Раскалённый металл

      По телу расползается нега, окутывая, подобно наркотическому приходу, с головы до ног, вымывая остатки сознания. Прикосновения откликаются эхом по всему телу, пройдясь по одному участку и метнувшись к другому, сгорая от жажды познать целиком и подчинить. Горячая кожа контрастирует с холодным металлом, и сжимающийся, пропитанный кисловато-металлическим запахом воздух.       Чишия уже не помнит, как они добрались до этого ржавого грузовика, как оказался поставлен на лопатки его пустого багажного отделения. Как выглядит и ощущается мир, одна из миллиарда реальностей, в которой дьявольски горячий Нираги не нависает над ним, вжимая тонкие запястья в потёртую обивку. Голова заполнена им - низменным, грязным, животным, пахнущим сексом и упирающимся коленом меж его ног. Скользкий язык проводит дорожку по шее, следом кусая мочку уха. Истерзанные губы жадно глотают воздух, и голос проседает, когда из сдавленной грудной клетки вырывается тягучий стон.       - Какой же ты, блять, - запинается Сугуру на полуслове, когда его хватают за волосы и тянут к губам, вовлекая в очередную игру.       Металл украшения в языке стучит о зубы, скользит по внутренней стороне щеки, и мысль о том, как он ощущался бы на члене, заставляет сердце пропустить удар, а колени подогнуться без участия дополнительной мозговой активности. Резинка со всепоглощающе чёрных волос соскальзывает под натиском пальцев, что в следующую же секунду перехватывают запястье и тянут к шее. Рука необыкновенно правильно ложится на горло, сдавливая его по бокам и перекрывая поток крови, но позволяя дышать.       О да, Нираги хочет, чтобы Чишия дышал. Дышал им.       Колено в очередной раз трётся о заметный выступ в чужих брюках, заставляя сотрясаться, мычать в поцелуй, вызывая вибрацию. Желание довести Шунтаро до крайности, заставить умолять и плакать никуда не делось. Сугуру пробует его губы, как аперитив, поочерёдно втягивая верхнюю и нижнюю, ощущая привкус крови на языке. А оторвавшись, наблюдает, как парень под ним сам прогибается навстречу руке на его шее, поглядывая из-под длинных ресниц.       Вытрахать из него всё, что осталось с миновавшей игры - в этом видится смысл, спорить с которым сложно, когда собственный стояк передавливает ширинкой джинсов.       На мгновение брюнет замирает, и Чишия охотно пользуется этим, толкая того в грудь и седлая чужие бёдра. Остаётся только домысливать, как это выглядит со стороны. Нираги даёт фору, позволяя порвать на себе рубашку и послушать, как рассыпаются по полу пуговицы. Блондин до неприличного уверенно подпрыгивает на его бёдрах, заставляя запрокинуть голову в немом стоне и подставиться под укус. Собственные же пальцы заползают под некогда белую толстовку, пересчитывая рёбра кончиками пальцев и ощущая, как под ними сокращаются мышцы.       - Сделай так ещё раз, - хрипло просит Сугуру.       - Что именно? - томно выпытывает другой, плавясь от ломающегося от его действий голоса.       - Прыгай, - уже почти приказывает, отвешивая звонкий шлепок по ягодице, - сука. Давай, попрыгай на моём члене.       Чишия лишь усмехается, вновь соединяя их губы и на пробу скользя на чужом паху плавно, но напористо, трением запуская по телу разряды тока. Будто те удары были лишь разминкой, и настоящие пляски со смертью начинаются только сейчас. Сквозь влажные звуки глубоких поцелуев слышно, как расстёгивается молния и шуршит ткань, сползая с точёных плеч. Разгорячённую спину обдаёт мгновенным холодом, тут же сменяясь жаром тела рядом. Дыхание сбивается окончательно, и ладони Нираги делают лишь хуже, поднимаясь к груди и захватывая ареолы сосков пальцами.       - Бля-я-ять, - срывается с некогда избавленного от сквернословий языка, когда тело перестаёт слушаться и движения становятся более рваными, бессистемными, ломаными.       Нираги, не отступая от идеи "довести до крайности", только добивает, начиная подмахивать бёдрами в ответ. Припухшие от поцелуев губы вновь пропускают свозь себя стон, теперь пронизываемый болезненными нотками и дёргающий за нужные струны.       - Кто бы знал, что ты такой развратный, - Сугуру, подбросив парня на своих бёдрах, заставляет снова тонуть в радужках его глаз и добавляет, смакуя на языке: - Шунтаро.       - Ты когда-нибудь заткнёшься? - почти шипят ему в ответ, парой движений избавляя от давления пряжки ремня и молнии.       - Не делай вид, что тебе не нравится.       - Разве врать - не по твоей части?       Не тому, чьи руки опускаются по прессу Нираги к кромке его белья, говорить, что ему что-то не по душе. Не тому, кто трепещет и льнёт грудью к груди, когда по его позвоночнику спускаются ладонью вниз и хватают за задницу. Не тому, кто сжимает в руке затвердевший от его же блядской ухмылки член и пачкает фаланги пальцев в предэякуляте.       Свободная рука Сугуру ложится на высветленные волосы, сжимая их ближе к концам и оттягивая. Новая зависимость найдена: смотреть, как Чишия запрокидывает голову и горячо выдыхает в потолок - немыслимо. А следы, багровеющие по обе стороны от кадыка и опускающиеся шлейфом до самых ключиц, вынуждают закончить пейзаж и доставить новых.       Очередной удар по заднице запускает новую волну тока, высвобождая новую тональность вымученной услады для ушей. В голове рисуются ярко-красные картины, главным героем предстаёт один единственный, невыносимый в своей непревзойдённости, которому хочется напомнить, что его, вообще-то, ненавидят.       - Хочешь узнать, - выдыхает брюнет, мажа губами по выступающей мышце шеи, - на что способна моя ненависть?       - Да! - неожиданно громко восклицает Шунтаро, сжимая чужой член у основания. - Да, пожалуйста...       - Тебе же так интересно, что я чувствую на самом деле.       Нираги везде. Его руки, его губы, его голос - они оставляют метки гораздо глубже эпидермиса, не подчиняются никаким законам, кроме одного. Закон блядского тяготения. И всё же гравитация напоминает о себе, когда Чишию вновь опрокидывают на спину, бесцеремонно стягивая остатки одежды и будто срывая чеку гранаты.       - Нежным не буду, уж прости.       Чишия ухмыляется, вновь распознав ложь. Его нога оказывается закинутой на мощное плечо, заставляя приподнять бёдра. По руке, покоившейся по сторону от головы, от локтя к ладони ползёт контрастно мягкое и будто бы успокаивающее прикосновение, в кульминации которого пальцы сплетаются в замок. Нираги эпатажно высовывает язык, смачивая пальцы свободной руки слюной так, что те путаются в жидкой паутине. Шунтаро такой вид дурманит, давит на лёгкие и понуждает выдохнуть шумно, дабы не опьянеть слишком рано.       - Надо же так сексуально ненавидеть.       - Надо же так сексуально бесить меня, - усмехается парень, наклоняясь и завязывая зрительный контакт потуже, как удавку на шее. - Смотри на меня. Только на меня.       Не успев вдохнуть снова, Чишия ощущает пронизывающую заполненность, реагируя новой волной дрожи по телу на резко вставленные в него два пальца. Стонет неприкрыто, нечленораздельно и нарочито развязно, но взгляда не отводит. Млеет под прожигающим взглядом, сжигающим его дотла, но впечатлённым. Сугуру следит за своей жертвой, крепче сжимая её руку в своей и наблюдая за реакцией. Подмечая, как грудь начинает учащённо вздыматься, а влажные губы напротив приоткрываются, манят. Блондин первый начинает двигаться навстречу. Непослушание злит, но, сука, заводит. Наказание следует незамедлительно, грубыми и тактичными толчками ломая остатки хрупкого рассудка, разливая по венам горящий бензин. Стоны всё ближе к грани крика, ходят по лезвию ножа, и Нираги хочется вспороть себе вены его остриём.       Покоившаяся на полу нога Чишии обвивает талию, давит и заставляя придвинуться ближе, а затуманенный похотью взгляд поглощает, как чёрная дыра.       - Так не терпится быть трахнутым, Чишия? - насмехается парень, добавляя третий палец.       Тело под ним прогибается в пояснице, а в очах демоны пляшут. Граната наконец взрывается. Пальцы вдруг исчезают, обе руки стискивают бёдра до боли, притягивая к себе ещё ближе. Язык с вкраплением металла скользит от пупка до яремной впадины, и будто сквозь туман Чишия вновь чувствует на языке раскалённую магму, прикусывая чужие губы, когда чужой член упирается в его промежность. Шершавая ладонь занимает своё законное место на его шее, тогда как собственные руки скрещиваются за мускулистой спиной. Ритм сердца становится критично нестабильным, и различить, где чей пульс, становится невозможно. Становится слишком жарко, слишком много, слишком беспорядочно и оттого слишком хорошо.       В мгновение, когда Нираги оказывается так близко, как только возможно, тело подхватывает новый импульс тока. Ощущать его в себе - смертельно. Это ощущается везде: в сокращении мышц, в костях, под рёбрами, на щеках жаром. Чишию ломает пополам, лопатки царапаются о шершавую поверхность пола, и в воздухе зависает особенно громкий, до греховного блаженный стон. К симфонии подключаются звуки шлепков кожи о кожу, хриплое дыхание над ухом, переходящее в рык, и отголоски падающего в бездну сердцебиения.       - Нираги, - выжигает клеймо в груди глубокий баритон, когда головка члена внутри находит кнопку самоуничтожения. - Не останавливайся.       И Шунтаро, блять, нравится распадаться под ним, вбирать в себя каждый сантиметр, инертно грубым толчкам двигаться и от них же сгорать. Ощущать собственное тело будто бы и не своим вовсе, ватным от переизбытка прикосновений, захлёбываясь коктейлем боли и наслаждения. Срывать голос окончательно, когда острые зубы смыкаются на плече, сменяясь прокладывающим дорожку в ад языком.       - Прекрасно, - нашептывает будто сам Дьявол. - Ты прекрасен, Чишия.       Сугуру поднимает зад парня выше, теперь втрахиваясь в него под другим углом, и оглаживает внутреннюю сторону бедра. И тут же сжимает, впиваясь в смуглую кожу ногтями, грезя остаться под ней. Слиться с чёртовым блондином навечно, будто по отдельности их никогда не существовало.       Руки Нираги ложатся правильно везде, где бы ни оказались: на груди, в волосах, на выпирающей тазовой косточке, на запястье. Мнится, Чишия позволяет ломать себя и лепить заново, мешаясь с его атомами. Сугуру упивается им, позволяет себе замедлить темп своих движений, чтобы насытиться каждой капелькой пота, каждым стоном и каждой царапиной, что оставляет блондин на его спине. Почувствовать, каков он - раскалённый метал.       - Нираги, - доносится до ушей режуще-хриплое, пронизывающее и заставляющее пожалеть, что позволил ему дышать, - я скоро...       - Я тоже, если продолжишь говорить.       - Но тебе нравится. Нравится делать это со мной.       Серьезно, голос Шунтаро стоит запретить как оружие массового поражения.       Самодовольная ухмылка растворяется в новом поцелуе, отличительно пылком и собственническом, нуждающемся. Чишия стонет в поцелуй, и Нираги фактически ощущает, как они заполняют его, подобно ядовитой ртути, перекрывая кислород. Рассудок исчезает бесследно, когда штангу в языке захватывают мягкие губы, посасывая и обводя языком. Движения бёдер вновь приобретают былую интенсивность и безжалостность, толкая обоих к краю пропасти и заставляя до крови терзать губы друг друга в момент пика.       Внутри Шунтаро разливается обжигающая, вязкая лава, и руки тянут горячее тело к себе ещё ближе, как крайнюю необходимость. Пламя внутри и не думает гаснуть, пылая на углях, что когда-то назывались разумом. Руки Нираги на его талии - точно морфий, а мокрые поцелуи на ключицах - дофамин. Лёгкие внутри покрытой засосами груди тлеют остатками горячего воздуха.       Он почти умирает, когда брюнет собирает сперму с его живота пальцами, слизывает её вновь демонстративно и топит в поцелуе медленном, тягучем и безумном.       Такая, видимо, на вкус его ненависть.