Раскалённый металл

      Жизнь для Чишии — игра. Во что, для чего, ради чего, уже не столь важно. Когда наступает последний день визы, выбор между смертью от лазера в лоб и потенциально более осмысленной гибелью в игре становится очевидным.       Руки поглубже в карманы, капюшон на голову, эмоции куда поглубже, лишь бы не на лицо. Если сегодняшний день предначертан последним, пусть от предыдущего не отличается.       Гигантский дирижабль поблескивает на солнце, паря над очередной игровой ареной. Сколько было таковых? Сколько еще будет? Будет ли? Выйдет он из пепла победителем или смешается с обломками зависшего в небе техно-кита? Как интеллектом ни блещи, просчитать вероятность не получится до самого конца. До того момента, когда пути к отступлению уже не будет. Оглянись Чишия назад, увидел бы пропасть бездоннее карих глаз. Но он не обернётся: принципы.       Те самые принципы, что этот мир стирает в порошок и выдувает тебе в глаза, как только попадаешь сюда. Теперь его взор устремлён исключительно вперёд, а впереди возвышается сегодняшняя арена. Центральная городская библиотека Токио.       Десятка Червей. Черви — масть психологических игр. Чёртова нервотрёпка, которая пытается научить тебя доверять, прислушиваться к людям и к себе. В иной раз, впрочем, бывает наоборот. Чишия любит такое. Любит заглядывать в людские души, размышлять о них. Предугадывать, какими ублюдками окажутся милые с виду люди и кто окажется овцой в волчьей шкуре. Однако есть и другая сторона медали. Слова и поступки порой ранят сильнее пуль, стрел и ножей. А предательства в этом мире имеют уникальную особенность быть без малого исключения фатальными.       Под страхом смерти люди обнажают свои души. К нагому телу, избавленному от масок одежды и униформы, привыкнуть легко. Но к тому, что скрывается под внешней оболочкой, под кожей, за слоем мышц и жира, где-то между аортой и мозгом, предположительно, — привыкнуть невозможно.       Выживание никогда не было самоцелью. Блондина больше интриговало, какой финал будет у его соигроков, чем его собственный. Сейчас же, ступив ближе к столику регистрации и без задней мысли закрепив на шее смертоносный ошейник, он наблюдает свой финал собственными глазами. Его личный летальный исход, вышагнувший из-за многометрового стеллажа со вздёрнутым подбородком.       — Ну-ну, — хмыкает тот. — Кто бы, блять, сомневался.       — Какая встреча.       Взгляд пробегает по смольным волосам, залитым бензином глазам, сложенным под грудью рукам в ссадинах, поблескивающим от света экрана металлическим шарикам на чужом лице. Кошачьи глаза очерчивают грозный силуэт снова, в этот раз застывая на окаймлённой игровым чокером шее.       — Сугуру Нираги.       Чишия тянет ухмылку на одну сторону. То ли потому, что давно не видел этого наглухо отбитого психопата и надеялся уже никогда не встретить, то ли потому, что победителем может выйти только один из них. Ошейник с шеи, к сожалению или счастью, уже не снять.       Чёрного и белого никогда не существовало. Даже эти двое, на первый взгляд аккурат чёрно-белые, на деле одного цвета. Оттенок, не имеющий названия, полученный смешением бесцельно пролитой алой крови и глубокой индиговой печали — вот их общая палитра.       — Наконец-то увижу, как твоя бошка взрывается, — парень делает резкий шаг навстречу, поддевая подбородок блондина дулом заряженного глока. — Интересно, какая твоя кровь на вкус, Чишия?       Балабольский язык едва ли не пропевает имя блондина, смакует его, как конфету с перечной мятой, и чуть морщится, норовя выплюнуть. По спине проносится холод, и Шунтаро убеждает себя, что это лишь потому, что под его белой толстовкой ничего нет.       — Раскалённый металл глотал когда-нибудь? — подстёгивает тот, в глаза глядя.       — Заглатывать явно по твоей части.       — Шутка хорошая. Для того, кто грубой силой собирается выиграть в игре Червей.       — Я всегда выигрываю.       — Всему свой конец.       Чишия склоняет голову на бок. Досадно признавать, что потерпел поражение, ещё не начав игру. Потому что Нираги и есть игра, он же в ней козырь и он же — проклятье. А ещё у него есть пистолет, всё ещё вжимающийся во впадину между нижней челюстью и шеей, удушая.       Интересно, останется ли в его глазах это пламя, когда их взгляды встретятся в последний раз?

Регистрация завершена. Игра — «Детектор лжи». Правила: На мониторе участников появятся вопросы. Игроки отвечают по очереди. Если ответ первого игрока ложный — второй получает разряд током.

      Нираги раскатывается смехом, голову запрокинув. Чишия припоминает, что коэффициент искренности этого парня предельно близок к нулю.

Лимит ударов тока на каждого игрока: 10. Если игрок получает больше 10 ударов, игра для него заканчивается. Время игры: 60 минут. В случае, если лимит игрока за время игры не исчерпан, игра пройдена. По истечении времени игры выигрывают все игроки, лимит которых не был превышен.

      Руки в карманах худи сжимаются в кулаки. Смерть не будет быстрой и безболезненной, увы.       — Что ты там пиздел про раскалённый металл? — насмехается брюнет.       — Да я уже понял, что ты собираешься меня прожарить.

***

      Между ними — метровый стол, два светящих в лицо экрана и дьявольское напряжение не меньше тысячи вольт. Нираги выглядит довольным и готовым наврать в три короба, выйти победителем и разорвать сидящего напротив на куски. Упираясь ладонями в край стола, облизываясь, он похож на хищника, готовящегося к нападению. Чишия оглядывает его напряжённые плечи, мерцающие безумием глаза исподлобья, штангу в скользнувшем по губам языке.       — Какой ты на самом деле, Нираги?       Не сразу понимает, что сказал вслух.       — Хочешь, чтобы поскорее ёбнуло?       Блондин усмехается, опуская глаза и подпирая подбородок руками. Если подумать, будь на месте Нираги кто-нибудь другой, оба могли бы выжить. Многое также зависит от того, кто первый отвечает на вопрос. Думается, что игра не в полной мере проработана. Человек будто запрограммирован видеть подвох даже там, где его нет. И тем не менее, Чишия принимает её правила. Даже если для соперника правила созданы для того, чтобы с упоением их нарушать.       И всё же, он решает говорить только правду. Не потому, что не хочет причинять боль: всего лишь принципы.       В воздухе запахло раскалённым металлом.

Игроки, перед вами две игральные кости. Бросьте по одной из них. Тот, чьё число окажется больше, отвечает на вопрос первым.

      Нираги резво хватает близлежащий кубик, следом тянет руку Чишия.

Один. Два. Три.

      Кости в одночасье летят на стол, сталкиваются друг с другом и крутятся на ребре нарочно вечность, пока в конечном итоге не замирают.

Сугуру Нираги — 2. Шунтаро Чишия — 5. Первый ход — Шунтаро Чишия.

      — Первый и последний раз везёт, — хмыкает темноволосый и откидывается на спинку стула.       На обоих экранах один за другим вырисовываются иероглифы, образуя слова и в конечном итоге складываясь в вопрос. Начало лёгкое, даже слишком. Пробежавшись по строкам пару раз, думается, что лгать о таком не имеет смысла. Только если нарочно, только если самому себе. Тонкие губы вновь трогает двусмысленная улыбка с лазурной тенью печали.       Время на экране показывает, что Чишии осталось в лучшем случае 55 минут.       — «Верите ли вы в жизнь после смерти?» — зачитывает Шунтаро. — Если тебя ударит током, значит я сказал не то, что думаю на самом деле.       — Отвечай уже.       — Нет, — выдыхает блондин со спокойствием удава. Проходит несколько секунд давящей тишины, прежде чем ошейник на его шее подсвечивается зелёным.       — Даже не отчихвостишь меня напоследок? — Нираги вскидывает бровь.       — Мне просто любопытно, знаю ли я себя.       Жемчужные зубы сверкнули злорадным оскалом. Должно быть, парень считает Чишию слабаком. Да будет так.       Наступает очередь Сугуру. В этот раз вопрос проще и, если бы не желание стегануть беловолосого током, можно было бы предъявить мастеру игр (или богу, или всевышнему, большому брату, кому бы то ни было) за несправедливость.       — «Считаете ли вы этот мир справедливым?» — хрипло процеживает Нираги каждую букву, ожидая, что Чишия напряжётся в ожидании разряда.       Но вот оно — то, что раздражает больше всего — непоколебимость. То ли отчаялся, то ли ёбнулся в край — Сугуру пока не решил.       — Да.       Брюнет косится ехидно, нос вздёрнув, и его взгляд тушится о тусклые глаза напротив, как сигарета о лёд. Он считает до трёх про себя, наблюдая, как в лице сидящего напротив не меняется абсолютно ничего. Чишия улыбается сдавленно, раскосые глаза прищуривая, и смотрит так пронизывающе, что аж до тошноты. Но лишь до того момента, как ошейник Нираги загорается красным.       Тело пронизывает острая боль, заставляя стиснуть зубы до скрипа, только бы не закричать. Разряд терпимый, и длится всего пять секунд, однако спустя эту крошечную вечность маска спокойствия трескается. Шунтаро глотает воздух губами, сжимая кулаки до побеления костяшек. А глаза как вцепились в парня напротив в начале, так туда же и возвратились, сморгнув с ресниц отголоски боли. На секунду Нираги захотелось пройтись языком по выступившей на шее вене, слизать со лба каплю холодного пота. В следующий же миг — добиться того, чтобы блондин закричал. А лучше — взмолился о пощаде. Чтобы он, Шунтаро Чишия, такой невозмутимый и отрешённый, умолял о пощаде.       А вопросы всё же занимательные. Если бы брюнет не соврал преднамеренно, быть может, Чишие даже стало бы его жаль.       — Что ж, — вздыхает он, разминая затекающую шею, — моя очередь.       — Удиви.       — «Каждый ли заслуживает прощения?»       Бровь непроизвольно ведётся вверх. И вновь Чишия, уставившись на Нираги, будто изучает его. Ищет ответы в нём, хотя следовало бы мыслить иначе.       — Убийца, насильник, садист, аморальный человек, — перечисляет он, мысленно загибая пальцы. Сугуру подаётся вперёд, безошибочно принимая слова на свой счёт. — Простить?       Ответ находится в мешках под глазами, в шраме на подбородке, в полу-ржавой цепочке на шее, в глубине зрачков. В том, что Чишия ответил себе на этот вопрос ранее, ступив на это игровое поле.       — Да, — зелёный.       — Пф, — сплёвывает брюнет. — Какой ты, сука, праведник.       — Вижу, ты бы ответил на этот вопрос иначе.       От ответа сбегают, уткнувшись в экран с очередным вопросом: «Способны ли вы убить ради развлечения?»       — Точно под тебя вопрос писали.       Как же иногда хочется, чтобы этот болтливый рот был занят чем-то более полезным и приятным. Нираги не задумывается, но с ответом не спешит. Он ждёт, когда сердцебиение парня напротив начнёт учащаться от приближающейся угрозы и отдаваться в ушах, отскакивая от стен библиотеки. Акустика здесь восхитительная. Проверено на практике.       — Нет, — выцеживает брюнет, сдерживая накатывающую волну смеха. И наблюдает, как на маске похуизма Чишии появляется ещё одна трещина. Может, что-то начинает расползаться по шву и в нём самом, когда из уст блондина раздаётся первый, едва слышный, но помутняющий сознание болезненный стон.       Так продолжается ещё минут тридцать игры. Зелёный огонёк сменяется красным, собственная честность оседает в груди смолой, а вслед за каждой болезненной гримасой вновь возникает мрачная полуулыбка. Голос Нираги становится на тон ниже, а взгляд всё безумнее.       Их текущий счёт — 8:0. Очевидно, в чью пользу, да настолько, что смешно. Чишия вновь дал правдивый ответ. Занимательно, что быть честным бывает труднее, чем настилать брехню, как одеяла.       — Какой ты ангелочек, аж тошно, — плюётся брюнет, закатывая глаза. — Решил исповедаться перед смертью?       — Уверен, в твоей жизни достаточно бессмысленного насилия.       — Я, блять, и есть насилие.       — Не зависимо от того, какой ответ ты даёшь, я в любом случае узнаю правду. Ты точно такая же открытая книга, как я сейчас. Разница лишь в том, что мне приходится расплачиваться жизнью чтобы узнать тебя получше, Нираги.       — Какая разница, всё равно всё в могилу с собой заберёшь.       — Ого, неужели я удостоюсь похорон?       — Не раньше, чем я того захочу.       И всё-таки, кажется, Нираги обманывать совершенно не умеет.       Между тем, остаётся всего три разряда, прежде чем игра закончится. Мышцы уже ощутимо ноют, и сбившееся дыхание становится бессмысленно скрывать. Голова гудит. Жаль, Чишия уже не так чётко видит, как Сугуру упивается его страданиями.       — «Считаете ли вы секс инструментом подчинения?» — вопрос вызывает очередной грудной хохот, и что-то внизу живота начинает нагреваться. — Конечно же нет.       Красный.       Ожидание кары тянется уже слишком долго, и тело само вспоминает, какими были удары до этого. Потешно, что столь расчётливый и предусмотрительный Чишия не предвидел, что будет настолько больно. Глаза закрываются сами собой.       Шунтаро, к счастью, не видит, что демоническая ухмылка испарилась. Не видит во взгляде Сугуру ничего необычного, не видит прикушенную до крови губу.       В этот раз всё пошло не так. Чишия, не в силах больше держаться, вскрикнул, сжимая кулаки и раздирая ногтями ладони. Задрожал, чувствуя, что собственное тело больше ему не повинуется. Последнее, что он контролировал, передано в руки Нираги на блюдечке с золотой каёмочкой точно так же, как сорок пять минут назад была ему вверена чужая жизнь.       Сугуру подхватывает жар, тут же сменяющийся холодом. Холодом, обрушившимся на него вместе со взглядом блондина, всё ещё сотрясающегося после разряда. То, каким неровным было его дыхание, как по лицу стекал пот, а крашенные волосы липли ко лбу, как близко Чишия был к тому, чтобы сдаться поскорее — всё это творило с Нираги нечто неописуемое. Пугающее, незнакомое, но влекущее. Что такой, как он — неизменно безразличный ко всему вокруг и смерти боящийся в последнюю очередь, дерзящий ей в лицо — корчится от боли. Боли, в которой виноват Нираги. Боли, которой можно было избежать. И всё же, Чишия принимает её так, будто заслужил. Будто это для него — игра, забава.       Наступает очередь Шунтаро отвечать, и остаётся лишь надеяться, что вопрос будет стоящим. Сил хватает лишь на то, чтобы про себя прочитать вопрос и выдать очередную правду:       — Да.       — Опять правда? — закатывает глаза Сугуру, вновь увидев зелёный, и прячет вспотевшие ладони в карманы джинсов.       Невесть что подтолкнуло Нираги всё же узнать, в чём его враг сознался в этот раз. И почти готов признать: что-то да ёкнуло.

«Стали бы вы спасать человека ценой своей жизни?»

      Остаётся десять минут. На фоне долгих лет, да даже на фоне пятисекундного разряда тока, это — сущее ничто. И всё же Чишия находит в себе силы улыбнуться. Ему остаётся лишь два вопроса. Нираги же остаётся найти лишь один ответ.       — Твой лимит заканчивается.       Улыбка на лице напротив расцветает чуть шире. Распускается, подобно розе. Её шипы обвиваются вокруг горла, чудовищно близко к коже. Брюнет тяжело сглатывает, опасаясь уколоться, однако несколько царапин в груди всё же начинают кровоточить. Может, это всё же ненависть сильнее разгорается?       — Ты всегда любил доводить до крайности.       — Думаешь, что узнал меня достаточно хорошо?       — Человеческой душе нет предела. Даже если бы мне оставалось больше десяти минут, — в глазах начинают собираться кристаллы слёз, — вечности бы не хватило. Но в одном я почти уверен. Улыбка — твоя защитная реакция — не так ли?       Названная тут же пропадает, когда пара шипов пронизывает насквозь. Неужели он плачет? Повидавший столько смертей с холодом Арктики на лице, разменивавший свою жизнь в играх как монету номиналом пять йен, отшучивающийся даже под градом пуль. Хочется думать, это только кажется.       — Ты и десяти минут не выдержишь со мной.       — Уже пятьдесят выдержал.       «Способны ли вы притворяться кем-то другим, чтобы скрывать свои истинные чувства?»       Цыкнув и сведя брови, Сугуру вновь устремляет взгляд к Чишие. Он знает. Можно было бы и не отвечать, но отступать некуда. Вопрос не из приятных, однако это не та тайна, ради которой стоит играть в партизана. И не в таком сегодня сознавались.       — Нет, — выдавливает брюнет и зачем-то отводит глаза.       В этот раз удар кажется ещё больнее. Одно хорошо — боль помогает не думать. Жаль прежде Чишия не ценил того, что знал про Нираги так ничтожно мало. А Сугуру старается не думать о том, как очередной крик проходится по нему калёным лезвием.       Десятая пытка заканчивается. Перед глазами картина совершенно новая — по щекам Шунтаро бегут влажные дорожки. Ему тяжело держать голову прямо, и это видно слишком явно. И даже будучи изнеможённым до полусмерти, он всё равно тянет уголки губ к верху.       — Тебе не весело, Нираги?       Может, Чишия улыбается потому, что Нираги не позволит себе заплакать. Может, он знал ответы на все вопросы с самого начала. Может, это Нираги ничего не знал о нём. И, быть может, жаль, что не хотел знать.       Не признавался себе, что хотел.

Лимит игрока Шунтаро Чишия исчерпан. Оставшееся время игры — пять минут. Проигравшему предоставляется право последнего вопроса. В случае лжи Сугуру Нираги, игра для Шунтаро Чишии закончится.

      — Вот и всё, да? — голос предательски дрогнул.       Мораль проста: ложь для Сугуру Нираги — способ выживания и контроля чужих жизней. Он лжёт, сколько себя помнит, как хамелеон приспосабливаясь к условиям. Только вот Чишии никогда не нужен был детектор лжи, чтобы видеть его насквозь. И лжец из него до потешного никудышный. А ухмылка, которую он пытается натянуть, чтобы продемонстрировать своё превосходство и злорадство — лишь осколки той маски, которую Чишия сдирает с него вместе с кожей прямо сейчас.       — Спасибо за честность, — произнёс Шунтаро на октаву ниже обычного. Это было больнее, чем все удары током, которые он вытерпел. Больнее, чем заживо сгореть. Больнее, чем без наркоза резать грудину и разрывать рёбра, пробираясь к сердцу. — Раз уж у меня есть право последнего вопроса, спрошу. Ты испытываешь ко мне что-либо, кроме ненависти?       Сердце провалилось под плинтус, превратилось в кашу и растеклось под паркетом. Нираги вновь смеётся. Надорванно, будто задыхаясь, подняв глаза к потолку, руки за спинкой стула пряча. Выступающий кадык видимо дёрнулся, и шипы роз наконец впились в шею.       — Блять, Чишия.       — Люди в этом мире уже столько раз гибли за правду. Я буду не первым.       — Сука, какой ты невозможный.       — Просто ответь уже.       — Да, мать твою. Да.       Капля, скатившаяся по подбородку, слишком громко ударила по столу. Чишия мысленно отсчитывает свои последние секунды. Думает, что хотел бы закончить иначе. Хотя бы видеть на лице Нираги улыбку, даже ту самую блядскую, ненавидящую его, наступающую на горло. Где она сейчас? Может, встреться они в другом мире, стали бы ближе. Жаль, Чишия в жизнь после смерти не верит.       — Какой же ты придурок, Шунтаро.       Ошейник брюнета загорается зелёным.

Время вышло. Игра окончена.

      Металлические оковы спадают с шеи на пол, трескаясь. Что-то внутри тоже трескается. И разбивается внутри Чишии окончательно, когда Нираги в мгновение нависает сверху, поднимая чужой подбородок пальцами и впиваясь в солёные губы поцелуем. Такой он — раскалённый металл. Вот он — сильнейший разряд электричества.       Дрожащая рука сама собой ложится на темноволосый затылок, не позволяя отстраниться. Сугуру целует жадно, пылко, безжалостно, но по-настоящему. Стуча по зубам металлическим шариком пирсинга, кусая истерзанные губы, оставляя себя везде. Запускает пальцы в волосы, зная, что они не утекут, как песок. Допивает то, что не забрал в игре, тем самым начиная новую. И в этой Чишия уже точно, беспрецедентно и фатально проиграл.       Губы Нираги ощущаются благословением и проклятьем одновременно. Блондин тянет его на себя, подаваясь навстречу снова и снова, даже когда воздух в лёгких заканчивается и начинает обжигать. В объятья такой смерти Чишия отдаётся с распростёртыми руками, пока горячая ладонь заползает под толстовку и ведёт от груди к шее через ключицу.       — Я же сказал, — выдыхает Нираги в излом шеи, — сдохнешь, только когда я захочу.