я приеду следующим летом.

в день, когда она приехала, в доме с самого утра царила предвкушающая восторженность, слишком очевидно скрытая обыденностью. На тот момент мне казалось, что я была слишком взволнована приездом девушки, о которой знала только то, что когда-то в детстве мы с радостью проводили время вместе, влипая в неприятности и воруя сочные плоды яблок у соседей. По крайне мере так говорила моя мама, самой же мне остались лишь воспоминания о нашем знакомстве, грязной одежде и разодранных коленях. Сейчас, оглянувшись назад, я понимаю, что волнение перед ее приездом испытывали все, просто, в отличие от меня, превосходно скрывали это за своей холодной отстраненностью и погруженностью в рутину. В нашем доме никогда не ждали гостей как нечто долгожданное. Моя мама предпочитала оставаться независимой в отношении этого, полагаю, это делалось из ее чувства собственного достоинства. Дай она понять, что с нетерпением ждет гостей, и в случае отказа, или резко изменившихся планов, уже не смогла бы сделать равнодушный вид и признать, что отложила все дневные дела, ожидая гостя. Поэтому тот день был так же наполнен повседневными делами, только с легкой толикой предвкушения, томящейся в воздухе. мама весь день была занята клубникой, обрезая усы и разрыхляя землю. Мне же было поручено привести в порядок заросшие кусты вишни, но поняв, что это бесполезное занятие, так как каждые пару минут, я старалась выглядывать за ворота дома, ожидая совершенно незнакомый мне силуэт, мама сдалась и отправила меня подрезать цветы, проросшие из-за забора нашего дома. Это позволило мне смотреть на небольшой пригорок из-за которого должна была придти наша гостья, и хоть я и понимала, что приедет она только через добрых четыре часа, но все равно не могла оторвать взгляд от тропинки, представляя, как она спустится вниз, пройдет по хлипкому мостику, а после остановившись, заметит меня. Слишком редко что-то в нашем мирке нарушало спокойствие, чтобы ребенок, подобный мне не испытывал волнения. И хоть на тот момент мне уже было семнадцать, юношеский задор и любопытство все еще не покинули меня. И как бы я не старалась выразить наигранное равнодушие, сама же и осознавала, что все родственники видят меня насквозь. Я никогда не умела быть такой как моя мама, в сравнении со всеми в этом доме, я казалась слишком эмоциональной. Ее фигура появилась на склоне, когда солнце уже коснулось горизонта. Яркие лучи перестали печь голову, от проведенного целого дня под палящими лучами, теперь тело охватывала небольшая дрожь от потери тепла. В воздухе начали появляться первые насекомые, наконец пережидавшие жару в своих укрытиях, а воздух словно наполнялся чувственностью. мама бы сказала, что это просто земля начала остывать, я же всегда видела в приближении ночи, нечто большее. Она появилась во время полива. Я как раз заканчивала поливать розы, которыми был засажен большой палисадник мамы, когда заметила ее. Она не торопясь спускалась по тропинке и в отличие от моих представлений, вполне уверенно шла по мостику, сделанному местными. Я думала, она будет расставлять руки, запинаться на высоких каблуках и ворчать, а после, я смогла бы посмеиваясь ей объяснить, что ее обувь здесь совершенно непригодна, и ей не стоит заморачиваться о стандартах красоты, что приняты в городе, но она шла так уверенно, как шел бы один из нас, словно десятки раз пройденный маршрут. Я помахала ей, когда она неуверенно замерла, явно не понимая к какому именно дому идти дальше. Лишь когда она уже заходила в ворота, я заметила, что на ней были надеты вполне удобные кроссовки. Что не должно было удивлять меня, любой понимающий, куда едет человек, не стал бы надевать туфли. В тот момент это заставило меня посмотреть вниз. Я была без обуви, и вся была перепачкана в мокрой земле от полива. Мне вдруг захотелось спрятать свои ноги подальше от холодного взгляда, которым она меня одарила, но одновременно хотелось упереться своим взглядом в ее, с вызовом и вопросом: «хочешь что-то сказать?».Она ни слова не сказала о моем внешнем виде, лишь бросила незаинтересованное приветствие, и с куда большим энтузиазмом улыбнулась и обнялась с моей мамой. Отчасти я понимала, что не должна чувствовать себя задетой ее холодностью по отношению ко мне, в конце концов, я даже не помнила ее. Но часть меня рвалась привлечь ее внимание, доказать ей что-то, чего даже я не могла понять. В тот момент, когда её холодный взгляд коснулся меня, я и подумать не могла, что это станет началом нашего не столь простого общения. Она была холодна, строга и красива. Вот что я подумала о ней в момент нашей встречи. И одновременно с тем, я думала о том, что я никогда не смогу приблизится к такой как она, смотреть на неё как на равную. Удивительно, но за это лето она сумела не только переубедить меня, но и заставить смотреть на себя и вещи вокруг совершенно другим взглядом. Во время завтрака у меня было смутное ощущение отчужденности. Пока все мило общались и разговаривали между собой, мне казалось, что я была единственной выброшенной из общего диалога. После вчерашнего ужина, нас с Рони отправили спать. Время было позднее, а Рони итак была уставшей с дороги. Все мои попытки как-то начать разговор девушка абсолютно игнорировала, отвечала односложно и словно делая над собой усилие. И если до этого я думала, что после ее приезда, мы будем болтать всю ночь, не желая засыпать, то после этого всем мои надежды оказались разбиты. Более того, во время завтрака лучше не стало. Если моей маме Рони отвечала вполне дружелюбно, и та словно была полностью ей очарована, то я же не знала куда деть себя, стоило этому холодному взгляду карих глаз упасть на меня. Рони была очень умной. Вот что я поняла всего за пол дня. Моя мама была начитанным образованным человеком, она закончила один из самых лучших университетов в городе, прежде чем переехать в наше село. Поэтому в тот момент, когда поедая за завтраком блины политые кленовым сиропом, я слушала как они ведут совершенно казалось бы для них обыденный разговор о творчестве Федора Достоевского, я уже понимала, что Рони очень умна. Это стало еще более очевидным, когда закончив повседневные дела по типу утреннего полива, и прополки грядок, что на мое удивление Рони делала совершено не напрягаясь, Рони отправилась в библиотеку. Наша библиотека была не слишком большой по размерам помещения, но в ней стояло три стеллажа, и все до самого верха были заполнены книгами. Когда я заглянула в небольшое помещение, чтобы позвать Рони на обед, я так и застыла в дверях, не смея шелохнуться. Девушка сидела, забравшись на кресло, стоявшее у окна и подобрав под себя ноги, и внимательным взглядом бегала по страницам книги, лежащей на коленях. Начавшее заходить солнце с большим трудом пробивалось до девушки, из-за кустов вишни, сидящей прямо за окном, но словно из всех сил старалось ее коснуться. И я не могла сказать, что не могу понять его. Мне тоже хотелось ее коснуться. Хотелось попросить ее немного сдвинуться, и забраться на кресло вместе с ней, прижимаясь к ней сильнее, касаясь своими волосами ее плечей, и чувствовать ее оголенные ноги рядом со своими. Хотелось коснуться ее коленей. Но я не сделала ничего из этого. Сидя там на этом кресле, читая произведения Акутагавы Рюноскэ, она была столь чарующая, что я испугалась, что стоит мне лишь немного потревожить ее покой, я разрушу этот чудный миг. К вечеру ничего не изменилось. Как не изменилось и на следующий день и через несколько дней после него. Наши дни продолжали идти в одном и том же лейтмотиве лишь с крохотными почти не ощущающимися изменениями. Рони была все так же холодна и немногословна со мной. Мы перекидывались лишь вынужденными ничего не значащими фразами и за все это время, я ни разу не слышала, чтобы она звала меня по имени. Она не игнорировала меня, но словно бы избегала. Каждый раз, когда я хотела придти к ней и немного сблизить нас, она словно чувствуя это, постоянно находила себе занятия.При этом она совершено комфортно и дружелюбно ощущала себя с моей мамой. Они каждый вечер садились вдвоём у камина, доставая свои книги и погружаясь в чтение, периодически отвлекаясь чтобы что-то обсудить друг с другом. И на моё удивление, моя мама слушала Рони с огромным интересом, выслушивая её мнение о той или иной книге. Возможно меня для неё было слишком много? Рони была тихой и спокойной, в то время как я осознавала, что для других людей я выгляжу как всполох безумия. Все во мне от харизмы, до неземной энергии заточенной в моем теле кричало о том, что меня не может быть мало. Ты или смиришься с тем, что я забираю тебя целиком и полностью, или бежишь от меня. Но я не хотела, чтобы Рони убегала. К концу недели, когда потрепанная книга с произведениями Акутагавы Рюноскэ в руках рони сменился на Бодлера, лед тронулся. Мы занимались вечерним поливом роз. Точнее Рони стояла с ведерком прохладной воды, зачерпывая её из ковша, и поливая лунки. В то время как я, стоя голыми ногами на рыхлой земле, поливала из шланга лук порей. Произошедшее было совершенной случайностью, но если бы я знала, что моя неуклюжесть приведёт к подобным последствиям, то наверное давно уже сделала нечто подобное нарочно. Поливая грядку и отступая постепенно назад, я совершено не заметила лежащий прямо позади себя шланг. И для меня стало полной неожиданностью наступить на что-то, а потом не удержать равновесия. Я совершенно предсказуемо упала. Чего я не ожидала, так это подняв взгляд после падения натолкнуться на испуганный взгляд рони, который виднелся из-за мокрых волос. рони с ног до головы была облита водой. Я не знала, чего ожидать дальше. Я ждала абсолютно любой реакции от этой девушки от крика и слез, до полного игнорирования. Чего я не ожидала, сидя на земле и смотря большими глазами на девушку, так это того, что она молча поднимется и выльет на меня полный ковш прохладной воды, а потом тихо, но по доброму засмеется. Если бы меня попросили описать, что я ощутила в тот момент, то я бы выдала что-то из разряда: «бум и бам и бух». А в следующий момент, я уже сама поливала, отбивающуюся от меня водой из ведра рони, из шланга. Наш громкий смех разносился по округе. И мне в самую пору было бы думать о том, чтобы матушка не увидела как бездарно мы тратим воду, но я видела перед собой лишь улыбку рони, и все остальное не имело значения. На этот раз все было иначе. Ложась спать мы привычно улеглись в свои постели, находящиеся на расстоянии метра, но в этот раз, после выключение света не было привычной тишины. Услышав смех рони, увидев жизнь и что-то кроме холода в ее глазах, я сама не поняла, что мне хотелось еще. Я хотела услышать ее голос, обращенный ко мне, хотела, чтобы она произнесла мое имя так же мягко, как порой прикасалась к корочкам книг в библиотеке, или улыбнулась. Стоило нам выключить свет и я произнесла тихое: «о чем та книга, которую ты сейчас читаешь?». Я правда ожидала, что она проигнорирует меня, хоть и собиралась добиваться ее ответа хоть всю ночь. Но на мое удивление рони негромко начала рассказывать о книге. Я не могла ее видеть, но слышала, как периодически она прерывалась, чтобы понять, слушаю ли я. И чем интереснее мне становилось, тем более уверенно и заинтересовано звучала рони. Я слышала как тон ее голоса становится похож на тот, как когда она обсуждала книги с моей мамой. Это стало от части неожиданностью, но в большей мере откровением. Если раньше рони казалась мне холодной, то сейчас, видя как сильно волнует ее миры, что возникали в ней при чтении, видя как сверкают ее глаза, я понимала, что ошибалась. рони не была холодной или отстраненной. Возможно она просто думала, что я была не заинтересована? В ту ночь мы разговаривали до самого утра, и рони впервые за все время здесь говорила со мной так много. Мы уснули, когда первые лучи рассвета начали пробираться в комнату, намекая на то, что скоро уже было время подъема.такие ночи стали повторяться все чаще. На утро, мы ели открывали глаза, и полусонные шли завтракать, заставляя маму волноваться. Но каждый раз ложась спать вечером, мы все равно продолжали бодрствовать. Наши отношения стали другими и днем. Теперь рони разговаривала со мной и позволяла себе шутить и смеяться хоть и не слишком громко. рони даже удалось всунуть мне несколько рассказов заданные из школьной программы. Мы постоянно проводили время вместе, и я наслаждалась обществом рони как ничьим другим. Однажды я поймала себя на мысли, что не могу оторвать взгляда от ее тонких пальцев, скользящих по строчкам книг. В следующий раз это произошло, когда она обрезала кусты сирени. У рони были красивые пальцы. Длинные и тонкие. а так же ноги. моя мама обмолвилась что рони занимается танцами и уже участвовала в различных соревнованиях. На этом детали не заканчивались. Чем больше я смотрела на рони, тем больше находила в ней того, к чему хотела прикоснуться, на что хотела просто смотреть. изгиб ее плеч, не прикрытый майкой, ее острые ключицы. Мне хотелось не отрывать своего взгляда от ее, мне хотелось коснуться ее щеки, мне хотелось коснуться ее губ. И последнее стало для меня самой большой неожиданностью и одновременно помешательством. В тот момент, когда рони рассказывала мне об очередном прочитанном произведении, я просто задумавшись уставилась на ее губы, в тот момент, когда я позволила себе мысль о том, чтобы мягко провести по ним подушкой большого пальца, о том, чтобы склониться над ней, вдохнуть ее запах, а после осторожно обхватить своими губами ее, в тот момент это стало моим проклятьем. Чтобы я не делала с того момента, эта мысль не выходила из моей головы, словно зажёванной пластинкой продолжая крутится внутри. в голове все еще были отрывки со дня нашего знакомства. Это был день рождение подруги моей мамы. Так как наше поселение было небольшим, а подруга моей мамы была довольно известной в наших кругах, то празднование обещало быть роскошным. Огромный стол был накрыт прямо на улице, а сам двор был украшен гирляндами. Жители которые умели петь, были приглашены, чтобы играть на гитарах и напевать. Кругом было полно народу. Куча детворы бегала кругом, воруя закуски с разных частей стола, а взрослые с румяными щеками чокались бокалами и вспоминали прошлое. Меня и детей моего возраста посадили вместе с рони за столик поменьше. И если изначально я пыталась поддерживать общение с друзьями и младшими, что как магнитом тянулись ко мне, то заметив, что рони лишь молча кивает в ответ на вопросы к себе и не горит желанием здесь находиться, я предложила ей пойти ко мне домой, что бы поиграть в куклы и посмотреть мультики на кассетах. И если изначально рони и пыталась отказаться, то после того, как я настояла, облегчение пробежало по её лицу. Идти домой от весёлого празднования казалось немного грустным. Слышать как вдалеке остаются звуки музыки, и крики радости навевали меланхоличные мысли. Я периодически бросала взгляды на рони, замечая, как она обнимает себя руками. мое внимание привлекли ее волосы и ярко выраженные веснушки. каштановые волосы лежали на плечах, а на лице были поцелуи самого Солнца, такие красивые и запоминающиеся. Перекинуться через соседский забор под удивлённый взгляд рони, не составило труда. Сорвать цветок розы, росший прямо возле ограды, оказалось сложнее, но все же выполнимо. А вот аккуратно вплести цветок в волосы девочки, было задачей почти непосильной, если бы резко отстранившаяся от подбежавшей меня, рони все же не расслабилась, заметив, что именно было в моих руках. Она немного непонимающее, но покорно склонила голову в ответ на мой жест, и позволила вплести цветок в ее шелковистые и темные волосы.Идеально. Я радостно улыбнулась, смотря на свою работу с гордостью, но в следующее мгновения моя радость была прервана непониманием, когда девочка не торопясь подошла к забору, и запустив руку сквозь промежуток сорвала алый цветок розы, почти такой же как был в ее волосах. Она с совершенно серьезным выражением лица вплела цветок в мои косы. В день ее отъезда, я могла бы сказать, что чувствовала грусть летавшую по дому. Но не уверена, что эта грусть была чужой, а не моей, помноженной на сотню. Внутри меня словно шла война, и на этой войне умирали люди. Мне хотелось кричать: «остановись! Ты не должна уезжать!», но так же я понимала, что рони не могла остаться. Менее больно от этого не становилось. Выдавливать улыбку, скрывая слезы выходило тоже с трудом. Моя мама сегодня была на редкость тактильна, словно пытаясь поддержать меня, периодически проводила по моим волосам рукой, или добродушно обнимала за плечо. Расставание пожалуй оказалось самым болезненным чувством, что я испытывала в жизни. Я грустными глазами продолжала весь день следовать за рони , и она словно в извинении, отвечала мне тем же, с легким налетом грустной улыбки. «Мне жаль», — почти не слышно произносила она мне в моей комнате, оставляя жаркие поцелуи на моих губах и вскруживая мою голову. «Я приеду следующим летом», — шептала она. А в моей голове были лишь мысли о километрах времени, на протяжении которых я так и не смогу коснуться ее мягких губ. Провожая ее на станцию, я не могла сдержать слез. Мне казалось все это чертовски несправедливым. Пока она уезжала в свой безумный и интересный город, я оставалась здесь, в селе. В этом месте, словно навечно заключенным в один повторяющийся круг, где один день похож на другой. Где единственное изменение лишь в моей голове, и лишь в мыслях о будущем лете, жарких поцелуях и сладком запахе роз в моей комнате.