетёную корзину. На его лице играла усталая, но неизменно тёплая улыбка. Он поставил корзину на стол и произнёс мягко, почти шёпотом, словно боялся нарушить хрупкую тишину: — Я принёс вам вкусненькое. Но Тэхен не поднял взгляда. Вся его нежность и ласка, предназначенные для сына, мгновенно испарились. — Когда мы выйдем отсюда? — спросил он холоднее, чем хотел. — Я устал сидеть в этих стенах, где есть только окно и твоя дверь. Ты разлучил меня с сыном. Мой мальчик Ун сам… Я хочу его увидеть, обнять, а не сидеть здесь, как жалкие пленники. В его словах клокотал гнев, беспомощный и бессильный. Он хотел свободы, хотел видеть своих детей, а не быть узником. — Прости. Но ты пока не можешь выйти. Вы с Юнсоном должны остаться здесь ещё немного. Это ради вашей безопасности. Тэхен, словно оглушённый, замер на секунду, а затем медленно, механически, продолжил плести косичку, словно это могло оттянуть неизбежное. Каждый волосок, пропущенный между пальцами, казался ударом плети. — Почему? — прошептал он тише, чем дуновение ветра, но в голосе его уже слышалась трещина, предвестница бури. — Почему я скрываюсь от императора южных земель? Что ты скрываешь от меня? — Я ничего не скрываю, Тэхен, — прозвучало фальшиво, от чего на губах омеги проскользнула недоверчивая улыбка. Хван нерешительно шагнул ближе, стараясь держаться за маской спокойствия. — Я просто хочу защитить тебя. Закончив с косичкой, Тэхен резко вскочил, словно его ударило током. Белоснежные волосы Юнсона рассыпались по плечам мягкой волной, как звёздная пыль. Мальчик, испуганный внезапным движением отца, робко поднял на него свои большие, невинные глаза. Он не понимал, что происходит, но чувствовал нарастающее напряжение в воздухе. — Защитить?! — голос его эхом отразился от стен. — Просто спрятать меня от какого-то правителя? Ты называешь это защитой? Я хочу знать причину, Донсу! Я имею право знать, что происходит! Я не кукла, которую можно прятать и выставлять на показ, когда тебе вздумается! Император, словно каменное изваяние, молча смотрел на него. В его глазах, как в зеркале, отражалась вся правда, которую он так тщательно скрывал: боль, липкий страх, обжигающее отчаяние и неукротимое желание удержать ускользающее время, замереть в этом моменте и не дать ему разрушиться. Но слова застряли в горле, словно ком, потому что он знал — одно неверное признание, одно неловкое движение может мгновенно разрушить всё, что он так долго и кропотливо возводил и хранил. Тяжёлое молчание, словно густой, удушающий туман, накрыло их, сковывая движения и души. Тэхен тяжело дышал, грудь его вздымалась от переполнявших его чувств, а глаза наполнились слезами — не от слабости, от накопившейся боли и разъедающей злости. Он чувствовал себя преданным, обманутым, запертым в клетке чужих секретов. — Всё это время… — голос омеги дрогнул, как тонкая струна, готовая оборваться. — Всё это время ты прятал меня. За стены дворца я мог выйти только с вуалью на лице, твои люди повсюду, они всегда были рядом, не отходя ни на шаг, словно я преступник, сбежавший с каторги. А теперь… — он обвёл комнату рукой, — теперь ты заключил меня в эту темницу. Он сделал шаг вперёд, и в глазах его горел огонь. — Скажи мне! Почему? Что ты скрываешь от меня? Почему я живу, словно в клетке? Почему я должен прятать своё лицо? Почему Юнсон со мной прячется, а Ун нет. Меня запер, так пусть Юнсон будет снаружи. Донсу отвёл взгляд, будто каждое слово мужа резало его изнутри, оставляя кровоточащие раны. Он хотел что-то сказать в своё оправдание, объяснить, умолять о понимании, но губы не слушались его, словно парализованные. Его взгляд случайно упал на Юнсона, который стоял у окна, наблюдая за суетой внизу. В голове альфы словно что-то щёлкнуло. Не медля ни секунды, он резким движением отдёрнул мальчика от окна и с силой захлопнул ставни, боясь, что его белые волосы заметят. — Ты… ты не понимаешь, — выдавил он хрипло, и с отцовской нежностью погладил дрожащего Юнсона по макушке, пытаясь успокоить его и себя. — Есть вещи, которые ты пока не должен знать. — Пока? — переспросил Тэхен, голос дрогнул. — А когда? Когда придёт тот день, что я вдруг узнаю, что вся моя жизнь — ложь? Что ты прятал меня не ради защиты, а ради себя?! Император сжал челюсть так сильно, что по скулам пошли желваки. Он резко развернулся к корзине, словно хотел спрятать глаза, и начал перекладывать еду на стол — движения были резкими, слишком быстрыми, будто он срывал злость на этих фруктах и пряностях. — Объясни, чтобы я понял! — выкрикнул омега. — Потому что я устал жить в слепоте! Устал верить, что ты заботишься, когда это похоже на тюрьму. Тэхен сжал губы до боли. Внутри всё кипело от ярости и боли. Он хотел кричать, хотел выбить из него правду… но альфа молчал, и это сильнее всего злило, выворачивая злость наизнанку. — Я доверял тебе все эти годы, — продолжил он тихо. — Но помни… ни одна тайна не остаётся тайной навсегда. И тишина, как холодный саван, вновь опустилась на комнату, такая плотная и осязаемая, что казалось, будто даже звук дыхания — это кощунство, нарушение покоя. В этом звенящем вакууме каждая деталь казалась преувеличенной, каждое движение — громким, каждый взгляд — прожигающим. Внезапный, приглушённый стон, полный муки и отчаяния, разорвал эту болезненную тишину, пронзив её, как кинжал. Донсу обернулся в ту же секунду, словно этот звук вырвался из самой глубины его собственной груди, словно это он сам испытывал эту адскую боль. Перед ним стоял Тэхен, согнувшись пополам, как сломанное дерево, лицо его побледнело до прозрачности, губы искривились в гримасе, обнажая ряд ровных, белых зубов, словно он пытался сдержать крик, который рвался наружу. Рука омеги болезненно покоилась на пылающей метке — там, где кожа казалась обугленной, раскалённой добела, а вокруг неё, словно корни ядовитого плюща, веером проступали багровые вены, пульсирующие в такт невыносимой боли. Эта метка, символ связи и любви, сейчас была источником невыносимых страданий. — Тэхен! — вскрикнул в ужасе альфа, молниеносно сократив расстояние между ними. Подхватив обмякающее тело, он бережно уложил на мягкую кровать. — Потерпи родной… я сейчас же найду средство, что облегчит твою боль. — Оно…больше… мне не нужно, — слова Тэхена тонули в стонах, в мучительных вздохах, пропитанных жгучей болью. — Я… выбросил… его. — Что?! — гаркнул Донсу, его голос сорвался на крик, а глаза вспыхнули яростью, как у загнанного в угол зверя. — Что ты сделал?! Ты в своём уме?! — Да, — сквозь пелену боли выдавливает слабую улыбку он. — Моя метка… горит, лекарства глушат боль и заодно… мои воспоминания… чувства. В последнее время… моя память обрывками возвращается ко мне, когда жжение метки… становится невыносимым. Я чувствую, что забыл что-то… очень важное. Пальцы Донсу сжались в кулак, все косточки побелели от напряжения. Ярость, словно раскалённая лава, клокотала в его душе, готовая вырваться наружу. С безумным криком он схватил стоявшую рядом с кроватью изящную фарфоровую чашу и с яростью швырнул её о стену — посуда взорвалась на тысячи мелких кусочков, словно фейерверк безумия, осколки звенели, осыпая пол дождём белого фарфора. Юнсон, испугавшись, забился в угол, обхватив свои колени руками. Щеки пропитывались влагой всё сильнее. Лицо Хвана исказилось гримасой гнева. Весь его вид говорил о том, что он готов разорвать камень на куски, лишь бы повернуть время вспять и вернуть прежнюю защищенность, иллюзию контроля, которую он так тщательно выстраивал вокруг Тэхена. Он готов был на всё ради того, чтобы оградить его от правды, которая грозила разрушить их мир. — Безрассудный! Глупец! Ты…ты… Тэхен тяжело дышал, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось в груди, словно испуганная птица, пойманная в клетку, и боль, адская, всепоглощающая боль от горящей метки усиливалась с каждой секундой, словно кто-то подливал масла в огонь. Но, парадоксальным образом, вместе с этой невыносимой мукой, внутри него пробудилось странное, незнакомое ощущение — прилив сил, неведомой энергии, которой раньше словно не существовало в его теле. Это было похоже на луч света, пробивающийся сквозь густую тьму, дарующий надежду и уверенность. Словно какой-то внутренний импульс, невидимая нить, связывающая его с чем-то далёким и важным, давал ему силу выстоять, не сломаться под натиском боли и отчаяния. Сердце забилось по-новому, трепеща и оживая в этом странном, головокружительном потоке боли и силы, словно заново рождаясь. — Я чувствую, кого-то рядом. Это звучит безумно, я знаю, но… это так, — прошептал омега, с трудом переводя дыхание. — Странно, но, когда я смотрел на императора Чона… у меня было странное, необъяснимое чувство, будто… будто я его знаю. Будто мы когда-то были близки… Что-то… что-то внутри меня болезненно содрогнулось в тот момент, словно струна, натянутая до предела, вот-вот оборвётся. Я вдруг почувствовал… прилив сил, нежности… и сердце затрепетало по-другому. Как будто… возвращается что-то, что было потеряно. Это чувство… совершенно новое для меня… — Тупая… жалкая любовь, — почти неслышно, с едва скрываемым презрением протянул Донсу, закатив глаза в притворном отвращении. Он не мог вынести мысли о том, что Тэхен способен чувствовать что-то к кому-то другому, кроме него. Эта мысль обжигала его, словно раскалённое клеймо. — Я скоро вернусь, — кидает небрежно. — Принесу твоё лекарство… и насильно залью его в тебя, если не выпьешь сам! — он сделал несколько шагов к двери, словно бежал от собственных чувств, от осознания того, что теряет контроль над ситуацией. — И запомни, Тэхен! С этой комнаты… ты-не-выйдешь… до тех пор, пока тень Чонгука ступает по моей земле! Ты останешься здесь, в безопасности, пока я не разберусь с этим безумием! И с этими словами, пропитанными ядом лжи и горьким отчаянием, Донсу захлопнул дверь, словно захлопнул крышку гроба над живыми чувствами Тэхена, отрезая его от тонкой нити надежды, что только начала пробиваться сквозь мрак неведения. Он оставил его наедине с бушующей бурей в душе, с пылающей меткой и с растущим осознанием того, что его жизнь превратилась в искусно сотканную паутину лжи, где каждый шаг приближает его к краю пропасти.

***

Чонгук шагал внутри дворцовых стен по главной тропе у сада, не спеша, будто всё время мира принадлежало ему одному. Его аура, тяжёлая и давящая, словно выдавливала воздух из лёгких. Мимо проходящие придворные не смели поднимать глаз. Боялись, ведь внешность императора для всех была чуждой и устрашающей. Тэхен… — имя жгло его мысли, рвало сердце, вызывало внутри странную, едкую смесь боли и гнева. Он чувствовал: он здесь. Должен быть здесь. Но каждый раз, когда взгляд цеплялся за улицы, сады, лица — там не было изумрудных глаз. Иксан его последняя надежда, ведь Чонгук объехал все государства и империи, завоевал не мало территорий, заключил мирные соглашения, обыскал каждый угол, но его нет нигде. Чёрный плащ тянулся по траве, оставляя за собой тёмный след, будто сама ночь скользила рядом с ним. Тяжёлый запах роз — густой, сладкий, почти приторный — мешался с сыростью каменных стен, заставляя его ноздри раздражённо дёргаться. Розы повсюду были расставлены: в саду, на широких перилах, на каждом подоконнике, даже в комнатах они красили столы. Каждый вздох обжигал. В своей империи Айдан, альфа запретил розы, ибо не мог выносить этот запах без любимого. Но здесь он преследовал его везде. Чон не спешил. Казалось, он просто осматривает дворец, его окна, статуи, красиво посаженные клумбы. Но внутри каждая клетка его тела была напряжена, словно натянутая струна. Внезапно взгляд зацепился за движение. На третьем этаже, за массивным окном, из-под тяжёлой гардины выглянул мальчишка. Белоснежные волосы сверкнули на солнце, бросив острый свет прямо в глаза Чонгуку. Он остановился, всматриваясь, сердце внезапно гулко ударило в грудь. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, не отрывая взгляда. Но в ту же секунду мальчишку резко отдёрнули назад. И окно с громким щелчком закрылось. — Кто же ты у нас такой белоснежка? — выдохнул, сорвавшись с места. В несколько прыжков альфа пересёк двор и вбежал в главный корпус. Стража, видя его, лишь опускала глаза и расступалась, никто не посмел преградить путь. Его шаги звучали громко, отдаются эхом в коридорах, будто сама тьма летела за ним. Он мчался вверх, ступени третьего этажа пролетел так быстро, будто их и не было вовсе. Коридор. Три двери. Не думая, Чонгук врывается в первую. Тяжёлый запах ладана, стол, две массивные рамы окон, свет падает внутрь — не то. Он бросается во вторую. Здесь почти то же самое: занавески, два окна, воздух густой, застоявшийся. Не то. Третья — он толкает дверь плечом, впуская в тишину своё дыхание. Два окна. Он мгновенно пересчитывает всё: шаги, расположение стен. Но что-то не сходится. Он выходит в коридор и останавливается. Грудь ходит часто, глаза сузились. Снаружи, со стороны сада, должны быть ещё окно. Но здесь — три комнаты. Каждая по два. Всего шесть. — Но я видел… седьмое, — глухо проговорил он себе под нос. Чонгук медленно повернул голову. Стена напротив. На ней — картины, яркие, с пейзажами Иксана, с горами и реками. Слишком идеально висят, слишком ровно. Он медленно протянул ладонь, поглаживая холодный камень. Под пальцами шершавость, неровности. И вдруг — лёгкий глухой звон, будто звук пустоты за камнем. Чонгук резко обернулся. Коридор пуст, тишина глухая, только в его голове звучал гул сердца. — Так вот где ты прячешься… Он бросился обратно в ближайшую комнату. Осмотрел стены, шкафы, книги. Его пальцы рвали ткани, двигали мебель, отбрасывали мелкие предметы. Каждое движение было точным, быстрым, бешеным. Чонгук искал вход. Потайной ход. Скрытую дверь. И с каждой секундой ярость в его глазах разгоралась всё сильнее. — Что происходит? — недовольный, ледяной тон заставляет альфу замереть и развернутся. — Что ты делаешь? Спускаясь с четвертого этажа, Донсу направлялся к господину У за лекарством, но шум с одной из комнат западного крыла привлек его внимание. Хван застыл в недоумении изучая бардак вокруг, его легкие горели от страха. Ярость вскипала в груди. Император переводит взгляд на тяжело дышащего альфу, осознавая, насколько близок дьявол к правде, к нему. — За этой стеной есть ещё одна комната, — голос Чонгука звучал глухо, слегка искаженно от внезапной боли в груди. Донсу заметил, как дернулся уголок его губ. — Я услышал звон за стеной, но входа нет нигде, снаружи на этом этаже есть еще одно окно, что доказывает дополнительную комнату, спрятанную, — Чон замолчал, пронзительно глядя мужчине в глаза, выжидая. Он не упомянул о мальчике, желая увидеть реакцию, вытянуть признание. — Здесь есть ещё одна комната? «Черт!» — про себя ругнулся альфа. Он проклял свою неосторожность, свой гнев, выплеснувшийся в разбитую чашу. Ведь привлек внимание этого дьявола, который теперь выслеживал его, крался по пятам. Так близко к его омеге. В шаге от него. — Да, здесь есть комната, — на удивление Чонгука, император кивнул, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Но входа нет. Мой муж попросил полностью её скрыть. — Причина? — Личная, — кратко отрезал. Донсу помнил, как приказал замуровать комнату, оставив лишь потайной проход из своих покоев на четвертом этаже. Под толстым ковром, устланном в его спальне, скрывалась небольшая дверца, ведущая по короткой лестнице прямо в эту секретную комнату. Как бы Чонгук не искал, вход здесь он не найдет. — Я понял, — Чон лживо сдался, отступая к выходу. В его глазах плясали опасные огоньки. — За сегодняшним ужином, я бы хотел познакомится с твоей семьёй. Как всем известно, у тебя двое сыновей и удивительной красоты омега. Я бы хотел лично убедится в этом. Отказов не принимаю. Только когда Чонгук скрылся за углом, он позволил себе скорчиться, обхватив грудь руками. Зубы стиснулись, не давая вырваться мучительному стону. Боль, словно была высечена раскаленным железом прямо на его сердце. Он готов был рычать, выть, но удерживал себя, ломая собственные кости от напряжения. — Давно болит? Чонгук выпрямился, с неохотой развернувшись к Хвану, глаза потемнели от гнева. — Не знал, что ты пойдешь по моим стопам. Шпионишь? — Твоя боль отразилась в глазах, как вспышка. Невозможно было не заметить. Я решил проследить за тобой, возможно, понадобится помощь, — Хван говорил спокойно, почти участливо, игнорируя ярость в глазах альфы. — Моя боль — это мое дело, — прорычал Чонгук. — Твоя помощь мне не нужна. — Я наслышан о боли метки проклятых, — Донсу не отступал, и это бесило Чона еще больше. — Эта боль терзает тебя последние годы, потому что ты не хочешь отпустить Тэхена. Отпусти его, и тебе станет легче.

«последние годы»

«Откуда он знает это?» — пронеслось в мыслях, но альфа решает, что подумает об этом позже. — Никогда! — сквозь зубы процедил. — Я многих потерял в этой жизни, Тэхена не отпущу. Я умер в тот день, когда обвалилась та пещера. И эта боль — ничто по сравнению с тем, что я испытал тогда. И если мне придется пройти через ад, чтобы найти Тэхена, я готов, потому что я уже в аду. Но пока я не увижу его тело, я не успокоюсь. — Ты понимаешь, что прошло много лет, — Донсу пытался достучаться до него, — тело давно разложилось, остались одни кости. — Я узнаю его даже по костям. Всегда узнаю. — Это безумие, Чонгук, — альфа повысил голос. — Ты одержим им. Отпусти его и станет легче. — Я сделал много ошибок, из-за которых теперь расплачиваюсь. Я был молод и глуп, моя нерешительность заставила поплатится меня. — Чонгук! — гаркнул Донсу, повысив голос. — Тебе нужен наследник! У тебя есть муж, Чимин! Айдан чахнет, погружаясь во тьму! Приди в себя. Продолжи свой род, иначе так и останешься ни с чем. — Это решать только мне! Чонгук отвернулся и пошел прочь, прочь от навязчивой помощи, от слов, которые ранили больнее любой физической боли. Сердце его рыдало кровавыми слезами, а душа кричала от боли. Эта боль была его личным адом, и никто не мог разделить ее с ним. Он тонул в ней, и она душила горло острыми шипами, каждый раз чуть сильнее, чем предыдущий. Коснутся тела чужого омеги он не смог. Изумрудные глаза, пшеничные, мягкие волосы, нежный голосок, изгибы тела, шрамы на спине, родинка на кончике носа — навсегда полюбились сердцу. Заменить их за семь лет никто не смог. Чонгук, словно проклинал всё вокруг. Все розы, попадавшиеся на его пути, жестким движением падали на землю, терзаемые в ярости. Вазы летели в стены, разбиваясь вдребезги, освобождая ядовитый аромат, вызывающий тошноту. Он ненавидел этот запах теперь. Аромат роз казался ему запахом смерти, запахом утраты.

***

Слуги скользили по залу почти бесшумно, словно тени. Один за другим они зажигали свечи в высоких канделябрах, и золотистое пламя оживляло тьму, заливая помещение мягким янтарным светом. Воздух был густ от ароматов — жареное мясо, специи, свежий хлеб и терпкий запах вина наполняли огромный зал. На длинном резном столе, покрытом тончайшей скатертью из шёлка, выстроились блюда, от которых ещё поднимался тёплый пар, медленно растворяясь в свете свечей. Император Чон сидел в глубоком кресле у стола. Он выглядел спокойным, даже ленивым, но в каждой линии его тела чувствовалась сдержанная сила, угроза, скрытая под черными шелковыми одеждами. Нога была закинута на ногу, и кончик сапога ритмично покачивался в воздухе, выстукивая нетерпение. В руке он держал кубок, из которого медленно пил вино, играя вкусом, будто растягивая миг ожидания. Пальцы другой руки, лежащей на подлокотнике, постукивали по коже кресла — тихо, размеренно, но с каждым ударом чуть сильнее. За спиной мерно потрескивали свечи, отражаясь в полированном дереве и золоте убранства. Тишина становилась почти ощутимой — её нарушал лишь шелест одежды слуг и лёгкий звон посуды. Звук открывшейся двери нарушил вязкое спокойствие. Чонгук медленно поднял голову, его взгляд на миг ожил — и на лице промелькнула тень усмешки. Донсу вошёл в зал уверенным шагом. — Надеюсь, причина задержки была действительно серьёзной, — негромко, но с холодной сталью в голосе произнёс Чонгук, отставляя кубок. — Прости. Возникли проблемы со старшим сыном, Юнсоном. — Он ведь будет? — голос прозвучал мягко, но в глубине глаз скользнула тень раздражения. — Конечно, — спокойно кивнул Хван, подходя ближе. — Только… будет небольшой сюрприз от него. Я просил отказаться, но он был непреклонен. Не сердись на мальчишку. Император коротко хмыкнул, не скрывая скуки. Внутри него уже закипало нетерпение — он хотел не слов, а встречи. И вот — снова звук дверей. На этот раз — мягкий, приглушённый, как дыхание перед бурей. В зал вошёл омега, держа за руку мальчишку с белоснежными волосами. Альфочка шёл послушно, улыбался, не боялся присутствие Чонгука, как другие. Мгновение — и воздух изменился. Омега был словно соткан из света. Длинное белое одеяние струилось по полу, а золотые нити вышивки ловили отблески свечей. На плечи была накинута тонкая сетчатая вуаль, лёгкая, как туман, она падала до самого пола. На голове — диадема, усыпанная нефритом и жемчугом, будто венец из лунных лучей. Волосы — пшеничные, мягкие, гладкие — спадали на плечи, сияя под светом. Серьги и ожерелье звенели при каждом движении, касаясь обнажённых ключиц. — Мой супруг — Ыним и старший сын Юнсон. Чонгук поднялся. Его взгляд задержался на фигуре вошедшего — внимательный, острый, словно он видел больше, чем позволяла ткань вуали. В груди что-то дрогнуло, неуловимое, тревожащее. Он медленно обошёл вокруг стола, не сводя глаз с омеги, и остановился напротив. — Я рад познакомиться с вами лично, а не с рассказов других. Омега чуть склонил голову. Лёгкое дрожание тонких пальцев, сжавших подол одежды, выдало волнение, хотя поза оставалась безупречно вежливой. — Для чего вы прячете лицо? — спросил альфа негромко. Донсу сделал шаг вперёд, становясь чуть сбоку — будто заслоняя. — Мой супруг стесняется небольшого шрама, — ответил он ровно. — Потому предпочитает выходить к гостям с покрытым лицом. Император едва заметно улыбнулся — тонко, но холодно, как человек, привыкший не верить словам. — Рад пояснению, — произнёс он, не отводя взгляда от омеги. — Но всё же… я бы хотел услышать это лично от него. Тишина. Воздух стал плотным, как перед грозой. Пламя свечей дрогнуло, и на мгновение показалось, что даже стены затаили дыхание. — В детстве я получил шрам, когда стоял слишком близко к отцу, тренирующегося на мечах. Он случайно задел меня. Рана была не большая, но тонкий рубец остался. Этот голос… был чужим. — Отец! — звонко крикнул мальчишка, бросаясь к Донсу, который сразу подхватил сына на руки. Но тот к Чонгуку оборачивается и с широкой улыбкой и сияющими глазами говорит: — Ваше Величество! Мне говорили, что вы злой и страшный, но это неправда! Вы добрый, красивый! Когда вырасту, я хочу быть, как вы — сильным, высоким и с белыми волосами! На последних словах Чон слегка нахмурился, не понимая, но стоило мальчику снять белый парик, как слова обрели смысл. На плечи упали короткие, густые каштановые волосы. Мир будто качнулся. Чонгук замер, глядя на ребёнка. В голове — вихрь. Парик. Значит, мальчик не беловолосый. Значит, не мой. Значит… всё это ложь. Донсу самодовольно улыбнулся, видя как в аметистовых глазах трескается надежда. Он был уверен в том, что, возможно, Чон видел Юнсона тогда у окна, а его белые волосы привлекли внимание. Стали надеждой, последним спасением, за которое тот вцепился, словно утопающий. И Хван предусмотрел это. Ему нужно было, чтобы Чонгук успокоился и бросил поиски мальчишки. — Дети любят играть. Он очень хочет быть таким же как ты. Но Чонгук уже не слышал. Он обернулся и медленно откинулся на спинку кресла, взгляд его стал тяжёлым, ледяным. Все сели за стол. Зазвенели приборы. Свечи потрескивали, капли воска лениво стекали по золочёным подсвечникам, воздух был густ от ароматов — жареного мяса, душистого риса, свежих фруктов. Всё выглядело идеально. Слишком идеально. Чонгук не притронулся к еде, лишь изредка пригубливал вино. Внимательно наблюдая за каждой деталью. Донсу говорил много, старательно. Его голос звучал уверенно, но за мягкой интонацией пряталась напряжённость. Он не позволял молчанию задерживаться, будто боялся, что тишина обнажит нечто ненужное. Омега почти не шевелился. Изумрудные глаза под тонкой вуалью блестели в полумраке. Он ни разу не заговорил, только кивал, когда к нему обращались. Его движения были осторожными, выверенными, как у человека, что живёт в постоянном страхе сказать лишнее. — У вас нет аппетита? — Чонгук наконец перебил императора Иксана, обратившись к Ыним, который сразу опустил взгляд. — Сегодня он плохо себя чувствует, — вновь влез Хван, на что Чонгук закатил глаза, вздохнув. — Ночью младший сын Ун капризничал и Ыниму приходилось вставать несколько раз, из-за чего он не выспался. Чонгук кивнул, глянув на бегающего альфочку. — Юнсон! — позвал Донсу, но тот никак не отреагировал. — Юнсон! — повторил громче. Тишина. — Сынок! — только после третьего, раздражённого оклика ребёнок повернулся, смутившись. — Прости, отец… я задумался. Но Чонгук заметил — тот ответил лишь после «сынок», не на имя. Слишком неестественно. Слишком чуждо. Император нахмурился, став наблюдать. Всё — каждое движение, каждый жест омеги и ребёнка. Ребёнок — чрезмерно послушен, но взгляд его скользит по Донсу без тепла. Омега — сидит с опущенными плечами, будто подчиняясь приказу. Молчит. Потому что боится ошибиться. Потому что каждое слово может всё разрушить. Чонгук потянулся к бокалу, и в какой-то момент он уловил взгляд Ынима. Всего миг. Но этого хватило. В тех глазах — страх. Не просто тревога — ужас. — Странно, — сказал он, лениво покачивая бокал. — Юнсон вовсе не похож на вас. Ни взглядом, ни манерой. И имя, кажется, ему непривычно. Хван напрягся, и даже тень его улыбки дрогнула. — Дети бывают рассеянны, Чонгук. Он просто застеснялся. — Конечно, — мягко кивнул, усмехнувшись. Время тянулось мучительно медленно. Каждый вздох, каждый шорох посуды на столе, каждый фальшивый смешок отдавался в висках. Чонгук сидел неподвижно, но внутри всё клокотало. Чем дольше он смотрел на эту «семью», тем явственнее понимал — всё это спектакль. Ложь, замазанная золотом и приличием. Слишком многое не сходилось, слишком многое было подозрительным и не настоящим. Больше выносить эту наигранную игру он не смог, поэтому не дождавшись окончания ужина, император встал. Ножки кресла скрипнули, привлекая внимание всех присутствующих. Донсу не успел ничего сказать, прослеживая за тем, как Чонгук в мгновение обошел стол и подойдя к Ыниму, сорвал вуаль. На лице не было шрама. Тот специально хотел сделать акцент на глаза изумрудные. Хотел поиграть на чувствах Чона, что стало грубейшей ошибкой. — Удивительное сходство, — тихо произнёс он, глядя прямо на Дон Су. — Только ты забыл, что даже тень не может играть роль солнца, — пальцы крепко сжимали ткань в кулаке. — Ты всегда играл грязно. Но запомни… я не прощаю тех, кто играет с памятью мёртвых. Чонгук швырнул вуаль в его сторону, что осела на пол, как упавший цветок, бледный и бесполезный, и вышел прочь, будучи сытым этим театром. Ещё с момента первого взгляда, он понял, что это не Тэхен, а жалкая подделка. Да, в первое мгновение сердце болезненно затрепетало, но стоило внимательней оглядеть омегу, как иллюзия, созданная Хваном рухнула.

***

Тишина ночного дворца казалась неестественной — будто стены сами затаили дыхание, ожидая грядущей бури. После ужина, после этого жалкого спектакля с фальшивыми улыбками и напускным покоем, внутри Чонгука кипело. Он больше не сомневался. Комната, спрятанная за стеной, — вот где хранилась правда. — Снести её, — ровно, почти спокойно произнёс он. Но его глаза — тёмные, как грозовые тучи — говорили иное. Воины без сомнения подчинились приказу. Несколько сильных и высоких альф стали кувалдами добить стену. Чонгук, скрестив руки на спиной, следил за работой, даже не повернув голову на в гневе приближающего Донсу. Рядом стоящий Ямун, склонил голову в легком поклоне, но останавливать работу подчинённых не стал, даже после того как император Иксана грозно крикнул: — Не смей! Это часть дворца! Ты не имеешь права… Дьявол не дал договорить. Воздух дрогнул, словно мир сжался вокруг Хвана. Одним взглядом аметистовых глаз, он заставил Донсу свалится на колени. Тело предательски поддалось чужой воле. Пошевелиться он не мог. — За ужином ты постоянно говорил, теперь сиди и молчи. С грохотом обрушилась первая плита. Камень осыпался, подняв облако пыли. Воины вбивали кирки, ломали кирпич за кирпичом, пока в стене не проступил проход. Комната за ней встретила Чонгука пустотой. Но по мелким деталям было видно — здесь кто-то был недавно. Свечи — погашены, теплый воск стекал по подставкам, образуя мягкие дорожки, фитили всё ещё дымились. Кровать — смята. На полу рассыпаны свежие фрукты, а на столе лежит поднос с двумя тарелками, одна из которой нетронутая, две пустые чашки, а на другом столе лежат несколько книг и пяльцы натянутой тканью, на которой было крестиком вышит. шалфей? Альфа нахмурился. Тэхен любил вышивать, в особенности цветы, но здесь отчетливо изображен шалфей. Чонгук кончиками пальцев провел по ребристой ткани, прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Так, словно ему было недостаточно воздуха. Так, будто в последний раз. Среди стоявшей пыли витал запах… Тот самый запах — роз, который был вплетён в память его души. Чон замер. Всё внутри перевернулось. Грудь сжала боль, такая, что хотелось кричать, но из горла вырвался лишь хрип. Он был здесь. Его розочка. Совсем недавно. Гнев взорвался внутри, как буря. Он ударил кулаком в стену — со всей силой, с отчаянием, с болью семи лет. Камень треснул, осыпаясь на пол. — Где они?! — рычал дьявол, разворачиваясь к Донсу. Он схватил его за ворот, резко поднял, сжал пальцы на горле. Тот только хрипел, но на губах застыла кривая, почти безумная усмешка. — Кто… «они»? — Ты знаешь, кто! — Чонгук сильнее сжимал пальцы на шее, прижимая его к стене. — Тэхен. И мой сын. Они были здесь. Где они?! Хван усмехнулся шире, глаза блеснули лихорадочно. — Чонгук… — голос был хриплым, но в нём сквозило издевательство, — наверное, у тебя поехала крыша после потери. Они умерли. Семь лет назад. Забыл? Слова вонзились в него, как нож. Чонгук задыхался от злости, пальцы сжимали шею Хвана до хруста. — Говори! Где они?! — гнев срывал голос, превращая его в рёв зверя. Донсу только захрипел, хватая воздух. Чонгук смотрел на него с ненавистью, с болью, с отчаянием, но вдруг… остановился. «Если он умрёт — я не узнаю правды.» Он ослабил хватку, и тело императора рухнуло на пол, глухо ударившись о камень. Тот закашлялся, хватая воздух, а дьявол уже развернулся. — Найти их, — приказал громко, с такой силой, что дрогнули даже стены. — Немедленно. Обыскать каждый угол дворца. Каждый коридор, каждую тень. Они здесь. Они где-то рядом. Донсу, всё ещё стоявший на коленях, тяжело дышал, но уже приходил в себя. Медленно поднявшись, он отряхнул подол своего тёмного одеяния, поправил перевязь на талии и хрипло рассмеялся — низко, сдавленно, но с той самой дерзостью, что всегда бесила Чонгука. Тот резко обернулся, его глаза сверкнули, словно острые клинки. — Что смешного, Донсу? — голос прозвучал глухо, но угроза в нём звенела, будто натянутая струна. — Не трать силы. Даже если ты его найдёшь… он тебя всё равно не вспомнит. Тишина, разорванная этими словами, будто впилась в стены. Чонгук не шелохнулся, только медленно поднял взгляд. — Что ты сказал? — его голос стал ниже, почти рычанием. — Он другой теперь, — продолжил тот, губы изогнулись в ядовитой усмешке. — Совсем другой человек. Всё, что ты ищешь, умерло в тот день, когда я вытащил его из пещеры. Мир вокруг будто остановился. Чонгук ощутил, как воздух стал вязким, как дыхание сбилось. Его кулаки сжались до боли. Вытащил… из пещеры… значит… — Тэхен… жив, — прохрипел он, почти не веря своим словам. Донсу вскинул брови, словно наслаждаясь каждой реакцией. — Жив, — подтвердил с мрачным удовлетворением. — Но не твой. Не теперь. Сердце Чонгука болезненно сжалось. Он сделал шаг вперёд, потом ещё. — Как ты его спас? — выдохнул он, с трудом удерживая себя от того, чтобы вновь схватить врага за горло. Хван хмуро опустил взгляд, но заговорил: — Благодаря твоему братцу. Хосок прислал мне письмо. Там было сказано, что Чимин готовит ловушку. Что Тэхен должен умереть. Он коротко усмехнулся, бросив взгляд на пыль, всё ещё клубившуюся в воздухе. — Я был не далеко, в дороге, — продолжил. — Но, получив письмо, повернул обратно. На рассвете я уже скакал в сторону Айдана. И когда прибыл — было поздно. Половина горы обрушилась. Я нашёл его под завалом, еле живого, с рассечённым виском. Он не помнил ничего, кроме своего имени. Чонгук слушал, не мигая. С каждым словом его лицо каменело. В груди всё переворачивалось — ярость, боль, неверие и слабая, отчаянная надежда. — Ты забрал его… и спрятал, — тихо произнёс он. Донсу вскинул взгляд: — Я спас его. Успел увезти до того, как вторая половина пещеры рухнула. Ты бы всё равно не успел. А так я дал ему дом, защиту, сыновей. Я дал ему жизнь, которую ты уничтожил. Чонгук подошёл вплотную. Его дыхание было горячим, глаза сверкали почти безумным светом. — Нет, Донсу. Ты украл его у меня. Украл то, что принадлежало мне по праву. — Ты опоздал, Чонгук, — прошипел тот. — Он теперь мой. И даже если ты встанешь перед ним, он не узнает тебя. Для него ты — чудовище из страшных сказок. На мгновение показалось, что время остановилось. В воздухе повисла бездна ненависти и боли. — Тогда я заставлю его вспомнить, — выдохнул дьявол, шагнув к лестнице.

***

Лечебница провоняла лекарствами и дымом жжёных трав. В воздухе стоял горький аромат полыни, настоянной на спирту, и что-то тяжёлое, давящее, словно сама смерть бродила между стен. Но также здесь царили покой и тишина, хоть за этими стенами шептались тени. Воины рыскали по двору, по коридорам, по всем покоям, выискивая единственного омегу принадлежащий дьяволу. У стола, под тусклым светом лампы, лекарь У размалывал свежие травы. Его жилистые руки дрожали, но движения оставались уверенными. Листья крапивы и корень чабреца смешивались с соком редкого цветка, превращаясь в вязкую тёмно-зелёную массу. Каждый удар пестиком отдавался глухим эхом в груди старика. На ближайшей койке, под серой простынёй, лежал Тэхен. Бледный, почти прозрачный, с губами, покрытыми трещинами, он выглядел как призрак. Тело его изогнулось в муке, дыхание вырывалось хрипом. На груди, под тонкой тканью, пылала метка — словно живое пламя прожигало кожу. Красные жилы расходились по телу, вздувались, словно корни яда. Лекарь сжал зубы, глядя, как мазь стекает по коже, но не приносит облегчения. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы, растирая очередную порцию смеси. — Метка снова активна. Она его пожирает изнутри. Присутствие Императора Чона лишь ухудшило ситуацию. Метка чувствует, что хозяин близко. Дверь тихо скрипнула. В узкий просвет осторожно скользнула тень. — Как Его Высочество? — почти шёпотом спросил Чжэ-хун, подойдя ближе. Старик даже не поднял взгляда. — Боюсь, что может случиться худшее, — ответил он глухо. — Организм истощён. Он больше не справляется. Метка слишком сильная. Чжэ-хун молчал. В горле стоял ком. Он смотрел на омегу — на этого почти безжизненного человека, чьи ресницы едва дрожали при каждом стоне. И внутри его что-то ломалось. Ещё несколько часов назад всё казалось простым. По приказу Донсу он вошёл в потайную комнату, неся ужин — свежий хлеб, рис с мясом, чай. Принц ел с улыбкой, смеялся, спрашивал, когда отец придёт. А вот Тэхен лишь качал головой, уткнувшись лицом в подушку. Он не хотел есть. Только стонал от боли, сжимая грудь, где жгла метка. Тогда Чжэ-хун взял чашку с тёплым травяным чаем и заставил омегу выпить несколько глотков, в котором было снотворное. Тэхен сразу провалился в дремоту, а бета прикусил губу, чувствуя тоску и некую вину. Его задачей было перенести омегу в лечебницу, чтобы лекарь остановил жжение. А принца, который также сладко заснул вывести из дворца, пользуясь моментом. Сейчас Чжэ-хун молчал. Только смотрел на бледное лицо Его Высочества — и на мгновение ему показалось, что омега едва заметно шевельнул губами. — Он сказал что-то? — спросил он, быстро наклоняясь. — Имя, — тихо ответил лекарь, будучи совершенно спокойным. — Всего одно. У него бред и он уже несколько раз повторяет его. — Имя? — Чжэ-хун напрягся. — Чьё? Лекарь поднял глаза. — Императора… — Он звал Чонгука. — так и осталось недосказанным. Внезапно за дверью послышались тяжёлые шаги, приглушённые, но отчётливые. Пожилой мужчина вздрогнул, рука замерла над ступкой. Он перевёл взгляд на бету, в глазах которого зажёгся тот самый животный страх, что охватывает человека перед неизбежным. Оба замерли. Даже огонь в лампе будто стал гореть тише. — Они здесь… — шепнул лекарь, с трудом сглотнув. Чжэ-хун резко кивнул, лицо его исказилось от напряжения. Он глубоко вдохнул, прикоснулся к раме двери и выскользнул наружу. В коридоре тут же раздались голоса: — Отойди, — глухо проревел кто-то, тяжело ступая. — Тут никого нет, я всё осмотрел. — Отойди. Мне нужно лично убедиться. — Там нет омеги, которого вы ищете! Повисла короткая пауза, тяжелая, как свинец. А затем раздался грохот, после чего дверь распахнули с такой силой, что она ударилась о стену. Господин У вздрогнул, сжав пестик в руке сильнее. Внутрь ворвались четверо альфов. Широкоплечие, в доспехах, пахнущие железом и потом. Их взгляды были холодными, движения — точными, как у хищников. Один сморщился от резкого запаха трав и настоев, другой отдёрнул занавеску с окна, пропуская внутрь бледный лунный свет. — Осмотреть всё, — коротко бросил старший, отодвигая стул ногой. Пожилой бета сделал вид, что увлечён работой, начав яростно стучать пестиком по ступке, будто не замечая никого вокруг, будто пытался заглушить слабое дыхание и сдержанные стоны Тэхёна за спиной. Руки его дрожали, но он продолжал. Каждый удар — как молитва. Каждый звук — как защита. Альфы прошли по комнате, открыли шкафы, заглянули под стол, в каждый угол. Старший задержал взгляд на лекаре, потом скривился: — Здесь чисто. Пошли дальше. Они ушли так же резко, как появились. Шаги их стихли за дверью, оставив за собой только эхо и запах металла. Мужчина выдохнул, будто с плеч рухнула гора. Он опёрся на стол, чувствуя, как изнемогшие ноги подкашиваются. Через мгновение дверь приоткрылась снова. В щель медленно вошёл Чжэ-хун, закрыв после себя на защёлку. Кровь текла из носа, губа разбита, глаз наливался синевой. — Ты… — лекарь поспешил к нему, но тот поднял руку, не давая подойти. — Всё хорошо, жить буду, — хрипло посмеялся Чжэ-хун, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Я старался задержать их, но как видите… — Всё обошлось, — кивнув, бета поспешил к кровати — пустой, идеально заправленной. Он скользнул рукой вдоль рамы, нащупывая знакомый выступ, пока пальцы не наткнулись на холодный металлический рычаг сбоку. Сердце стучало громко, как будто могло выдать его присутствие. Мужчина аккуратно надавил вниз — механизм щёлкнул, и кровать едва заметно дрогнула. Доски, словно живые, приподнялись, открывая внутреннюю секцию. Сквозь тонкий слой тени показался бледный силуэт Тэхена, свернувшегося в комок, укрытого тонким покрывалом. Торопливо вытирая пот со лба, он снова потянул за рычаг, на этот раз сильнее — механизм с глухим скрежетом провернулся, и всё основание кровати медленно стало подниматься, меняясь местами. Верхняя часть опускалась вниз, скрывая полость, а нижний отсек с Тэхеном плавно поднимался наверх. Он сжал рычаг сильнее, торопясь завершить замену, пока скрип механизма не привлёк внимание. Щёлк! Последний рывок — и кровать встала на место, будто ничего не произошло. Тэхен лежал неподвижно, словно тень самого себя. Бледность кожи напоминала воск, едва различимую под слабым светом свечей. Губы потрескались, иссушенные жаром, дыхание было поверхностным и прерывистым — каждый вдох словно давался через усилие. На висках и лбу блестели капли пота, испаряющиеся на горячей коже. С каждым судорожным вдохом метка пульсировала, словно живая, разрастаясь, прожигая ткани, и Тэхен издавал тихий, рваный стон, едва слышный, но исполненный такой боли, что сердце лекаря У сжималось от ужаса и бессилия. — Потерпи, дитя, — тихо прошептал он, приложив ткань, пропитанную лекарствами, к пульсирующей коже. — Ещё немного, твоё тело борется… Чжэ-хун стоял рядом, дрожащими руками держа таз с прохладной водой. На его лбу тоже выступила испарина — не от жара, а от страха. Он смотрел, как омега бьётся в горячечном бреду, и сжимал зубы, будто боясь сорваться. — Господин У, — хрипло произнёс он. — Если так пойдёт и дальше… он не выдержит. Может, дать ещё настой белого лотоса? — Нет, — лекарь бросил на него короткий, усталый взгляд. — Сердце не выдержит. Старик быстро вернулся к столу. Запахло горечью и дымом, когда он перелил отвар в глиняную чашу. — Подержи его. Не дай захлебнуться. Чжэ-хун опустился на колени рядом с ложем, осторожно придерживая голову омеги. Кожа под его пальцами была горячей, словно огонь. Он чувствовал, как по телу Тэхена проходят судороги, и сердце сжималось от боли. Но тот, не осознавая, что происходит, отворачивался, шептал что-то, и одна слеза скатилась по его виску, смешавшись с потом. — Проклятье, метка пылает сильнее, чем я думал… — выдохнул лекарь, глядя на грудь омеги. Он схватил вторую мазь — густую, с запахом жжёной смолы, и осторожно, почти благоговейно, начал наносить её тонким слоем. — Тише… тише, Ваше Высочество… — шептал он, будто боялся, что громкий голос усилит боль. — Ещё немного… пусть огонь спадёт… — Почему метка не гаснет? — поинтересовался в недоумении Чжэ-хун. — Вы ведь сказали, мазь должна снять жар! — Она должна… — промолвил с грустью господин У, не поднимая глаз. — Но это не обычная метка, а метка проклятых, которая ставится один раз и на всю жизнь. Это зов. Она зовет своего хозяина. Метка желает почувствовать рядом альфу. Желанного альфу. Жар не утихал. В комнате стоял тяжёлый запах пота, крови и трав. Воздух дрожал от напряжения, и казалось, что само пламя свечей пульсирует в такт сердцу Тэхена. Он извивался, словно пытаясь сбежать от собственного тела. Губы снова дрогнули, и сквозь тихий стон прорвалось: — Чонгук, найди меня. Лекарь застыл, чувствуя, как холод пробежал по спине. Он осторожно коснулся пальцами груди, где метка будто откликнулась на имя, забившись чаще. Чжэ-хун вскинул голову. — Он… сказал «Чонгук»? Это имя… Императора Айдана… Лекарь перевёл тяжёлый взгляд на юношу. — Да. И если он зовёт его даже во сне… значит, связь между ними растёт. Молодой слуга сглотнул, глядя на Тэхена, который снова застонал. — Так значит омега принадлежит Чон Чонгуку. И старший сын его тоже, и сюда он явился, чтобы найти их? — старик не ответил, но едва заметно кивнул. — Тогда… если Император Чон найдёт Его Высочество, — прошептал Чжэ-хун почти себе под нос. — Метка успокоится? Ему больше не будет так больно? — Да, — вновь кивнул мужчина. Он сжал ткань крепче и продолжил обтирать тело омеги, стараясь хоть немного унять жар, который, казалось, готов был сжечь всё вокруг.

***

Прошло непонятно сколько — минуты или часы — время в лечебнице растекалось вязкой массой. За окнами всё ещё висела ночь, чужая и холодная; лишь редкие факелы дворцовой стражи проходили тенью по стенам. В комнате было душно от запаха настоев и трав, от едкой горечи мазей — и от чего-то ещё, что не давало покоя: от злосчастной, едва слышной пульсации под кожей. Чжэ-хун дремал, свалившись на край пустой койки слева; его лицо было бледное, в уголках глаз — синеватые тени от недосыпа. Лёгкий храп вырывался из груди, и казалось, что он вот-вот проснётся от любого шороха. А господин У сидел за столом, склонившись над раскрытой книгой рецептов, но глаза его смотрели куда-то в пустоту: мысли возвращались к Тэхену, горящей метке, к беспомощности рук, что не могли загасить этот огонь. — Почти семь лет, — проговорил он вслух, не ожидая ответа. — Почти семь лет и каждый раз… проигрыш. Ему было невыносимо жаль этого мальчишку — слишком хрупкого, слишком светлого для той боли, что терзала его тело. Семь лет он боролся с меткой, и каждый раз эта борьба заканчивалась одинаково — поражением. Когда-то Тэхен ещё мог подавлять пламя, справляться с приступами, сдерживать жар, что разъедал его изнутри. Но вторая беременность подкосила его тело — ослабленное, истощённое, без возможности восстановиться. Каждая схватка, каждая вспышка боли отзывалась в его груди невыносимым жаром, будто метка сама мстила за то, что омега осмелился бросить вызов природе. А долгие месяцы без отвара… они окончательно разрушили баланс. Сквозь плотную тишину послышались тяжёлые, ясные шаги. Чжэ-хун вздрогнул, и сон в мгновение растворился. На его губах появилась нервная улыбка, быстро исчезнувшая. — Думаешь, они вернулись? — спросил лекарь сдавленным шёпотом, вставая. Парнишка поднял голову, вслушиваясь. — Нет. По шагам — один. Короткая пауза. Шаги остановились у двери. Затем раздался знакомый ритм постукивания. — Это Его Величество Хван, — Чжэ-хун вскочил с кровати и быстро поспешил открыть дверь. Вся усталость мгновенно ушла из тела, заменившись ледяным страхом. Засов щелкнул и двери распахнулись, впуская Донсу. Его глаза бросили быстрый взгляд на помещение, на койку, на свечи, на лекаря и слугу, а после он задержался на Тэхене. — Как его состояние? — Ухудшается с каждой минутой, — ответил старик без прикрас. — Я испробовал всё, что мог: настои, припарки, отвар лотоса. Но ничего уже не действует. Кроме… — он не смог договорить, в горле застрял ком. Хван отвёл взгляд, губы сжались. Его голос стал твёрдым и холодным: — Не говори мне, что есть лишь один выход, и он — привести сюда Чонгука. Лекарь замолчал, в этой комнате это было равносильно признанию. Несколько секунд висела такая тишина, что можно было услышать, как пламя трепещет, растапливая воск. — Я не позволю Чонгуку найти Тэхена, — продолжил Хван, и в словах его слышалась железная решимость. — Ни при каких условиях. Старика будто клином прошибло. Он метнулся взглядом к Чжэ-хуну, ища в этом взгляде поддержки, но всё, что увидел — испуг и растерянность. Слуга сдавленно всхлипнул. — Но он умрёт, Ваше Величество! — вскрикнул господин У, голос сорвался от ужаса. — Он не выдержит, если мы будем ждать. Мы можем потерять его! Хван опустил плечи и, взглянув в сторону койки, тихо произнёс, обессиленно, но решительно: — Пусть. Но Чонгук его не получит. Чжэ-хун застыл, в глазах у него загорелась невозможная смесь непонимания и боли. Он сделал шаг вперёд, голос дрожал: — Вы же… вы не можете позволить ему умереть. Что будет с детьми? Донсу обернулся к нему. — Это мой выбор, который я сделал ради своей империи. Если он всё-таки найдёт Тэхена и получит его, то Чонгук не оставит и камня от Иксана. Его гнев и злость спалит тут всё дотла. Чжэ-хун не мог поверить услышанному. Он открыл рот, чтобы возразить, но смолчал. Ведь права не имеет дерзить или противится приказу. Но исполнить его тоже не в силах. Сердце парнишки сжалось в боли от осознания того, что омеге осталось в лучшем случае несколько дней, а два принца маленьких вскоре останутся без папы. — Будь здесь, — строгий и четкий приказ вырвал бету из раздумий. — Смотри за всем. Никуда не уходи. А если будет что-то срочное приходи, не важно в какое время суток. Понял? Слуга кивнул — слишком быстро, как будто понимание было ударом молота. Когда Хван вышел, он закрыл дверь и защёлкнул засов так, что звук отдавался стальным эхом в комнате. Парнишка остался в оцепенении, его руки бессильно пали вдоль тела. — Разве так можно? — выдохнул он, опускаясь на край кровати. — Он ведь так любил своего мужа, заботился, переживал, лелеял, а теперь… теперь просто позволит ему умереть, чтобы он не достался другому правителю? — Лекарь смолчал, ведь даже у него не нашлись слова для ответа. — Чем он тогда лучше самого дьявола? Чжэ-хун сжал руки в кулаки, лицо исказилось от боли, в глазах — не только жалость, но и ярость. — Ты не прав. Дьявол, ради своей любви уничтожит мир. А то, что делает Хван… — тут он замолчал, и слова вышли уже шёпотом, полным презрения и ужаса, — это расчёт. Это холодный расчёт: дать умирать тем, кого любишь, лишь чтобы отнять их у другого. В этом — подлость сильнее любого огня. Лекарь У опустил взгляд на беспомощное тело и ответил тихо, с той горечью, которую могли понять только израненные: — Дьявол хотя бы признаёт свою ярость. Хван же прячет её под маской долга и державы. Он отдал бы жизнь дорогого человека ради власти, и при этом назвал бы это спасением. Это не сострадание — это эгоизм, убивающий под предлогом защиты. Чжэ-хун отвернулся, лоб упёр в ладонь. В комнате повисла тяжёлая тишина — тикающие капли воска звучали как отмеренные удары часов. Затем он поднял голову, в его голосе зажглась решимость: — Если метку поставил император Айдана, и только он может унять жар и боль Тэхена, то… — Не глупи! — крикнул шепотом старик, нахмурившись. — Если император Хван узнает, что ты хочешь сделать, то в живых он тебя не оставит. — А если Император Чон узнает, что его омега умер здесь и мы ничего для этого не сделали, то погибнут все. Гнев дьявола все познают. И от него спасения не будет! — Чжэ-хун вскочил, направляясь прочь с этой комнаты. — Я не могу наблюдать, как он гаснет!