Thousand Heavens

      Сейчас идет пять тысяч семьсот тридцать девятый год.       Дело известное — каждому по разному — Время вещица хрупкая, летящая со скоростью двукрылой птицы. Но даже так, птица эта частенько осаживаясь на зимовку зарывается в пуху, останавливается, ползет подстать червяку пока окончательно не задубев — застынет каменной статуей; однако же человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже не замечает — скоро ли, тихо ли проходит это самое время.       Именно таким образом и прошли несчастные три с лишнем тысячелетия для Асагири. Скоро —по серому взгляду менталиста, тихо, выкали-глаз темно. Покрывшись каменной оболочкой он заснул сном вечным почти сразу. Почти без боли, мучений и слез. Однако это «почти» кипятило кровь еще тогда, в первые дни каждодневной ночи.       Где его душа?       Где его семья, работа, любовь?       Где его жизнь в которой, как казалась, будучи-теперь-до-сих-пор в каменной ловушке, было все...       Просто исчезла.       Но сейчас...       Из под трещин грубых оков, в которые изловчившись поймала природа, резануло ярым слепящем блеском. Луна взошла. Ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой тайги на месте которой возможно когда-то был город. Тайги которая на своем веку так много поглотила человеческого мяса-камня, стальной плоти и выпила крови, отчего, наверное, и стала такой жирной и щедрой. Взгляд пустился до обрамленной этим же светом фигуры. Огромной, занимающей половину зримого пространства. На нее же упали кружевные тени от листвы, что покрывала сетью теперь нынешнего мира.       Кокон трещал все пуще освобождая лепестки белесой кожи, подставляя их под свежие порывы. Пред взором теперь плыло, жгло легкие впервые набрались выпуская губительный живостью. Первый, третий, десятый — дышать было головокружительно приятно. От этого разряженного чистого воздуха в носу, недоходя до легких, будто что то лопалось, глаза наполнялись слезами — сами, неостановимо слезились.       — Ты Асагири Ген. — утвердительно, почти угрожающе звякнуло прямо напротив. Подняв внимание, переместив то, тот самый Ген понял, почти сразу, шум этот мешающий всяко наслаждаться снятой с паузы длинной в тысячелетия жизнью исходил от тела пышащей знойной жаркостью. То сидело на одном колени, как оказалось пристально вглядываясь звериным взором, бесстыдно, вгрызаясь под самую обнаженную плоть.       — Я Цукаса и именно я вытащил тебя, позволил жить дальше.       — И что же ты... — едва освобожденный сглотнул. Он совсем неузнал собственного голоса. Показалось, что время согнуло, сломало, ссушило его пополам. Выразительные когда-то бары прелестного тона были тусклы и сселись. В мгновение, одну подлую секунду, тело пробрало неистовым страхом. Вожделенный воздух отравил дыхательные пути, заставил подавиться им, закашляться. Слепить с своей личины жалкую пришибленную сущность.       — Я освободил тебя только из своих корыстных побуждений. — Цукаса отступился дайя пуганому взору больше вида. Отсел чуть побоку вытянув руку указывая на что-то в дали.       Ген повинуясь немому указанию, подстать верной собачушке, смотрел, куда указывали, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, темней и гуще, чем другие, плыла быстрей и ниже сестер, — она падала от клочка грозового облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они.       — Ты ли ни менталист, теперь ничего не стоящий? Дак смотри — вон, темный, островок, там ты мне и пригодишься.       Ген немало встревоженный, смотрел еще и еще, и вновь, каждый из разов, не видел ничего примечательнее бескрайних, бесконечных деревьев, кустов, степей — все зелень, переселки нетронутые человеком. Смотрел снова и снова не видел ничего, кроме девственной природы.       — В чем?.. — почти отчаявшись выдавил Асагири уже решаясь пойматься на преступной мысли.       —Там — он. Я убил его и он стал теперь как тень. Он умен. Нет — он изрядно умен и живет он три тысячи семьсот лет. Камень уберег его от солнца, что с прежней легкостью могло высушить его тело, кровь и кости. И потому я хочу убедиться, что в этот раз он умер безвозвратно — навсегда!       — Да о чем ты, черт возьми говоришь!? — вскипел, разозлился потерявшийся в собственной голове Ген.       Его не успевшего войти в ситуацию, понять и рассудить происходящее дабы, как обыденность спокойно воспринимать, с ходу бросают в кипящую воду. И эта кипящая, бурлящая лавой вода сжигала и плавила железный образ величайшего психолога оголяя теперь не только тело — душу маленького мальчонки, пугающегося и вдающегося в панику по любому малейшему поводку.       Но ответа на колкость издевки Ген увы не получает, как и объяснений боле. Кровавая луна моргает пуская в свои объятья совсем не ласковые тучи — снова-вновь-нескончаемо темно — от того сердце, что заколотившись, сжалось грозясь остановиться вновь. Ослабшую, худощавую плоть подхватывают двое разодетых в меха молодых, да массивных мужчин. Вздергивают ставя на помягчавшие стопы, оттого чувственно сильные нервы ног сокращают всякое понятие мышц. Идти словно невозможно, но его заставляют. Пихают, толкают — вперед по каменной глыбе, скале под ногами. «Иди, иди-же, неотесанный!» И учиться ходить приходиться, через боль, мучительным шармом покрывая собственную трусость. С каждым шагом приобретая прежние эмоции, умения, ощущения самонахождения...       В густой дымной тьме цвели ароматы дождя. Был холодный одноцвет пурги. Асагири плетясь в хвосте неизвестных, едва ли похожих на людей, озаряясь по сторонам глядел во все глаза с великим непониманием, неосознанием того, что могло произойти с цивилизованной планета Земля в тот далекий последний для людей день. Тот день. Тот самый обычный, полный бытовухи, ничего не предвещающий, не разу не угрожающий, день. Он уже плохо его помнил. Но наверняка, как всегда по утру, спешил на работу, ели вылезая из теплой кровати, лениво потягивался. Просто умывался, просто готовил завтрак, просто-как-привык-из-великих-чувств преставал к уже по всегда бодрому, минуту в минуту собравшемуся ученому... Его ученому. Личному. Домашнему, мальчишке, с хитрыми кристаллами красных глазок. С тяжелой сумкой наперевес. С поцелуем призрачных губ на носу и нежными объятьями на плечах. Того он отпускал. Провожал, защелкивая за ним дверь. Боролся с дикой сонливостью, ел, да выезжал на работу. На любимое радио, строить очередные козни, хитро сплетать новые истории, все болтать наслаждаясь собственной речью, произведенным эффектом. Уставать наконец. Говорить по телефону с родней, навещать престарелую матушку, очищая обязательно зеленый, ни разу не красный, плод наливного деревца. Приезжать домой, вновь захлопывая дверь под запахами стойких реакций и горячего только-только подошедшего ужина. С великой искренностью выслушивать миллионы историй вновь одомашненного милого ученого. Получать от того едкие насмешки, поцелуи, тычки, трепания. А после ложиться в мягкую пастель, закрывая глаза ожидая следующего дена, которому настать, как оказалось, было не суждено...       Асагири все вели. Петляли через холмы поросшие дерном, пещеры, тонусные речки в кои ноги разомлев скользили все пытаясь свалить и так едва стаявшего.       Все вели не обмолвившись и словом с новым гостем странны возведенной руками человеческой глыбины. Голову, было пустую, начинают посещать сумасшедшие мысли:       Где же он сейчас находиться?              Что теперь будет?       Где родня и любимые?       Что в этом мире дорого?..       Где-то неподалеку зазвучали неестественные звуки для ныне тихого каменного пространство — запели — странно запели. Сначала раздался один слабенький полутон, — он пропел две-три ноты, и раздался другой голос, начавший песню сначала. Первый все лился впереди его — третий, четвертый, пятый вступили в песню в том же порядке. И вдруг выйдя колоннадой, развидев столпы огней, как искр с разных вершин горок, ту же песню, опять-таки сначала, запели рядом идущее. Каждый голос звучал совершенно отдельно, все они казались разноцветными ручьями и, подгадав нужный момент точно вливались в голоса те что скатывались откуда то сверху, прыгая и звеня. Все выкрики тонули, вырывались, заглушали начало и снова один за другим взвивались в неестественное рваное месиво.       — Э, ретивый! — на голое, успело покусанное насекомыми, разверзнутое трещинами плечо, легла чья то обжигающая ладонь. — Слышал, чтоб в прошлом мире так пели?       Ген лениво поднял голову, оборачиваясь. В глаза ему глядела пара шелково зеленых рубинов криво улыбаясь. Криво и будто глуповато. Человек этот был девушкой лет двадцати. В движениях приземистой фигурки ни скрывалось ничего — она была пустой, дурной собой, продолжающей ждать ответа, не посмотрев на безразличие со стороны. Так в тишине прошли они еще пару метров, пока самому Гену не надоело протирание его голого тела, науськиванием на разговор.       — Нет.       — Больше и не услышишь. — незамедлительно пришел ответ. — Мы любим петь. С восхода по закат работали, взошла луна, и уже — поют! Нас встречают!       Асагири сглотнув посмотрел ей в лицо. Ее зеленки были все-таки по тупому просты, их не оживило ее же рассказом. Кровавая луна освещала ее сухие, потрескавшиеся губы, острый лоб с тягучими, по шею, черными волосами на нем и кривой нос, загнутый, словно клюв орла. Кожа на лице, шее и руках вся была изрезана глубокими черными трещенами, так при каждом движении девушки можно было ждать, что хоть и молодая, кожа эта, разорвется вся, развалится кусками спавшего уже окаменения. Одежда на ней была совсем иная, не то что — как она и выразилась «в прошлом мире» С шеи до бедер ручьем срывались шкуры животных образуя лоскутную накидь, не похожую не на холат не на хаори толком. На ногах обухом висели полу штаны — полу гольфы заправленные в «не ботинки».       Асагири сглотнул четко почувствовав теперь прилив к горлу тошнотворной гнили. Ни говорить ни мыслить не хотелось, в отличии от желания просто сесть завернуться в хоть какие нибудь тряпки, спрятаться в них, закопаться. А лучше отмыться встав под напором воды; смыть всякую грязь, взгляды — смыть с себя все — не оставив даже кусочка собственного "я" опрокинуть тяжелую голову. Вот бы забыть все, забыть и начать все с начала. Будто не было того чудного, по сравнению уж с настоящим точно, прошлого. Не было никакой субъективности, реальности нагло резавший по кусочкам. Не было и все тут. Вода ведь смывает всё — воспоминания, радости, возможности, надежды, — вода уносит и выполаскивает, вода уничтожает без следа и… Не возвращает. Пусть удержаться на чем-то в моменте одном было не суждено, чертово-бесконечно-непонятно-по-счету-какой испуг поразил пробрав смутной настойчивостью со стороны. Это не получившая никакой реакции девушка взвалив ношу разверзнуть молчанку, снова начала рассказывать:       — Меня с месяц назад пробудили, понравилась что ли кому... Щас вот охотиться помогаю. — поднимаясь под все не останавливающуюся песнь Гену не оставалось ничего, как слушать странные по наполненности предложения. Так слово «охотиться» - ему не понравилось, он сморщился сплевывая неприятную горечь — подступившую желчь. Охотиться на него в этом случае? — Тебя вот нашли, да пробудили. Не понимаю правда, почему? Ты хилый, хлипкий какой то, будто чумной! — в своем рассказе придя к заключению девушка расхохоталась, толкнув шилистым локтем пару раз в голый трещинный бок. — Чумной, да? Принцесса белоручка!       — Перестань так орать! — не выдержав оборвал тот самый чумной-принцесса-белоручка. — Как ты по твоему выглядела сразу после пробуждения? — особенно отвращено произнес он последнее.       Девушка поутихла, задумалась, вскинула палец к верху головы приоткрыла рот и не сказала ни слово. Проделала это еще пару раз пока не споткнувшись не зашипела подстать змее:       — Не знаю я! Не помню! — наградив паузой она успокоилась и в ее голосе снова заиграла глупая радость. — Я была счастлива, что ожила, вот и все. А ты? — пыткой похлопывания на шее Асагири прозвучал смешок. — Все равно как бы с покойником говорю.       Девушка замолчала, вздыхая. Ген же с облегчением тишины, хотя бы под песнь с не разбираемым смыслом, представлял себе воскрешаемых, спустя года оживших, ею людей. Теперь он обратил внимание и на неизвестных. В переди него размашистыми шагами скакал огненно-рыжий, весело воющий на луну, паренек. Подплясывал толкаясь, и как то шатко опираясь на шрамированную веками ногу. Вот рядом с ним чернолобый вскинутый с тушей кабана на одном плече; мужчина-недо-подросток с печально обвисшими по углам искривленного рта усами. И еще, еще колоннады одинаковых глыб молодых людей, по видимому плоскоумных тупиц с немеренной силищей. «Да уж таскать такое одной всего то сто-мускулистой ручкой» Но все они — только бледные тени, с той впереди, которую они целовали. С той являющей собой, по видимому главного, длинноволосого шатена иссушенным собственной властью— тоже почти тенью. Ген взвелся подтянувшись. Порывы степного ветра трепали нежную открытую к нападению кожу — неловкость до сих пор перегрызла глотку гордости заставляя придавлено молчать. Молчать до выдоха — по щекам покатились спасительные капли дождя. Они орошали кипяченую кожу, впитывались в липнувшие под той же влажностью волосы. Жадно заполняли впадинки, обвивали шрамы, щекотали чешущуюся кожу. Блаженством дарованным Зевсом насладиться долго не дали.       Группа притихнув, завалилась в пещеру за занавешенную дыру-вход. Половина развалились у стен, на сваянных с соломы лежанках. Половина, что тащила будущую пищу-одежду-орудия свалила с себя ношу по левую сторону костра с середины и так же расположилась, но уже на деревянных, точеных скамьях. Ген неловко, не зная что будет правильно, потоптавшись так и остался стоять у входа. Сцепил руки в замок прикрыв достоинство, чуть бедро и бугорок белесого животика. Закусил острыми зубами внутреннюю сторону щеки, стиснул ноги, как можно ближе и теперь полностью восполнял собой образину шуганного, беззащитного зверенка в логове хищника. Вот сейчас — накинуться и разорвут, не пушинки, ни косточки не останется!       — Прошу внимание! — басисто вскричал тот самый длинноволосы шатен — теперь единственно по имени знакомый Гену - Цукаса. — Сегодня к Империи Силы присоединяется величайший, в прошлом, менталист — Асагири Ген, дак поприветствуем же его! Происходящее глубоко поразило, боле напугало, заставило сжаться пуще прежнего, но в виде своем этого упрямо не подать, не сдвинув той позиции что занял при входе. Ген в который раз озарялся по сторонам: десятки глаз выедали в его плоти дыру. Трогали, щепали обсуждая в собственных умах, словно пытаясь выяснить ту причину по которой этот самый хилый новичок стоит здесь среди сильных. Ген через страх натянул жалкую улыбку. Новый мир — новые начала, так? Значит покажи он себя игрушкой безвольной — проиграет не успев начать. Дрожать, наслаждая зрителей собственной безвольностью самое плохое решение изначально.       — Приветствую... — прошипел он, все таки, в улыбке нахальной. Гвардия в звериных шкурах потупилась, продержав паузу, пока один из массы не свистнул громкое «Добро пожаловать, Ген!» как раз после которого зазвучали еще пару приветствий, знакомств. Кто то выкидывал в воздух собственные имена и восхищения. Кто-то вспоминал, что однажды уже слышал о неком психологе по радио, кто-то с любопытством подскакивал с места, решаясь подбежать к двери-входу пожать ли руку. Так могло продолжаться бы долго, но важно отстоявший Цукаса подняв ладонь прикрикнул, сконцентрировав обратно все внимание на себя.       — Хорошо, хорошо. Нашему собрату нужно отдохнуть, — немного помолчав мужчина кивнул в сторону толпы. — Чи, позаботься о нем.       Не успевая выхватывать происходящее, за запястья ловко уцепились мускулистые пальцы. Они сдавил, дернули с места, потащив куда то за стены пещеры-дома. Оклемавшись к темноте улицы в промозглом дожде Ген начинал вглядываться в уже знакомый силуэт. Это была та зеленоглазая девушка-дурнушка. Она тащила, почти волокла не дайя перебирать ногами. И эта очередная пытка, к которым Асагири начинал привыкать, продолжалась до того пока незнакомая знакомка не затолкав за шкуру-дверь другой, располагающейся в пару метрах от предыдущей, пещеры.       — Пришли! — взвизгнула девушка расшиперив губы в улыбке с белесыми, как снег зубами. — Накинь. Завертевшись и выципив откуда то с угла клочок фиалковой ткани, она кинула его к ногам гостья. Именно клочок: без каких либо форм, рукавов или поясов. Отказаться Ген и не подумал. Завертелся от груди до кален, осел на соломенную подстилку у дальней стены, поморщился от холода и вкрадчиво, впустив в полутон лестной язвости отчеканил:       — Спасибо не скажу.       — Это ничего. — добродушно отмахнулась Чи. — Это и не надо. Вот завтра приду и с приходу нашью тебе — принцесса нарядов. Тебя ведь только успевай укутать. Пока шел смотрю замерз... — девушка еще долго продолжала говорить возясь с котлом над разведенным кострищем. Убирала, что то вязала с сохлой травы, вливала воду с чаш.       А Ген спрятанный, уткнувшийся на половину в локти и сжавшийся до посинения, теперь словно прибывал в небытие. Все окружающие его ужасы словно растворились в тумане его сознания и он совсем ничего не помышлял. Лишь разглядывал бедную обстановку: темные углы сужающие, будто задавливающие, одинокий факел по средине потрескивающий — ели догорающий, серые неровности на боках пещерки, что скапливали воду... ...А ведь недавно, совсем еще вчера, у него был дом. Свой, пусть небольшой, но уютный. И в доме этом он жил, был любим, ожидаем. Он отдавал и получал. А сейчас дома этого и того вчера нету, все осталась в проклятых воспоминаниях бороздящих мнимое молчание.       Мокрые, дождем ли, глаза постепенно начали слипаться, склеиваться не дайя и малейшего шанса попридержать опасливую осторожность. Картины перед взорами плыли, размывались пока окончательно не сгустились в единую массу.

***

      Время скользило по хрупкому настилу. Дни летели двукрылыми, пушистыми ласточками, и у Гена, которого ни разу за неделю не дернули с места, чуть прекращало жечь где-то внутри.       Под пеленой мокрости на ресницах он решился вжиться, врости в этот мир, запамятовав о старом. Уж слишком невозможным казалось вероятность попросту оправиться от потерь.       Не самая плохая, зеленоглазая соседка прекрасно управившись с иглой и нитями — сделанными самолично — свояла прекрасные, аккуратные одежды, пришедшие теперь их хозяину по вкусу. Наверх юкаты Чита оформила тот самый цветочный клочок, одобрив образ полными выражениями вроде: «Теперь ты настоящая цветочная-белоручка принцесса!» На это Ген лишь фыркнул, выпустил тучку яду, с удовольствием и благоговением выходя за пределы дома-пещеры.       Теперь он тихо обходя владения Империи наблюдал за ее совсем не тихими жителями. Со многими успел сговорить приятельские отношения, образовать ритуальный полу круг Цукасы и даже войти в его расположения верным служивцем; тем с кем можно разделить сокровенные планы. Завел мнимые отношения в кругу элегантных особ выторговав свободу действий и отвизь с цепи вождя. Приятная жара и ясное солнце бывшей, изменившийся родины дарило что-то неестественно пьянящее. Хотелось, правда хотелось насладиться этим сполна. Хотелось вытащить того-самого-ученого из своих воспоминаний, чтобы осенний зной снова согрел ему бледные илисто-винные глазки, чтоб лучи разгладили складки бессонницы и разрумянили блеклую кожу. Хотелось распахнуть плотно занавешенные шторки в палате матушки, запеть ей ласково, пропуская мимо ушей недовольное бурчание. Хотелось выбегая с душного офиса в парк, осушить бутылочку другую любимой колы совсем не обращая внимания на сотни пропущенных от своего менеджера... Он вовремя «поймал» свой ум, загнав в загон, под крепкий (но не до упора защелкнутый) замок. Вовремя не дал тому пуститься в странствие по лабиринту вероятностей того, что могло бы произойти. Ген вообще старался запретить себе раздумывать о том, что могло бы случиться если не десять миллиардов "но"...       Наблюдая он изучал не только окружения; себя — в первую очередь.       Потому, как было им же и подмечено: Асагири Ген слишком сильно изменился для того что б считаться прежним.       В один день, он потерялся вовсе, глядя в блестящую гладь воды. Его лицо крыла черная изогнутая, острая отметина, разрезающая половину части, было смазливой мордашки, ползущая по плавному изгибу шеи. Та самая шея была испещерина сухостью, естественными трещинами. Она краснела укусами насекомых неся их на остаток белых участков, а главное кожа облегала ее так, что кости ключиц выпирали практически убийственно, выдая место чувственных жилок. Гена от зрелища такого почти стошнило, его отражение казалось отвратительным, теперь совсем чужим. Глядя на оседевшие по сторону волосы душка трепетала, измеряя количество лет в действительно-явно-отразившихся веках. Седость была пыльная, волосы составляющие ее жесткие, слишком-слишком тонкие, готовые распасться от любой тревоги, дуновения ветра.       Ген чертыхнулся, недовольный опять тем чем занимал свой разум. Поправился и сделав шаг прочь сбежал по кривой тропке от пристающих пеплом осуждений. Сбежал, как может, делал всегда. Просто бросая то что мучит, не разбираясь, даже не собираясь разобрать. Что ему с того? Это ведь лишнее, подумается и забудется, к тому же для того есть куда забывать.       Асагири повернул налево, к мастистому пригорку, где оставшись ждать, трудились девушки — над обедом, будущей одеждой — и неторопливо зашагал под тенистыми деревьями. Только успев зайти в не видимости общей зоны, Ген издал торжествующее, хоть и негромкое восклицание - он заметил то, что заметь не ожидал совсем от слова вовсе. А точнее — кого.       Маленького складу аккуратная девушка мерцала в переливчатых тенях с листков кустарных. Она выглядела, во многом иначе, чем Ген мог вспомнить: теперь коротенькие, каштановые волосы, два заметных шрама — оба змеиные спирали, привычный ободок-наушники. Заместо стандартно-школьной формы — которую Ген только и знал на ней — заношенное белое платье, что разболтавшись по нижнему шву, прямо-таки оскорбляло своей потрепанностью ее целомудренный во всем тип. Сидела она на коленях, расположившись на еще мягкой траве. Сидела в эпицентре разложенного партничего мастерства. Ее голова была опущена, сшивая куски шкур, взгляд сосредоточен на кропотливо-мелкой работе, совершенно игнорируя окружающее. Асагири притормозил, ускорил шаг и снова остановился. Его будто поразило молнией, в момент не оставив ни единого шанса продолжать обман. До того та что он видел привадила в исступление: Юдзуриха была словно нитью тянущей все воспоминания и связывая их в одно целое — того прошлого, в чем-то счастливого — Гена, с этим осиротевшим на весь белый свет. Связывала, сшивала накрепко, протягивала бутылочку вымершего клея словно бы со словами «сложи вновь, отполируй и склей накрепко, чтобы боле не пришлось разбивать» и все это одним лишь своим присутствием. Существованием, чудо прибывания, тут же — в Империи Сил Цукасы. Задохнувшись, он шел по трапе, в бесконечном путешествии по протоптанным голыми ногами дорожкам. Шел мерно, то вспыхивая, попадая в солнечные лучи, то угасая вновь.       — Юза-чан... — тихо, неслышима для самого себя, завет Ген. — Юза-чан, это ты? Девушка чуть вздрагивает, медленно приподнимая голову, когда звавший опускается на колени чуть по одаль. Ее карие колодцами глаза не моргают, пристально разглядывая, отмечая каждое изменение, сравнивая потускневшее лицо и тело с голосом. Она откидывает шитье, поддаясь вперед, но в момент замирает. В этих знойных, пропитанных восхищенным чудачеством движениях Ген видит, как восторженная улыбка рисуется на ее бледных губа, а в уголках беспокойно снующих глаз скапливаются слезы.       — Ген-сан... — она шепчет, протирая знакомое лицо невозможным взглядом. Однако секундная радость сменяется тревогой. Беспечаль угасает подстать изжившему костерку, когда девушка приподнимаясь отступается. Непонимание накатывает волной; Юдзуриха подняв руку предупредительно грозиться — почти незаметно, для кого-нибудь постороннего вообще несуществующее. Она быстро оглядывается в очевидной панике, проверяя, не подглядывает ли кто. Асагири, меняется похолодев. Его прошлое было напугано.       Юдзуриха боялась, что их увидят вместе!       Ген никогда раньше не видел, что-бы кто либо здесь вел себя так: здешним пробудившимся остолопам обычно не важно, что о них могли бы думать остальные. Однако не Юдзурихе. И только потому, повинуясь и доверяя ей, Ген застыл не проронив и взгляда, пока она не убедилась, что они наедине. Тогда она повернувшись к нему, тонкие черты ее лица были исполнены сожаления, прижала палец к губам. «Т-с-с, — говорил этот жест, — здесь мы не в безопасности». Ген сам не заметил, сколько быстро покинул то прохладное место перенесшие его, хоть на секунду, в прошлое. Волевым усилием он вернул лицу невозмутимое выражение и успокоил учащенное дыхание, чтобы позволить себе погрузиться в холодные раздумья. Юдзуриха-чан серьезно выбила из колеи по притихшей жизни. Он чувствовал себя так, будто весь мир, под весом ли каменных статуй, накренился и единственно живой, осознающий себя — он скользит к самому краю. Отчего же произошло обнуление? Отчего старая знакомая так напугана их встречей?       За два десятка с хвостиком лет жизни менталисту по натуре своей профессии, да увлечения удалось понять и принять, что большинство людей непредсказуемы, доверять им нельзя — верность они хранят так же, как желтый лист куста сирени; пока ветер не переменится. Но Юдзуриха? Они познакомились с ней в бывшем мире случайно, если можно выразиться так незамысловато. Они познакомились хоть нельзя сказать, что взлюбили друг друга, но шарахаться по углам — точно нет! По нескромному выводу девушка — добрый человек, старающийся помогать нуждающимся всеми возможными способами. По наблюдениям она была хорошей подругой и вряд ли бы с изменением мира ее качества изменились в след прошлому.       Асагири опасливо оглянулся — вокруг никого не было, он был в безопасности. Во всяком случае, пока. Событие минувшего дня внезапно взорвали обманом выстроенный фундамент жизни, оставив в замешательстве. Ген ненадолго закрыл глаза. Он обращался к вновь захлопнутому утром загону, позволяя себе его раскрыть выпуская успокаивающий вес шершавых рук на плече. Рук таких любимых, с запахом сложно выговариваемых реактивов, кофеина и его собственным — Геновым — впитавшимся под кожу этих самых рук, ароматом. От того по телу пробежала ранешняя привычная в своих действия уверенность. Благоговение. Все будет.       До сих прибывая в темноте он почувствовал, как ленивый теплый воздух коснувшись лица прошелся от мочек ушей до губ. Задержался на тех, после поднимаясь к челке — лохмача, переплетая, закидывая пряди на нос. Это самонауськивание заставило улыбнуться, прикасаясь к разомлелой коже. Он перестал бояться.       Асагири открыл глаза — сейчас он точно знал три вещи. Во-первых, надо расспросить все и всех обо всем что им известно, как можно более не подозрительно. Во-вторых, надо выловить Цукасу, уже поняв то что он от него требует. И в-третьих, надо попросить Читу-чан сшить хоть какой нибудь бедный воротник. «Ну что же это со мной происходило» — как-то удрученно подумал он смахивая несуществующую пыль с плеч, вскидывая нос за лисьей ухмылкой и делая долгий свободный выдох. Первым делом самое главное — все остальное потом! Он потянулся в привычной манере ловко развернулся на оголенных пятках и отправился за пределы укрытия-дома.       У него обязательно получиться воплотить дорогие сердцу воспоминание — в реальность.       Обязательно получиться прекратить лгать себе.