Соблюдая традиции

      — Я не поеду с ним! — Ханджи перевела поражённый взгляд на сидящего в кресле Аккермана, который тоже выражал явное недовольство происходящим. Но, судя по всему, уже смирился с приказом начальника.       — У тебя просто нет других вариантов, Ханджи, — Эрвин развёл руками, а потом опустил глаза в лежащие на столе документы. — Ты ведь знаешь, что Майк сломал ногу, а Моблиту я поручил заняться благотворительным разносом выпечки в сиротские дома. Многие на выходные поехали к семьям. Так что…       — И ты согласился?! — гневно бросила она Риваю.       — Как будто у меня был выбор, — со смешком ответил тот. — Просто поставили перед фактом.       Ханджи не могла поверить своим ушам. Когда её вызвали в кабинет Смита, она ожидала услышать про внезапно возникшие отчёты, задания и просьбы к концу года… что угодно, кроме этого!       — Ты хоть знаешь, куда ехать? — не в силах сдержать эмоций, спросила она у Ривая. — Туда — шесть часов. И обратно столько же.       — Наш капитан отлично знает местность, — примирительно улыбнулся Эрвин. Непонятно почему, но его словно забавляла перспектива их поездки. — И уверен, с такой важной миссией, как транспортировка новогодней ёлки в корпус, вы справитесь на отлично.       Ханджи ещё несколько секунд стояла в ступоре, но потом поняла, что ситуация безвыходная. Выставлять себя плохо перед Смитом не имело смысла: приказ есть приказ. Как бы сильно она ни была против.       — Завтра в восемь утра, — Ханджи выпустила укоризненный выдох и развернулась на месте. — Только не забудь попросить конюха запрячь повозку, Аккерман. Этим всегда занимался Майк.       Она вышла из кабинета, достаточно громко хлопнув дверью, и с десяток секунд в помещении царила тишина.       — Расстроилась, — заключил Смит, изогнув губы в снисходительной усмешке.       — Ещё бы, — глухо ответил Ривай, глядя в окно, за которым хлопьями валил снег. — Ты же знаешь, как она повёрнута на этой херне.       Уже много лет подряд Ханджи считала поиск идеальной новогодней ёлки своей личной обязанностью. Тех, что продавали в городе, она не признавала: дорогие, да и хорошие разбирают в первые же часы. Поэтому запрячь повозку и самостоятельно отправиться на поиски представлялось наилучшим решением. Брать в напарники на эту ежегодную «экспедицию» Зоэ предпочитала именно Майка Закариуса. Собеседником он был хорошим и с чувством юмора, слушал бесконечный трёп своей попутчицы без всякого раздражения, а кроме того обладал значительной физической силой, так что срубить топором дерево не составляло ему никакого труда. Но в этот год всего за неделю до празднования Майк умудрился неудачно поскользнуться на лестнице, и традиционная поездка пошла под откос. Как результат, весь следующий день Ханджи придётся провести в компании худшего человека в корпусе.       Пыхтя и проклиная всё на свете, она ступала по коридорам. Едва завернув в жилое крыло, очень вовремя увидела Нанабу, выходящую из их с Майком комнаты.       — Ты слышала, что Эрвин предложил?! — возмущённо воскликнула Ханджи. — Уму непостижимо!       — Святые! — Нанаба резко обернулась, понижая голос до шипения, и закрыла за собой дверь. — Майк только уснул! Потише!       — Эрвин навязал мне в попутчики Аккермана. Не кого-нибудь… а именно его!       — А чего ты удивляешься? — Нанаба схватила Ханджи за локоть и потащила подальше от комнаты. — Сейчас в корпусе из командующих почти никого, а Ривай постоянно тут торчит.       — Ты же знаешь, что для меня значит эта поездка. Я жду её каждую зиму! И такой сюрприз под конец года… какое уж тут хорошее настроение…       — Ты что, до сих пор злишься на него?       Речь шла о случае примерно двухнедельной давности. В преддверии праздников Ханджи посетил небывалый прилив энтузиазма, и весь его она решила потратить на то, чтобы наконец разобрать шкафы в научном кабинете — полки уже ломились под грузом документации. В этом эпохальном событии принимала участие вся её команда. Они без устали сортировали и перекладывали тысячи записей, которые их начальница сделала за годы службы, многие из которых Ханджи оставила ещё в молодости, когда только начинала изучать феномен титанов. Прочие скопились за время бесплодных экспериментов и наблюдений. И все без исключения являлись для неё приятной памятью о прошлом.       Пока уборка шла полным ходом, часть бумаг за неимением места в кабинете перенесли на подоконник в коридоре. И в течение нескольких дней Ханджи выслушивала стабильные претензии Ривая о том, что рабочим документам нельзя находиться в общедоступных частях корпуса. Мимо то и дело носились разведчики, стопки рассыпались, бумаги падали на пол — некоторые солдаты даже читали их, если натыкались по пути. Для Аккермана такое пренебрежение к работе казалось недопустимым, и с каждым днём его угрозы становились всё выразительнее. Естественно, Ханджи их не слушала. Она с головой ушла в ностальгию, погрузившись в заметки, найденные в глубинах шкафов.       И каким же удивлением было на пятый день уборки обнаружить, что бумаг, оставленных на подоконнике, больше нет.       Сначала грешили на кого-то из исследовательского отряда, потом на рядовых солдат. Но когда Моблит напомнил, что сутками ранее капитан очень правдоподобно обещал им сжечь «к чертям собачьим все эти бумажки, если их не уберут», всё тут же прояснилось.       Ханджи не расстроилась. Она была уверена, что Ривай не мог этого сделать. Во-первых, её старые документы — только её забота и ничья больше. Во-вторых, даже этот чистоплюй не такой изверг. Но когда зашла к нему с соответствующим вопросом…       — А ты плохо слушала меня, идиотка? — грубо спросил Аккерман, подперев плечом дверной косяк. — Или думаешь, что угрозы твоему бесконечному свинству — пустой звук?       — Не шути так со мной, коротышка, — неверяще усмехнулась Ханджи. — Ты не мог их уничтожить. Ты же понимаешь, что после этого я тебя со свету сживу?       — Попробуй. Посмотрим, как получится.       — Не упрямься, отдай документы. — Ханджи хотела было шагнуть к нему в комнату, но Ривай преградил путь, уперев ладонь в дверной косяк. — И мы расстанемся по-хорошему.       — По-хорошему мы будем только тогда, когда ты начнёшь понимать человеческую речь, Зоэ, — чеканил Ривай, выделяя каждое слово. — А со своими документами можешь попрощаться в этом году. У тебя их больше нет.       И он захлопнул дверь у неё перед носом, даже не дав ответить. С десяток секунд Ханджи стояла в ступоре. Она не могла поверить, что этот человек и правда настолько ужасен. Настолько жесток, что хладнокровно сжег её старые тетради, заметки и записи… Да, в них уже не было никакой практической пользы, но это ведь память о прошлом! И хотя Ханджи понимала, что ей стоит злиться, кричать и топать ногами, на деле ей хотелось только плакать. Год выдался тяжёлым, а декабрь оказался и того тяжелее.       И вот спустя две недели её отправляют в долгожданную поездку за ёлкой именно с этим человеком. Когда единственное, чего ей хотелось, — утопить Аккермана в каком-нибудь пруду.       — Знаешь, что я тебе скажу? — сказала Нанаба, видя, как опечалилось её лицо. — Воспринимай это как обычное задание. Ты бы ведь не стала сокрушаться, если бы вас вдвоём послали зачищать местность от титанов, верно?       — Да знаю я, — с досадой отмахнулась Ханджи. — Просто пока не могу сдержать чувств… Даже представлять завтрашний день не хочу. — Глубоко вздохнув, она попыталась взять себя в руки и сменила тему: — Кстати, как там Майк?       — Да всю ночь не спал и мне не давал, — Нанаба положила ладонь на лоб. — Он всегда много ворочается и стонет, когда у него что-то болит, а эта проклятая нога… И как его так угораздило перед праздником?       — Твоему мужчине стоило поменьше кривляться на скользкой лестнице, — фыркнула Ханджи, а потом, кивнув себе за спину, добавила: — Пойдём лучше ко мне в комнату, выпьем чаю. Там и поговорим.       Уже сидя за своим рабочим столом, слушая закипание чайника и бормотание Нанабы, Зоэ вдруг поняла, как сильно утомилась за последнее время. Год действительно выдался непростым — с того момента, как титаны обрушили стену Мария, такими были все. И хотя люди почти привыкли к близкому соседству с теми, кто раньше жил по другую сторону Розы, проблемы с недостатком рабочих мест и жилья едва ли решились. Для разведчиков ситуация стала только сложнее: в корпус вступало много новобранцев, высшее командование требовало от Эрвина результатов, — и были миссии, были экспедиции и эксперименты, но по итогу… ничего. Лишь разочарованные взгляды горожан, да ощущение пустоты после каждого возвращения. И потери, потери, потери.       Именно поэтому Ханджи так хотелось… праздника. Устроить ужин в худо-бедно украшенной столовой, почувствовать радость от предвкушения секунды, в которую этот чёртов год сменится следующим, а в душе загорится надежда. И хотя предстоящая поездка в компании Аккермана не отменяла ни этого предвкушения, ни самого празднования, всё же представлялась ей тёмным пятном на белом полотне.       — Что подаришь Моблиту? — спросила Нанаба, разливая чай. — Или вы как всегда?       — Ага… — протянула Ханджи, наблюдая за танцем чаинок в кружке. — Купили друг другу сладости. А ты что подаришь Майку?       — Знала бы я ещё, — фыркнула Нанаба, отставляя чайник в сторону. — Этот засранец начинает мне намекать примерно за два месяца, и каждый раз я должна отгадывать, чего ему хочется. «Твоя грудь всегда греет душу, дорогая, а что согреет мою?» — пародируя, она состроила такое уморительное выражение, что Ханджи чуть не поперхнулась глотком. — Его слова, буквально два дня назад! И ещё похабно так улыбался…       — Может, купишь ему огромный бюстгальтер? — хохотнув, выдавила Зоэ. — Будет знать, как загадками говорить.       — Он у меня ещё дождётся… — поднося чашку ко рту, Нанаба зловеще улыбнулась. — И правда куплю. С меховой подкладкой.       Посмеиваясь, они продолжили пить чай. Комната наполнялась теплом, окно совсем заледенело, превратившись в сплошной снежный узор. Где-то там во дворе сияло солнце, город предвкушал выходные дни, а люди бродили по зимней ярмарке, покупая подарки и продукты к новогоднему столу. Ханджи вдруг решила, что никакой Аккерман не сможет испортить ей праздничного настроения. И если ради поездки за ёлкой нужно будет перетерпеть его дурной характер, то она потерпит.       В конце концов, это не самое плохое, что ей придётся оставить в уходящем году. А грядущий… обязательно принесёт им что-то хорошее.

***

      Следующим утром, направляясь к конюшне через заснеженный двор, Ханджи мысленно готовилась к сложному дню. Она была искренне убеждена, что Ривай непременно выкинет какой-нибудь неприятный сюрприз. Сильно опоздает или вообще не придёт, заявив, что заметил в коридоре паука и нужно срочно его отыскать. Или затеет генеральную уборку, уже вторую за этот месяц… От такого человека можно было ожидать чего угодно.       Однако, едва завернув за угол здания, она поняла, что ошиблась. В большой зимней куртке, повязав на шею громоздкий шарф и нахлобучив поверх шапки капюшон, Ривай уже стоял у запряжённой повозки. Таким утеплившимся Ханджи его никогда не видела. Впрочем, стоило подойти ближе, стало понятно, что сюрпризы всё-таки имеются.       — И что это? — она указала на упряжь, в которой стояла не одна лошадь, а сразу две. Ворон в нетерпении взбивал копытом снег, а Звезда, её любимая кобыла, стояла рядом, пуская из ноздрей пар.       — Лошади, — сказал Ривай так просто, что ей стало неловко. — Зрение совсем отказало, очкастая?       — Я вижу, что это лошади. — Ханджи закинула в повозку свой рюкзак, полный всякой всячины: запасные носки, шарф и немного еды, на всякий случай. — С какой стати мы едем сразу с двумя?       — А с такой, что твоя кобыла иногда тащится так, словно на прогулку выехала. Или хочешь, чтобы мы окоченели по дороге?       — Звезда и выезжает на прогулку, а не на задание. Всю зиму в стойле стоит. И я не собираюсь гнать её во весь опор, чтобы тебя порадовать! — помолчав, она вдруг сощурилась. — Или ты просто боишься холода, коротышка? Поэтому шарф до носа натянул?       Ривай взглянул на неё, и Ханджи только теперь заметила, что в утреннем свете его глаза казались почти прозрачными.       — Конюх сказал, что обычно ты выезжаешь со своей лошадью, — игнорируя её вопрос, пояснил он. — Но я не имею желания ещё час слушать твои вопли, поэтому запряг сразу обоих. Ворон будет подгонять твою ленивую кобылу, а Звезда наконец выедет из конюшни. Проблемы?       Ханджи поджала губы. Она понимала, что Ривай мог бы сразу запрячь своего Ворона без её разрешения, но почему-то не сделал этого. Впрочем, какая разница? Надо ехать, а то они не сдвинутся с места и до обеда.       — Так уж и быть. — Ханджи уселась на козлы. Перед ней теперь виднелись два лошадиных задка: иссиня-чёрный и каштановый в яблоках. — Надеюсь, твой здоровяк не тронет мою малышку. Иначе поплатитесь вы оба.       — Угрозы мне не твоя сильная сторона, очкастая. — Ривай забрался рядом и взял в руки вожжи. — Можешь даже не начинать.       Они выехали из ворот корпуса. Улицы Стохеса встретили их относительной малолюдностью, не считая сонных булочников и продавцов, только собирающихся накрывать свои прилавки. Колёса телеги скрипели на ходу, иногда завывал ветер, но к обеду должно было распогодиться, на что Ханджи очень надеялась.       — Вот скажи честно, коротышка, — не выдержала она. — Почему ты поехал? Эрвин не стал бы тебя заставлять, если бы ты наотрез отказался.       — Я привык исполнять приказы, — ответил Ривай, поддавая поводьями, и копыта звонче зазвучали по брусчатке.       — Да я бы просто взяла с собой какого-нибудь крепкого новобранца. — Ханджи выдохнула, и из её рта показалось облачко пара. — Кто угодно лучше, чем ты.       — И деревенские нашли бы два обледеневших трупа в сугробе?       — Ну уж дерево из леса я смогла бы вывезти!       — Да, а потом бы повторилась история, когда ты чуть не провалилась в прорубь. Или потерялась в чаще, пока искала свою ёлку, — резко заметил Ривай, не отрывая взгляда от дороги. — Я уже слышал ваши с Закариусом рассказы, так что можешь не спорить. Иногда ты бестолковая и бездумная. Это даже не обсуждается.       Дальше ехали сохраняя молчание. Ханджи радовалась, что Ривай не болтает: так было меньше шансов испортить себе настроение. Вместо этого она принялась размышлять о работе. О том, что предстояло сделать к весне, когда вновь начнутся экспедиции… у корпуса было ещё много забот, а дела никогда не заканчивались. Оставалось надеяться, что служебный запал к наступлению тепла не иссякнет.       К обеду они добрались до городских ворот и перекусили в забегаловке, а когда выехали из Стохеса, уже вовсю сияло солнце. На территории Розы было по-настоящему красиво: снежное полотно покрывало прежде зелёные поля, серость и неприветливость раннего утра отошли на второй план. В такие моменты Ханджи даже дышать становилось легче, а мороз, щиплющий щёки, переставал волновать от слова совсем. Будь рядом кто-то другой, она обязательно бы начала делиться своими впечатлениями, расписывая в красках всё, что попадалось на пути: каждое покрытое снегом дерево, каждую взлетевшую в небо птичку, каждую дымящуюся печную трубу, говорящую о том, что внутри живут люди, которым сейчас тепло... Но так как рядом сидел только Аккерман, решила придержать язык. Вряд ли он её поймёт.       Когда просёлочная дорога сменилась деревней, Ханджи оглянулась. Они с Майком никогда тут не ездили, предпочитая обходить населённые пункты стороной. Может, Ривай просто не знал правильного пути? Она не успела задать вопрос, когда увидела на сельском перекрёстке живую ёлку, которую украшала кучка тепло одетых ребятишек. Кто-то приносил поделки из дерева, кто-то игрушки из соломы, другие просто крутились рядом или играли в снежки. В общем, во дворе царило настоящее деревенское веселье.       — Какая прелесть! — охнула Ханджи.       — Умно, — сказал Аккерман, когда повозка достаточно приблизилась к перекрёстку. — Они не срубают ель, а наряжают одну и ту же каждый год.       — Ну, к сожалению, мы так же сделать не можем, — расслышав лёгкий укор в его словах, ответила она. — В Стохесе деревья растут только в парках, но кто туда будет ходить наряжать?       — Не понимаю этой традиции. — Ривай осторожно объехал толпу. Ребятишки начали что-то кричать им вслед, и Ханджи весело помахала им. — Любят люди на праздники трупы дарить. Цветы, например. Ещё и считают это красивым.       — Ну и мрачный же ты тип, — пробормотала Зоэ. — От того, что тебе не нравится всё на свете, мир хуже не становится.       — А по-моему, такова реальность, очкастая. Которую тебе неприятно признавать.       Деревню они миновали быстро, сразу выехав к дороге, ведущей к лесу. Телеге предстояла ещё пара часов пути, ведь поляна, где росли молодые и невысокие ели, была куда дальше. Ханджи почувствовала, что проголодалась. Потянувшись за рюкзаком, она достала из внутреннего кармана бутерброд с сыром, а потом вспомнила, как нечто подобное собирала раньше и Майку. А что любит Аккерман, интересно? Или питается одним только чаем?       — Вот скажи мне, — шурша пергаментом, спросила она. — Что тебе вообще нравится?       — Странный вопрос, — хмыкнул он.       — Почему же, нормальный, — Зоэ пожала плечами, а потом откусила от бутерброда. — Сколько я на тебя смотрю… так и не поняла, что ты вообще любишь. Кроме уборки, чая и… претензий к другим, — жуя, невнятно проговорила она. — Докажи, что ты обычный человек, а не… исчадие ада.       — Может, мне нравится, что ты считаешь меня исчадием? — В его словах послышалась ирония.       — Не ёрничай, — Ханджи нахмурилась. — Ты мне ещё должен за тот раз, так что будь добр. А я попытаюсь поверить тебе на слово.       Какое-то время Аккерман молчал, глядя на дорогу, и Ханджи уже успела подумать, что он так ничего и не скажет, но…       — Я люблю тепло, — неожиданно признался он. — Поэтому, как ты выразилась, и «вырядился» сегодня. Не выношу мороз.       — Да ладно? — Ханджи удивлённо моргнула. — Никогда бы не подумала! Потому и хлещешь зимой чай как не в себя?       — Угадала.       — Ого-о! — она от души рассмеялась. — Вот это новости, Аккерман! Уж не думала, что ты у нас любитель лета. Выглядишь как типичный представитель «ненавижу эту жару».       — Жару я тоже ненавижу, — сморщился Ривай. — Кто вообще любит крайности? Лучше когда просто хорошая погода. Тёплая.       — Ну ты меня и удивил, — Ханджи покачала головой, доев бутерброд и отряхивая шарф от крошек. — Так уж и быть, верю. Тогда вопрос на засыпку как любителю тепла: что может греть грудь? — она улыбнулась, вспоминая загадку Майка. — Представь, что вопрос задал мужчина.       — Мужчина… — Ривай свёл брови, поддавая поводьями. — Он любит алкоголь?       — Любит, но не фанатично.       — Свитер?       — У него их куча.       — Тогда разогревающая мазь. Других вариантов я не нахожу.       Погода стояла спокойная и солнечная, изредка падал сияющий мелкий снежок. Ханджи стало куда веселее: при мысли, что невозмутимый и угрюмый Аккерман — самый настоящий мерзляк, её пробирал смех. Интересно, он укутывается в пижаму на ночь или надевает что-то сверху? Наверняка обожает тёплые носки. И в душевой проводит битый час, включив кипяток. Все эти бытовые мелочи забавляли её, заставляя придумывать нескончаемые шутки и издёвки, которыми можно было бы закидать его в будущем. А через час они наконец приехали к поляне с молодыми елями. Повозка встала у дороги, Ханджи соскочила на землю и потянулась, разминая ноги. Аккерман проверил колёса и вытащил из сумки топор. Вооружённый им, а не привычными лезвиями УПМ, он выглядел угрожающе и уморительно одновременно.       — Не зарубишь меня тут где-нибудь, коротышка? — фыркнула Ханджи, ступая по заснеженной тропинке в сторону леса. — А то очевидцы будут говорить, что меня прикончил какой-то особо недовольный мальчуган.       — Будешь нести бред, я подумаю. — Изо рта Ривая вырвалось белёсое облачко пара. Он огляделся. — Ну где тут твои ёлки? Давай побыстрее расправимся и назад.       Ханджи хмыкнула, вспомнив, что ни в один из предыдущих походов они не справлялись с этой задачей быстро. Она повсюду таскала за собой молчаливого и спокойного Майка, выискивая нужное дерево, которое оказалось бы подходящим и по высоте, и по пышности, и по внешней красоте. Закариус никогда не жаловался, будучи человеком, способным вынести любые тяготы. А вот когда иссякнет терпение Ривая — другой вопрос, и испытывать его на прочность Ханджи не собиралась. Во всяком случае, не сегодня.       Некоторое время они брели между стволами, углубляясь в лес. Пахло холодом и смолой, солнце искрило на белоснежном полотне. Ханджи наслаждалась каждой проведённой на природе минутой. Поляну нашли довольно быстро: то самое местечко с молодыми елями, многие из которых уже были срублены кем-то в прошлые года. Ривай смахнул снежную шапку с одного из пеньков и уселся сверху.       — Не затягивай.       Ханджи принялась бродить мимо деревьев, выискивая то, которое приглянется ей более остальных. Раздвигая ветви и заглядывая внутрь, примеряя стволы по высоте и толщине. Помимо эстетических предпочтений опираться следовало на размеры телеги, а иначе ель до корпуса они даже не довезут. Спустя двадцать минут поисков, истоптав вдоль и поперёк почти всю поляну, Зоэ вдруг поняла, что Ривай ещё ни разу не пожаловался. Она решила проверить его, выглянув из-за очередной ёлки, и увидела живописную картину: сняв шапку и капюшон, подставив лицо падающему снегу, Аккерман сидел на прежнем месте — на пне. Взмокшая чёлка прилипла ко лбу, щёки и нос розовели, ресницы мелко подрагивали на опущенных веках.       — Эй, ты там не уснул? — с усмешкой спросила Ханджи. Услышав её, Аккерман тут же открыл глаза, надел шапку обратно, а лицо его снова приобрело выражение отчуждённости.       — Нет. Выбрала?       — Ага, — она похлопала рукой по стволу соседнего дерева. — Вот эту возьмём.       Ривай поднялся с места, подхватив топор, подошёл ближе, скрипя ботинками по снегу. Встал рядом и окинул ель долгим взглядом от низа до самой верхушки.       — Красивая, — единственное, что сказал он. Ханджи не поняла, почему так сильно удивилась, почему её окатило жаром. Может, потому что никогда не слышала от Ривая подобных слов? Никогда не думала, что он мог считать что-то… красивым?       — Да… — смущённо улыбнулась она. — Мне тоже нравится.       — Даже жаль рубить. — Ривай подошёл ближе, оглядел ствол, прикидывая силу удара и в какую сторону валить, чтобы не задеть соседние ели. — Надо посадить такую во дворе разведки. Глядишь, через десяток лет те, кто будет после нас, начнут украшать её, а не уничтожать живое. — Он перехватил топор поудобнее. — Возможно… тогда в этом мире что-то изменится.       Ханджи сделала шаг назад, и вскоре полный умиротворения лес наполнили звуки ударов, перерубающих ствол молодого деревца. Затем громкий скрип — и оно рухнуло на устланную снегом землю, всколыхнув падением белое полотно, будто укрывшись в саван. А через полчаса, когда ёлку скрутили верёвкой, крепко прижав ветви к стволу, и принесли к телеге, оказалось, что лошади уже нашли друг с другом общий язык: не фырча и не возмущаясь, они нежно бодались мордами, пока хозяева занимались делами.       — Бесстыдники, — хмыкнула Ханджи, достав каждому по небольшому яблочку. — Ривай, да у них служебный роман.       Аккерман загрузил ёлку в телегу, принявшись привязывать её к бортикам, чтобы та не съехала по пути, и покачал головой.       — Плохая идея.       — Да смотри какие они хорошенькие! — Ханджи лучисто улыбнулась, поглаживая питомцев по мордам. — Не хочу им ничего запрещать.       — Поэтому твоя кобыла такая ленивая, — фыркнул Ривай, отряхивая ладони от снега. — Избаловала ты её, очкастая.       Ханджи фыркнула и вновь испытала странное чувство, которое никак не могла контролировать. Оно боролось и пиналось с гнездившейся в груди обидой, заполняя ощущением от редкого момента: понимания такого человека, как Ривай Аккерман. Как можно думать, что он, не жалея ни людей, ни титанов, мог сочувствовать простым вещам? Деревьям в лесу, которым угрожало остриё топора, или едва распустившимся цветам? Считать что-то… красивым? Как она могла представить, что Ривай может испытывать подобное? Быть попросту… человечным?       Продолжая гладить лошадей по носу, Ханджи осознала, что щёки её горят не только от мороза. К счастью, при такой погоде это легко удавалось скрыть.

***

      Они возвратились в Стохес, когда уже совсем стемнело, решив не останавливаться, чтобы поспеть в корпус к ужину, но на улице оказалось так много народу, что повозка ехала с трудом.       — Да куда они все тащатся, — ворчал Ривай, прогоняя всех с пути. Толпа была плотной и несговорчивой. — Мёдом им всем тут, что ли, намазано?       — Как и всегда, — протянула Ханджи, откинувшись на спинку сидения и оглядываясь по сторонам. — Заранее подарки не покупают, а теперь бегают по ярмарке, ищут. Ты-то покупал кому, Аккерман?       — Мне некому, — сказал он, внимательно следя за дорогой.       — Как так? Даже своему отряду?       — Хрень вроде сувениров и открыток мне не нравится, — недовольно пояснил Ривай, явно не желая развивать тему. — Надо хорошо знать человека. И знать, что дарить.       — А мы вот с Моблитом друг другу конфеты дарим, — на выдохе продолжила Ханджи. — Чтобы не выдумывать ничего каждый год. И никто не против такой «хрени», всех всё устраивает.       — В этом и смысл, очк… Стоять! — рявкнул он, когда под копыта лошадям чуть не попался какой-то мальчуган. Резко остановив повозку, Аккерман выругался. — Ненавижу толчею! Никогда головой не думают, бросаются напроло!       — Давай просто переждём, — с улыбкой сказала Ханджи. В отличие от Ривая ей эта суматоха нравилась. Жители Стохеса покупали продукты и всякую мелочёвку к столу, толкались около ярмарочных палаток, торгуясь с продавцами и пытаясь найти цену выгоднее. Всё как и всегда перед праздниками. Ничего не меняется с течением лет.       Вдруг на глаза ей попалась какая-то палатка, и Ханджи некоторое время задумчиво смотрела на неё… а потом встала и резво соскочила с повозки.       — Я сейчас вернусь!       Аккерман лишь раздражённо натянул поводья, тормозя лошадей. Оставить бы эту бестолковую одну на дороге, но что сказать Смиту по возвращении? Что потерял очкастое недоразумение по пути? К счастью, Ханджи вернулась до того, как Аккерман потерял терпение, и с довольным видом взобралась на козлы.       — Тебе чего в голову взбрело? — сморщился Ривай, хлестнув поводьями, и лошади стали медленно пробираться через толпу. Он разглядел в руках у Ханджи несколько завёрнутых в пергамент кульков. — Сама ничего не купила, а говоришь что-то про других?       — А кто сказал, что я отличаюсь от остальных людей? — иронично ответила она, усердно запихивая кульки в пузатый рюкзак. Улыбнулась, словно желая сказать что-то ещё… но решила промолчать.

***

      В последний день уходящего года корпус вновь наполнился суетой. Поварихи готовили праздничный ужин, солдаты украшали столовую, а все разъехавшиеся вернулись обратно на службу. Стоя напротив украшенной ёлки, расположенной в главном зале, Ханджи разглядывала незнакомые ей игрушки. Какие-то из них хранились на чердаке разведки ещё с прошлых лет, какие-то принесли из дома солдаты — кто-то даже купил новые. Зоэ тоже внесла свой вклад: повесила небольшую деревянную фигурку лошади, что приобрела неделю назад на ярмарке. Выкрашенная в красный цвет, та горела теперь ярким пятном.       — Любуешься своей добычей?       Ханджи вздрогнула и обернулась, увидев, как в зал входит Эрвин, заложив обе руки за спину. Он надел свой парадный китель и выглядел просто замечательно, как и полагается командору корпуса.       — В этом году праздничная экспедиция превзошла все мои ожидания, госпожа Зоэ, — Смит встал рядом и окинул ель одобрительным взглядом. — Можете принимать похвалу.       — Благодарю, командор, — хмыкнула Ханджи, приложив кулак к груди. — Готова служить своему корпусу.       — Мне стоит попросить письменный отчёт о вылазке? — Его глаза стали серьёзными. — Судя по всему, без происшествий не обошлось.       — Только после новогоднего ужина, — Зоэ состроила мину. — Правда, не обещаю, что после пары пинт пива мой доклад вообще будет читаем.       Выдержав паузу, они тепло рассмеялись, сбрасывая с себя маски официоза. Эрвин похлопал Ханджи по плечу.       — И правда очень красивая ель. Мне кажется, ты нашла лучшую в наших лесах. С нашим капитаном не возникло проблем?       — Нет, всё хорошо, — смущённо улыбнулась Зоэ. — Он даже подал мне одну идею. Думаю воплотить её, когда придёт весна.       — Правда? — Эрвин явно удивился. — Что ж, я рад, что ваша поездка принесла пользу. Кстати… — он вывел вторую руку из-за спины. — Поддержу традицию, так сказать.       Ханджи с изумлением уставилась на белый стеклянный шарик на верёвочке. Он выглядел таким хрупким и невесомым, что ей было трудно поверить в его существование.       — Какая красота, Эрвин! — охнула она, рассматривая игрушку со всех сторон. — Он же наверняка дорогой! Из какого это материала? Такой тонкий…       — Один из моих старых приятелей увлекается выдуванием из стекла, вот я его и попросил сделать что-то этакое. Как видишь… — Эрвин осторожно повесил шарик на одну из ветвей, с самой удачной стороны. — Всё получилось. Думаю, теперь у кого-то откроется выгодный бизнес.       — Это просто невероятно… — Ханджи до сих пор не смогла сдержать восторга. И вместе с тем… ощутила и какую-то странную боль в сердце. Словно этот момент — последний, а следующий год может принести им как счастье, так и разрушение. Счастливый финал или трагичный конец. Ей захотелось плакать от двойственности этих чувств, от их ужаса и красоты. А минута, проведённая с Эрвином напротив новогодней елки, стала ещё ценнее.       — Я рад, что тебе нравится, — улыбнулся Смит. Ещё раз скользнув взглядом по дереву, вздохнул. — Люблю праздники. Единственный день в году, когда я могу запретить себе работать официально.       — Как будто не можешь запретить себе этого в другой день, — фыркнула Ханджи, тайком вытирая слёзы в уголках глаз. — Ты просто хронический трудоголик… вот и всё.       — И то верно, — усмехнулся Эрвин. Вновь похлопав Ханджи по спине, он развернулся и пошёл на выход из общего зала. — Надеюсь увидеться вечером на праздничном ужине. А ещё обнаружить в качестве подарка ту бутылку вина, что ты дарила мне в прошлом году. Она мне очень понравилась.       — Как будто ты не напоминал мне об этом всю первую половину декабря, — бросила ему Ханджи. — Тогда тоже не забудь красиво упаковать мои новые очки!       Эрвин в ответ лишь рассмеялся, и она вновь осталась наедине с елью. Окинула её улыбчивым взглядом и остановилась на стеклянном шарике, покачивающимся на ветке. Не сдержавшись, тронула его пальцем, и гладкая поверхность отразила свет десятка свечей, горящих на люстре. Ханджи улыбнулась ещё шире. Всё-таки некоторые традиции стоят того, чтобы их сохранять. Даже если иногда… приходится чем-то жертвовать.

***

      Новогодняя ночь прошла бурно и радостно, как и ожидалось. Нагруженные тренировками и задачами разведчики ловили свободные часы, командующие закрывали глаза на их веселье, и даже часы отбоя сдвинули на половину ночи вперёд. Никто против не был: ни солдаты, ни их начальство, которое не меньше остальных желало насладиться праздником.       Каждый вручил подарки тем, с кем общался ближе всего. Ханджи с Моблитом привычно обменялись конфетами и пробовали их весь вечер, удивляясь тому, какую каждому удалось найти начинку. Нанаба, стараниями чужого любопытства, подарила Майку разогревающую мазь, и хотя по лицу Закариуса сложно было что-то понять, он довольно пошевелил усами и поцеловал любимую в висок. Эрвин торжественно преподнёс своему майору красиво упакованный футляр с очками, а сам был одарён тем самым вином, о котором просил весь прошлый месяц.       Праздничный ужин был приготовлен великолепно. Часы отбили ровно двенадцать, не запаздывая ни на мгновение, и все подняли кружки с налитым до краёв алкоголем, знаменуя наступление Нового года. Который, конечно же, должен был принести им что-то хорошее.       Ривая в зале не было, как и каждый прежний год. Отмечать праздники он отказывался: утверждал, что не любит шум и пьяные рожи. Что взять с человека, которому чуждо всё на свете? Ханджи пыталась расслабиться, отвлечься или хотя бы залить в себя больше двух кружек пива, но у неё не получалось. Что-то в душе не отпускало, хотя она и сама не понимала, что именно.       — Всё в порядке, майор? — спросил Моблит, кинув на неё озадаченный взгляд. — Вы такая задумчивая весь вечер.       — Да это я… так, — неловко хмыкнула Ханджи. Она надеялась, что её состояние не будет заметно другим, но, как и всегда, все чувства были написаны на её лице. — Просто размышляю. Думаю о том, что будет в следующем году, ну и вообще…       — А будет полная… жопа, — хмельно вмешался Оруо, сидя напротив. — Как и каждый… — он икнул, — прошлый.       — Тебе надо прекращать пить, — буркнула Петра. В отличие от него, она свою дозу знала и на пиршествах всегда оставалась самой адекватной. — Становишься похожим на монстра лесного, а не на человека.       — Да кто ты такая, чтобы мне…       Пока они привычно переругивались, Ханджи вновь повернулась к Моблиту, понизив голос:       — Слушай… наверное, это будет звучать странно, но… — она жалобно свела брови. — Как думаешь, это будет очень унизительно, если я сегодня зайду к Аккерману и сделаю ему подарок?       — К капитану? — Моблит удивлённо захлопал глазами. — Я думал, вы до сих пор на него злитесь.       — Да, но мы вроде неплохо провели время, пока ездили за ёлкой. Мне даже кажется, что он старался быть мягче со мной, почти не вредничал… Может, ему всё-таки стыдно? — в смятении сморщившись, Ханджи сделала небольшой глоток пива. — Хотя он и полный ублюдок, который сжёг мои документы…       — Это вы про господина Аккермана? — спросила Петра, перестав ругаться с Оруо и вернувшись к общему разговору. — Я пыталась в прошлый год ему подарить какую-то мелочь, но он отказался и посоветовал тратить деньги на что-то полезное.       — Грубиян! — искренне возмутилась Нанаба. — Я, конечно, понимаю, что он любит строить из себя неприступного, но у всего границы есть! Это просто неприлично.       — Нашему капитану… — икнул Оруо, вновь врываясь в беседу, — просто претит вся эта мирская суета. Он из тех людей, которые… гордятся своим одиночеством, словно волки! — с добавил он, стукнув кулаком по груди. — Ему не нужна свора!       — Это ты нас сворой назвал? — Петра вскинула бровь.       — Волки вообще-то стайные животные, — фыркнула Ханджи. — В одиночку им выжить трудно. Так что сравнение так себе.       — Если вам очень хочется, то зайдите и сделайте подарок, — мягко ответил ей Моблит. — Вы же делаете это, скорее, для себя, а не для него. А как он отреагирует… не ваши проблемы. Вы же покажете себя хорошим человеком, верно?       И то правда. Как итог, Ханджи думала об этом почти до конца праздника. К трём ночи многие начали засыпать прямо за столами, слишком набросившись на еду и алкоголь в начале вечера, другие же, более стойкие, болтали друг с дружкой или шутили над дремлющими приятелями. Стол командующих тоже поредел. Нанаба стала мучиться головной болью и ушла в комнату, где давно спал крепким сном Майк. Он был одним из тех людей, кто никогда не напивался и уходил с застолья раньше остальных. Петра до конца вечера пресекала пьяный бред Оруо и в итоге помогла ему уйти, почему-то покраснев, когда тот хмельно приобнял её за талию. Эрвин с азартом заставлял оставшихся распивать с ним на спор горькую настойку. Главной его жертвой стал Моблит. Солдатам пришлось уносить беднягу чуть ли не на себе.       Ханджи сидела до последнего, так и не найдя в себе сил допить даже вторую кружку. Она вздрогнула, услышав голос:       — Всё решаешь, стоит ли прощать Аккермана?        Оказалось, что Смит до сих пор сидел неподалёку, увлечённо копаясь в закуске, которую подавали под пиво. К тому времени столовая наполовину опустела, и в пылу размышлений Ханджи думала, что за командирским столом никого нет.       — Да… — она скованно улыбнулась. — Не только об этом, но всё-таки да.       — Знаешь, когда я нашёл его шесть лет назад в Подземном городе, он был совсем другим человеком, — задумчиво сказал Эрвин. — Свирепый и непокорный, как дикое животное. Так что сравнение с волками не такое уж и плохое, — сунув закуску в рот, он пожал плечами. — Но, как ты и сказала, волки — существа стайные. А одинокий зверь всегда ближе к гибели.       — Это ты так уговариваешь меня к нему сходить? — хмыкнула Ханджи, заставив себя сделать последний глоток. — Странный способ.       — Лично я считаю, что осознанное отчуждение не даёт Риваю отвлекаться от важных дел, — спокойно пояснил Эрвин. — Он человек увлечённый, как бы ни пытался показать обратного. Но одиночество — рана, которая всегда кровоточит, а мне не нужно, чтобы кто-то истёк кровью до конца. Поэтому… — Смит прищурился, продолжая расправляться с закуской, — можешь попробовать. Даже мне интересно, чем это закончится.       Ханджи почувствовала неловкость. Она не хотела, чтобы её желание было понято другими превратно. Как человек Ривай не привлекал её от слова совсем, а как мужчина — и подавно. Они были слишком разными, и пусть даже пару дней назад шутили друг над другом, сидя в одной повозке, новый день мог принести им совсем другое: очередной скандал, недопонимание — да что угодно… За годы службы Ханджи заучила эту горькую истину.       — Ладно, — выдохнула она, наконец вставая из-за стола. — Я тоже тогда пойду, не буду дальше сидеть. А ты останешься?       — Ага, — Эрвин кивнул себе за спину, — если остальное командование позволило себе уйти пораньше, то я присмотрю за солдатами. Оставлять столовую на этих обалдуев я себе не разрешу.       Ханджи раздумывала только миг, а потом вдруг наклонилась через стол и поцеловала его в щёку.       — Спасибо, — шепнула она, почувствовав, как от боли голос стал хриплым. Эрвин редко общался с ней так близко и тепло. Праздники — исключение для всех, и в очередной раз Ханджи вспомнила о той вине, что до сих пор несла перед ним. — Ты лучший. Это даже не обсуждается.       — Благодарю за комплимент, — с усмешкой ответил он, и снова на его лице появилось выражение, словно она не сделала ничего особенного. И ничего особенного… не было между ними прежде. — Надеюсь, твой подарок заставит нашего капитана немножко смягчиться. Но если не заставит… не сильно расстраивайся, ладно?       Ханджи кивнула, давя на лице улыбку.       — Спокойной ночи, мой командор, — сказала она, выходя из-за стола.       — Доброй ночи, госпожа Зоэ, — шутливо послышалось ей в ответ.

***

      В комнате Ханджи ещё думала, глядя на упакованный подарок, борясь и торгуясь с собой. Ей не хотелось быть разочарованной, не хотелось расстроиться ещё больше. А если Ривай вновь превратится из человека, что стал ей немного понятен, в себя прежнего? Грубого и полного злой насмешки? Если пошлёт её ко всем чертям, когда она постучится к нему в комнату? С ума сойти, а они ведь много лет живут через две двери друг от друга, но так и не научились общаться нормально. Ханджи не могла смириться с тем, что из всего огромного корпуса один Аккерман относился к ней с нелюбовью. Открыто осуждал и презирал её привычки. Не хотел быть снисходительным. Терпимым. Как делали все, кто давно её знал. Почему так? Почему он один не хочет беречь её чувства?! Ханджи не понимала этого, и оттого Ривай был ей чужд. Он и правда казался зверем, от которого не знаешь, чего ожидать. Существом, не изученным даже больше, чем титаны за стенами. Но в отличие от титанов… его Ханджи порой боялась. А точнее, боялась его нелюбви. Что несмотря на все старания… может остаться по-настоящему плохой в глазах этого человека.       Скрепив сердце, она задержалась ещё немного у своего стола, а потом сжала подарок в руках и вышла из комнаты. Судя по всему, Ривай бодрствовал: в промежутке между дверью и полом горел свет. Или он просто спал с зажжённой лампой? Ханджи хотелось оставить подарок у порога и убежать, но она заставила себя остаться. Прочистив горло, постучалась трижды. Заминка, длящаяся несколько секунд, а потом за дверью скрипнул стул и послышались шаги.       — Чего тебе? — хмуро спросил Ривай, открыв ей. Он окинул Ханджи пристальным взглядом и заключил: — Ты что, перепила, раз заявилась ко мне посреди ночи?       — Нет, — фыркнула она, прижимая свёрток к груди. Решившись, протянула. — Это тебе. На праздник.       Ривай долго смотрел на подарок, словно не сразу поняв, шутка это или нет.       — Я же сказал, что не люблю подарки.       — Ты сказал, что не любишь их дарить, — иронично ответила Ханджи. — И не видишь смысла в этом, если плохо знаешь человека.       — И?       — А вот я тебя теперь немножечко знаю. Так что будь добр принять и не корчить мерзкую рожу, — она вновь поддала подарком в его сторону. — Радуйся, пока я добрая, коротышка. Иначе в следующий раз пущу под твою дверь симпатичную мышь.       — Мне хватило того, как ты два года назад оставила у себя в кабинете еду, и мы ещё месяц травили тараканов. — Ривай резко выхватил у неё свёрток. — Так что свинство у тебя в крови.       — Ох, давай только без комплиментов.       Ханджи заинтригованно наблюдала, как он разворачивает пакет, срывает обёртку, достаёт подарок. И в полном недоумении смотрит на два больших шерстяных носка. Но главным было не это: на каждом из них красовалось по радостной свинье, вышитой на самом видном месте. Ханджи так и не удержалась от покупки, когда увидела их на ярмарке.       — К слову, свинки очень чистоплотные животные, никогда не гадят там, где спят, а ещё любят грязевые ванны, которые помогают избавиться им от паразитов, — весело сказала она, чувствуя, как внутри стремительно просыпается адреналин. Прямо как при встрече с титанами.       — Зоэ… — с недоумением протянул Ривай, рассматривая носки так, словно не в силах поверить в их существование.       — А ещё они делят свой хлев на спальню, туалет и столовую. Так что ты недооцениваешь свинок, Аккерман! — Ханджи взвизгнула и отскочила в сторону, когда тот поднял на неё полный ярости взгляд. — И не надо меня каждый раз так называть, ты на них больше похож!       — Зоэ! — прорычал Ривай, делая шаг из комнаты, и Ханджи задорно отбежала назад. — Мне надо сказать спасибо за то, что ты мне подарила носки со свиньями?!       — Ну ты же любишь тепло, коротышка! — крикнула она, спрятавшись за углом. — Или тебе мои документы перед праздником, значит, можно сжигать, а мне над тобой и пошутить нельзя?!       — Да не сжигал я… твои документы, — прошипел Ривай, возмущённо тряхнув кулаком с зажатыми в нём носками. — Столько воплей развела, и всё без толку!       Ханджи уставилась на Ривая в полном недоумении.       — Что?       — А ты что думала?! — сморщился он. — Что я сумасшедший, который уничтожает чужие рабочие заметки?!       — Но ты же сказал… что сжёг их, — всё сильнее расширяя глаза, пробормотала Ханджи. — И что я больше…       — И что ты больше не увидишь их в этом году. Потому что я собирался отдать тебе их в следующем.       Аккерман вернулся в комнату, порылся там с десяток секунд, а потом вынес Ханджи стопку документов. Подойдя ближе, пихнул ей прямо в руки.       — Держи своё барахло, очкастая. Но если ещё раз увижу, что это валяется прямо в общем коридоре, то, клянусь тебе, сожгу их к чертям собачьим.       Ханджи поражённо смотрела на стопку бумаг, которые лежали у неё на ладонях. Заметки, написанные ей за долгие бессонные ночи, когда она только начала исследовать феномен титанов. Над которыми корпела и ломала голову, приучая себя мыслить иначе. Изучая то, что прежде было незнакомо и неподвластно, открывая новые миры и организмы, вставая на ту дорогу, на которую страшились ступать все, кого она когда-либо знала…       Тяжёлый и бессмысленный год. Вопросы, на которые, казалось, они никогда не найдут ответы. Но теперь, глядя на бумаги, которые писала, не зная ничего, Ханджи наконец поняла, что по-настоящему продвинулась. Сделала что-то полезное в этом мире. Помогла человечеству.       Её глаза наполнились слезами. Крупные, словно жемчужины, они тут же рухнули на покрасневшие щёки, и Ривай опешил.       — Только не надо рёва… очкастая, — пробормотал он, на всякий случай отступив к своей комнате. — Это не подарок, а твой шанс стать менее бестолковой, чем прежде.       — С-спасибо, — всхлипнула Ханджи, утирая лицо руками, как девочка. — Это т-так мило, к-коротышка…       — Это не мило, — недовольно ответил он. Указав на носки, добавил: — И это — тоже.       — Я… я буду читать их всю ночь! А ещё я хочу посадить весной ёлку в нашем дворе! — шмыгая носом и всхлипывая, добавила Ханджи, подняв на него свои огромные оленьи глаза. — Чтобы потом их больше никто не срубал!       Ривай какое-то время смотрел, как она смеётся и плачет, глядя на эти драгоценные записи, словно не до конца осознавшая своё взросление детина, и усмехнулся.       — Делай что хочешь, очкастая. Но чтобы такого сви… — с сомнением глянув на носки, он сморщился, — беспорядка больше не было. Поняла?       Но Ханджи, как и всегда, его уже не слышала. Она полностью окунулась в старые заметки, которые так и не успела прочесть, когда кое-кто их спрятал. Кинув на неё ещё один ироничный взгляд, Ривай ушёл в комнату и закрыл за собой дверь. Для него эта новогодняя ночь, слава всем святым, уже закончилась.       А для Ханджи, судя по всему… только началась.