Fire on fire

— Шаст, дай закурить. Прищур Шастуна меняется на удивленно выпученные глаза. — Ты чё, Серёг? — Да нее, нахер. Я пошутил. Матвиенко сжимает поручень ограждения и отрешенно всматривается в темноту. — У тя че случилось? На курить то потянуло? Шастун выдыхает во влажный воздух облако ленивого дыма. Серёжа молчит. То ли обдумывает ответ, то ли вовсе не собирается отвечать. «По нему и не поймёшь, » — равнодушно думает Антон, в полглаза изучая Серёжин профиль, — «Орёл — птица гордая, » — усмехается про себя Шастун, но знает, конечно, что Серёжкина удаль… — А Арс? — Уехали с Димасом в гастон уже, — Шастун выбрасывает бычок. — Ммм… — тихо тянет Серёжа и снова тяжело замолкает. Антон знает, что в такие моменты у него к Серёге нет ключей. Он спускается с крыльца: где-то у главного входа должна дожидаться тачка. — Ты знал, что Арс и Поз…? — голос Серёжи наносит глухой удар по ночной тишине. Шастун резко оборачивается, возвращаясь к крыльцу. Несколько ступенек скрадывают разницу в росте, и они смотрят прямо друг другу в глаза. Серёже идёт темнота — Шастун не думает об этом. Но чувствует. Суровая красота от глубоких теней становится интенсивнее. Это он тоже не думает, просто чувствует какую-то наполненность внутри. — Да, знал. Серёжа опускает лицо в ладони. — Пиздец! Он поднимает глаза: в тусклом свете фонарей они почему-то блестят чересчур ярко. — Но как? Каак, блять? — почти кричит он. Антон пожимает плечами, закидывая в рот подушечку жвачки. Разжевывает и усмехается. — По-моему, однажды Арс так крыл Поза без продыху, что Поз слов не смог подобрать и Арса просто засосал. Шастун смеётся. Серёжа морщится, словно его тошнит. Пытливо всматривается в Антона, будто старается найти в нём солидарность, но не находит. Антон улыбается не зло, беззаботно. Челка кудрявится из-под капюшона, вишнёвые губы растягиваются, скулы подпрыгивают. Прозрачные глаза почти не мигая, следят за Серёжей. — Я бы, наверно, не так удивился, если бы это был ты… Брови Антона сложились домиком, он нежно посмотрел на Серёжу. Серёжа уперся в него взглядом. — Лучше бы, это был ты. В этой секундной тишине они оба услышали, как медленно западали капли дождя, шелестя листвой, глухо ударяясь о куртку Шастуна, который рукой стирая улыбку со своего лица и делая последний шаг к ограждению, за которым стоит Серёжа, негромко выдыхает: — А может лучше бы, это был ты? И Сережа только и успел, что услышать слова, но не успел обдумать, когда ему вдруг стало темно, и в нос ударил запах мяты. Запах мяты с губ — тёплых, легких, губ Антона. Антона, который почему-то вот сейчас целовал его. Как там говорят дети? Почти по-взрослому. И Серёжа уже почти услышал за этой мятой тот настоящий глубокий запах табака, в котором он бы и растворился без остатка, но сердце его заколошматило с бешеной силой. И мозг будто молния пронзила. В руках он чувствовал слабость, но как мог оттолкнул Шастуна, огрызаясь: — Если вы все, блять, пидорасы, то хотя бы ко мне не лезьте, сука! Антон отошёл, утёр губы рукавом толстовки, засунул руки в карманы и, хмыкнув, побрёл прочь. Серёжа схватился за горло, в нём всё сжалось до боли. Он, наверно, бы заплакал, если бы не был настоящим мужиком. *** Со всех сторон его окутывает мягкость подобная прикосновению перышка к щеке. Он зарывается в гостиничное одеяло и обвивающие его руки. Наверно, это единственные руки во всём мире, которые способны не только возбудить его, но и успокоить. Сегодня он приходит, чтобы поспать, и ему тихо раскрывают объятия. Он утыкается носом в чужую шею и втягивает воздух. Его как всегда пробивает до солнечного сплетения. Потому что он снова знает, как пахнет любовь? — Устал? — кончики изящных пальцев легкой волной набегают на его плечо, как стайку маленьких рыбок разнося по коже мурашки. Он кивает. — Я ещё почитаю немного. Не помешаю? — Нееуу, — он обхватывает узкие бёдра, и глаза сами закрываются. Сквозь наплывающий сон он успевает лишь услышать. — Сладких снов, Антош.