Обделенные божьей благодатью

      В стареньком «универсале» с деревянными боковыми панелями, урчащем подобно пустому желудку, было райски тепло, в то время как снаружи, вдоль пустынного шоссе, снег ночевал на низеньких невзрачных скалах да ветвях редких деревьев, пробившихся с годами сквозь камень. Бренчание гитары — не из динамиков, от струн, оживающих под пальцами длинноволосой пепельной блондинки, сидящей позади, — окутывало сознание и ее бойфренда с длинным хвостиком жидковатых соломенным волос, и его сестры, привалившейся черным каре к оконному стеклу. Он беззвучно постукивал пальцами по рулю в такт, покачивал головой, и размазывающие случайные снежные капли дворники точно бы тоже наслаждались сонной, убаюкивающей мелодией.       — Я так засну, — разморенно улыбнулся водитель, запрыгав взглядом по загустившемуся мельтешению возобновившегося снегопада. — Может, что-нибудь повеселее сыграешь? Мне нужно взбодриться, а кофе в ближайшую пару часов не предвидится.       Музыкантка с его отраженной улыбкой разомкнула губы, дабы ответить ему, что в ее репертуаре лишь подобные колыбельные да депрессивные оды знаменитых суицидников, как вдруг за мельканием разбивающегося о лобовуху снега и она, и юноша увидели резко вырвавшуюся на дорогу из лесной черноты фигуру в длинном свободном белом одеянии. Потертый кед вдавил педаль тормоза в пол, «универсал» завизжал, заболтавшись из стороны в сторону по промерзшей дороге! Не пристегнутая на свою беду гитаристка вцепилась в спинки передних сидений, гитара подалась вперед, но деревянную беглянку сдержал ремень, больно врезавшийся в девичье тело. Водитель вжался в кресло, стиснул зубы, крутя руль, чтобы выйти из заноса; проснувшаяся пассажирка истошно закричала:       — О ГОСПОДИ! ЧТО ПРОИСХОДИТ?!..       Через секунду машина все же замерла, не добравшись до манившего ее дерева, — остановилась на встречной полосе, пустынной, как и весь этот заснеженный край. Людей в салоне изрядно тряхнуло, музыкантку — сильнее всего, и она скрючилась на среднем сиденье, потирая ушибленное до слез плечо.       — КАКОГО ЧЕРТА?! ТЫ ЧТО, ХОТЕЛ УБИТЬ НАС, ИДИОТ?! — разрыдалась от ужаса девушка с каре.       — Там кто-то был… — пролепетал водитель. Обернулся, отстегнув ремень и уперевшись локтями в подголовники. Но дорога была заснеженна — как различить кого-то в белом. Да и снегопад не позволял присмотреться как следует через заднее окно.       — «Кто-то» — типа, олень?.. — утерла слезы пассажирка на переднем сиденье. Все трое всматривались через окно багажной двери, по-прежнему тщетно.       — «Типа, человек»… — Юноша взялся за ручку двери, но музыкантка остановила его:       — Ты триллеров мало смотрел?.. — отчего-то шепотом заговорила она. — От незнакомцев ночью на лесной дороге не ждать ничего хорошего. Мы никого не сбили, мы ничего плохого не сделали и можем просто уехать! Это разумно, это безопаснее…       — Там что, реально был человек?.. — пробормотала под нос брюнетка, впустую вытягивая шею.       Внутренне юноша был согласен с подругой — его здравый смысл солидарно кивал. Вот только когда последний способен был остановить от безумств по-настоящему добрых людей?       — И что, мы как ни в чем не бывало поедем дальше? — попеременно глядя в глаза сестре и возлюбленной, спросил он. — Доедем до родителей ровно к Рождеству, обнимемся, сядем есть индейку и обсуждать веселые бессмысленности, тогда как оставили какого-то бедолагу посреди леса в мороз? На верную смерть.       Он покинул салон, когда обе пассажирки, испытав укол совести, виновато опустили глаза. Следом, словно из света рождественского камина, на ночную темень, разбавленную отражаемым от снега лунным мерцанием, вышла музыкантка. Сестра ее парня осталась в авто на нервах покусывать пальцы. Влюбленные шли вместе, медленно и осторожно, прижимаясь плечом к плечу. Гитара прикрывала живот своей хозяйки, прикидываясь то ли надежной броней, то ли верным оружием. Мужские кеды и женские сапоги ступали по изгибистому следу, оставленному шинами. Снег прятался в их волосах, пар вырывался из приоткрытых от психологического напряжения губ, глаза блуждали по отвоевывающей все больше пространства вокруг белизне, сплошной, режущей дно глазных яблок.       То, что молодой человек принял за выбоину, лишенную пока снежной шапки, вдруг двинулось; оба сердца с болью вздрогнули, оба тела разом замерли. Темное пятно недалеко впереди было не голым асфальтом, а волосами — пышной спутанной шевелюрой. Покачиваясь от слабости, с колен поднималась взлохмаченная женщина в белой медицинской рубашке. Ткань пестрела уже успевшими засохнуть каплями крови, на щеках, шее, руках незнакомки они также были, однако не было похоже, что сама она ранена — не виднелись открытые раны иль хотя бы царапины. За ее спиной, за затылком и выше торчала какая-то непонятная конструкция, не то пластик, не то металл, выкрашенный в цвет болезненной, бледно-желтоватой кожи. Босые ноги были разбиты; и они, и руки (вся она) крупно тряслись — может, от холода, а может, от боли. Больничную рубаху, как показалось застывшим на дороге студентам, раздувал ветер — женские руки пытались пригладить ее на животе, но ни ткань, ни стихия, ею управляющая, не поддавались.       Музыкантка схватила кисть приятеля, сжала его пальцы своими, заледеневшими, так, будто хотела их сломать.       — Это просто женщина, — попытался он успокоить ее, высвободившись из хватки.       — Нет, Курт, ст-той… — но он пошел вперед, чуть согнувшись, неспешно, как через минное поле.       — Мэм?.. — держа ладони перед собой, как если бы у незнакомки был пистолет, не останавливался Курт. Она посмотрела на него только сейчас — большими, остекленевшими от страха глазами, только-только заметила его, гитаристку поодаль и теплый огонек томящегося авто с выглядывающей в открытое окно сестрой Курта. — Все хорошо, я помогу Вам. Не бойтесь. Что Вы делаете здесь? Как оказались?..       Лишь приблизившись, Курт понял, что руки ее не боролись с больничной рубашкой, а защищали то, что укрывала ткань… «Срок явно последний…» — подумал, ступая, Курт. На мягкости голоса, на искренности теплого взгляда он подобрался слишком близко — беременная шарахнулась от его следующего шага; тонкие трубы, обтянутые непрозрачной пленкой в тон, за ее спиной двинулись сами собой, и Курт, утратив безопасную иллюзию, не поверил собственным глазам! — «конструкция», то, что он принял за металл или пластик, было частью ее тела, костями и кожей — огромными сложенными перепончатыми крыльями, как у летучей мыши… Его лицо побелело от испуга — женщина считала эту слабость, ее черные брови двинулись к переносице, тело подалось выше, колени оторвались от снега, крылья расширились… но высокий слезный крик вырвался из ее горла, крылья сложились вновь, и женщина упала на четвереньки — едва держалась на них, чтоб не рухнуть на живот.       Инстинкт студента-медика, всю жизнь мечтавшего спасать людей, оказался куда сильнее инстинкта самосохранения. Забыв про крылья, явно чужую кровь на больничной рубахе и откровенную попытку если не напасть на него, то как минимум отпугнуть, Курт бросился к женщине, перекинул ее руку через свою шею и под ее стоны позвал свою девушку:       — Лив, быстрее, сюда!       Та побежала на помощь, гитару перекинув на спину. Из «универсала» наконец вышла сторожащая его пассажирка, с тревогой и любопытством всматриваясь вдаль. На расстоянии пяти шагов сознание Оливии тоже таки справилось с детальным восприятием реальности: девушка замерла, взором прикованная к крыльям.       — Какого х… — обронила она, провалившаяся в ступор.       — Лив! Сейчас же!       — Д-да, прости… — Ее «Я» металось в черепной коробке, по-детски игнорируя причину невообразимо сильного желания закричать во весь голос. Оливия подхватила беременную с другой стороны, и вместе они потащили ее, тяжело и громко дышащую, почти не перебирающую ногами, к машине.       — Эмма, открой багажник! — заорал Курт на полпути. Его сестра, еще ничего толком не понимая, побежала исполнять поручение, успевшая накинуть на плечи клетчатый плед. С каждой секундой ее лицо все больше вытягивалось от непонимания, брови — хмурились, а губы — кривились в подсознательном отторжении столь ненормальной чужачки.       — Это что еще за маскарад?.. — бледная, обронила она, не рискуя подходить близко. Курт и Оливия помогли вновь закричавшей женщине расположиться в хвосте «универсала»: головой, спиной — крыльями!.. — она лежала на грязном автомобильном тенте в тени возвышающихся задних кресел; на разведенных голых ногах, высовывающихся за пределы салона, алели свежие кровоподтеки… — Э-это же костюм, верно?.. И кровь — это несерьезно, правда?.. — тараторила мнущая пальцы Эмма.       — Она рожает — все по правде! — Твердый, громкий голос брата отогнал стаю ментальных волков: они спрятались за укрытыми снегом елями, готовые подкрасться вновь. Но пока Эмма освободилась от тугих пут паники.       — Ты сможешь принять роды? — спросила Оливия, также временно оторвавшаяся от своей хищной своры.       — У-у меня, кажется, нет выбора, — вздернул плечами Курт. Крик женщины оборвался, юноша сунул голову в машину в поисках ее испуганных глаз. — Я постараюсь принять Ваши роды. Больниц в округе нет, вариант только такой. Но я еще не обучен правильно это делать, поэтому не могу гарантировать, что все пройдет хорошо…       — Я не думаю, — вскрикнула Эмма, — что это подходящий момент для заблаговременного очищения совести! — Вытянув брата за свитер наружу, она забралась на свободное место в багажнике — случайно дотронулась до края крыла, твердого, горячего, гладкого, и как ужаленная отдернула от него руку. — Господи, как это вообще воз… Не слушайте его, — словно по нажатию кнопки, собралась она и дрожащими пальцами сжала слабую, ватную руку роженицы, — все пройдет без сучка и задоринки! Мы все видели фильмы! До изобретения больницы же люди рожали как-то…! Поэтому все точно получится! — От недостатка воздуха и избытка нервов остальные слова вылетели из ее головы, и Эмма начала шумно и глубоко дышать, пытаясь подать зарычавшей сквозь зубы от боли женщине пример.       Пока Эмма оказывала моральную поддержку беременной, Лив делала то же для акушера-поневоле. Став подобием его крыльев, она сжимала его плечи, в то время как Курт пытался понять, что он вообще может сделать, чем помочь. Схватки усиливались, душераздирающие крики тоже. По заднему бамперу на снег бурно капала кровь… За воем разрываемой изнутри женщины никто не услышал рев приближающегося мотоцикла, лишь пролившийся на багажник свет фар обратил внимание студентов на мужчину в черном с тонированным шлемом, скрывающим лицо. Он наблюдал за происходящим спокойно, не заглушил мотор, не погасил улучшившую видимость фару. Медленно перекинул ногу через мотоцикл и приблизился к авто. Боль отступила ненадолго, но обрывочное облегчение рожающей было разбито вдребезги: из-за слепящего света она не разглядела мотоциклиста хорошо, увидела только неизвестного в черном — и в ужасе заметалась по багажнику, не способная подняться или сесть, — брыкалась с плачем, в истерике, точно загнанный зверь, изломанная насилием и пленом. Шлем наклонился вбок, перекрыл белесые лучи: дежавю отступило, он не был похож на кого-то из тех людей, — бедняжка закричала от очередной волны острой боли, но позволила себе опустить голову обратно на тент. Она пыталась дышать так, как ей показывала сидящая рядом девчушка в черных вязаных колготках, вот только своим телом уже не управляла — боль перехватила контроль. Боль заставляла ее тужиться и, отступая, дозволяла расслабиться, хоть немного перевести дух. Боль, отпечатавшаяся в воспоминаниях, швыряла ее тело по багажнику, пока шлем не попал в поле зрение. Боль провела ее через лес, угрожая собой детю в утробе… Боль заливала туманом мысли, топила их безжалостно и целеустремленно, прерывала сигналы, привыкшие по нервам бежать…       — У нее глаза закатываются! — завизжала Эмма. — Глаза закатываются! ЧТО ДЕЛАТЬ, КУРТ?!       «Что делать?!» — панически стучало и в его мозгу. Он видел макушку ребенка, был готов подхватить его тельце, однако дальше оно не шло, одна лишь кровь из увеличивающейся рваной раны… Оливия стояла позади, зажав ладонью рот. Ее штормил неосязаемый ветер, раскачивал из стороны в сторону — это сердце стучало так неистово, что содрогало грудную клетку.       Ничего интереснее, любопытнее мотоциклист еще не видел. Кажется. Прошлое покрывала такая же непроглядная тьма, какая клубилась внутри его одежды. Годы, кои он даже не пытался считать, он пребывал в дороге, слышал крики, смотрел на изуродованные ужасом человеческие лица. Здесь это тоже присутствовало в достатке, но никогда прежде он не сталкивался с появлением жизни, только с ее окончанием, к чему привык прикладывать руку. Что-то странное, будто живое, копошилось под шлемом, у задней его стенки. Что-то густое и плотное. Как черная вспышка, загустившая у́гольный туман. Он подошел к багажнику вплотную, отодвинув Курта и Оливию разом. Ни на миг не задумываясь о роженице, подсунул перчатку внутрь нее; кровь потекла обильнее. В чреве он повернул ребенка, изменив положение плечика, но женщина не продолжила тужиться. Под «универсалом» натекла внушительная лужа крови — к чему церемониться. Свободной рукой мотоциклист самую малость приспустил перчатку и получившимся зазором между ней и рукавом — голодной темнотой — незаметно для Курта и Лив прижался к окровавленной плоти. Проход расширялся — мясо убывало. Обеими руками, все же не потроша материнское тело окончательно, Ужас Дорог вытянул на свет перепачканного в крови и слизи младенца. На свет искусственный — свет фары его мотоцикла. Эмма роняла слезы на колготки. Впервые в жизни она столкнулась со смертью, вдобавок такой мучительной, кровавой, кричащей… Курт и Лив стояли, окаменев. Он — придавленный к земле своим бессилием, она — жестокостью бытия. Ребенок молчал, но двигался, открывал рот, пускал пузыри не то из слюней, не то из слизи. Меж черных перчаток, поддерживающих его голову и спинку, свисали кожистые крылья…       Первым в себя пришел Курт и, заметив, что малыш все же жив, достал из своей сумки на заднем сиденье швейцарский нож. Перерезал пуповину механически, будто связку сосисок. Кончик завязал тугим узлом. Оливия стащила с плеч плачущей Эммы клетчатый плед. Глядящий на младенца сквозь тонированное забрало мужчина позволил музыкантке укутать странное создание, спрятать от вездесущего снега. Курт, коленом опершись на багажник, пытался нащупать у матери пульс. По его тяжелому, судорожному вздоху остальные поняли, что их подозрения оправдались… Эмма вылезла из машины, спрятала лицо за плечом вставшего рядом брата, обняв.       — Какое-то сумасшествие… — вымолвил он. — Что теперь делать?       Все трое ожидающе воззрели на мотоциклиста, не подозревая, что просят о помощи безжалостного хищника, готового растерзать их всех. Готового — способного — привыкшего — сейчас не желающего.       — Вытащите ее из машины и положите на землю, — каменно скомандовал он, не отрывая взора от сопящего, изредка побулькивающего слизью свертка.       — Зачем?.. — угрюмо спросила Лив, обнимающая себя за локти.       — Хотите с трупом ехать в город? Я разберусь. Случившееся не доставит вам никаких проблем. Забудете как страшный сон. И точка.       Курт вытер со лба остывающий пот. Ему не нравилась идея скинуть все на плечи незнакомца, и если б речь шла об обычной женщине, об обычном ребенке, то они взяли бы с собой и младенца, и тело, доехали б до ближайшей, пусть и такой далекой, больницы, объяснили бы все (уж как смогли) полицейским — пусть разбираются, что произошло, откуда в лесу взялась полуголая женщина, от кого бежала и откуда, — это ж их работа. Но на тенте лежало крылатое существо, убитое не то жестокой природой, самими родами, не то собственным чадом, ведь раз есть крылья, значит, это чудовище, нечто жестокое и бессердечное, пусть и крошечное, верно?.. Это все — не то, что возможно было бы объяснить, даже не то, что получается толком обдумать… И если в такой кошмарной ситуации кто-то протягивает руку помощи, отказываться от нее — сродни самоубийству…       Сколотив оправдание по душе, Курт безропотно забрался в багажник, приподнял тело, подхватив под мышки. Девушки взяли за ноги. Осторожно троица положила труп на дорогу. Одно крыло неестественно подогнулось, второе — наоборот, слишком широко раскрылось. Лив присела, впервые в жизни опустила кому-то веки. Получилось не до конца, но испещренные кровавой сосудистой сеткой, местами лопнувшей, белки стало видно наполовину.       — Что будет с ребенком? — спросил Курт, мановением руки попросив Оливию проводить плачущую Эмму в машину.       — Он будет жить, — пообещал самому себе и теплому свертку у груди мотоциклист. — Для этого ему нужна пустая бутылка из-под воды и одна из ваших курток.       Курт не понял, как эти вещи смогут помочь, и все же принес их. С заднего сиденья Оливия следила за ним, обнимая и поглаживая по спине Эмму. Курт подошел к багажнику, поглядел на кровавую лужу… вынул окровавленный тент и аккуратно положил его рядом с крылом мертвой матери. «Он ее похоронит, а в это можно будет завернуть…» Закрыл дверь багажника, хлопком поставившую жирную точку в этой странной, пугающей истории. Обошел авто. Сел за руль, захлопнул дверцу, пристегнулся. Несколько секунд сидел неподвижно, вцепившись в руль. Сглотнул, нажал на педаль, не чувствуя пальцев под мокрыми от крови и снега кедами. «Универсал» покатился вперед по дороге, рисуя чернильные полосы за собой, и вскоре скрылся из вида.       Из бежевой куртки, связав рукава мертвым узлом, мотоциклист сделал подобие слинга — гамака, прижимающего ребенка к его телу. Присел возле трупа: нужно сцедить молока. Пластик наполнит молозиво, желтоватая питательная жидкость, которой хватит на поездку до ближайшего города, а там… видимо, придется раздобыть сухую молочную смесь. Вот и повод сытнее позавтракать — продавцом в магазине. Денег ведь нет. Да и это тело оставлять тут нельзя. Он будет заталкивать труп матери в ненасытную пустоту на месте своего сердца, пока за тонкой стенкой его черной куртки спит ее новорожденный сын. После вернется к мотоциклу, перевернет импровизированный слинг, чтобы младенец опять оказался у груди. Подумает вслух:       — Мда. На максимальной скорости уже не поездишь… «На максимальной»… «Макс». — Младенец не воспротивится этой короткой речевой мелодии. Стало быть, отныне так и будет. «Макс».       …Последним приютом его матери станет заснеженная дорога. Вместо могильного камня — заляпанный ее кровью тент. Бесславный конец, какой ожидает практически всех, кому встречается Ужас Дорог. …какой ждет и его?..