Thousand Heavens

      Асагири Ген по всему обычная, мало исключительная личность. Он такой же человек, как и остальные, остальные миллиарды людей на замкнуто в слои атмосферы планете. Он такай же, как все освобожденные и ему тоже, хоть и редко, но сняться сны. Тревожные. Пропитанные болью сны. Вот и сегодня упав на вязь колкой соломы, слепив смыкающие ресницы ему сниться сон. Во сне этом с неба летят обвораживающее своим танцем снежинки. Медленно спускаются оседая на волосы, одежду, на кончик носа — совсем не смущая, не щепая кожи своей морозной, январской свежестью. Ген тихонько смеется призная в той магии особенность: он чувствует аромат. Запах влажных промерзших стволов, льда-земли, меда и чуть-чуть золы. Смеется слишком тихо поднимая взгляд к уходящим в неба макушкам деревьев, что дружной сворой стоят на охране спокойствия чужого горя. Смотрит на мерное покачивание, на зелень елок и строгих ревнивых ее колючек. Он почти весел ведь давно подмеченное правда — запахов во сне он никогда не чуял, а потому самой крупинкой души надеялся, что может это — вдруг — не сон. В небе черной сворой заиграли птицы. Они изгибая мертвые, ничего для них же самих не значащие, петли, покрикивали, покряхтывали, манили снежных соседей подступить к игре. Но те не слушали заторможенно спускаясь к низу. Игнорировали, лишь изредка, по нелепой случайности, попадая на гладкие вычищенные перышки. И тогда то таяли не желая остаться сверху. Не желая кому то ставать обузой, скучая по кому то кто пролетел опадая к земле. По кому то скучая... В груди явственно щемит. Сердце забивается быстрее, гоняя кровь отступить, прекратить подступать, да оставить на смерть одного. Больно становиться по настоящему, не так, как становиться во сне. Асагири с благоговейной картины, неровно стрекая, щуриться позволяя алым кругам заплясать под холодными веками. Щиплет себя за место фантомного снега, пытается пробудиться, а если и нет — то хотя бы перенаправить путь своих мыслей в русло другое. Иное, не столь счастливое и чудное, как это. Только вот, старанием, боль не уходит. Напротив, заметно растет распуская шипи роз оплетать сосуды, каждую венку лепестками.       А Ген задыхаясь от той самой разрывающей боли, все не открывая глаз, кротко прислушивается к окружению: к шуму ветвей, к звону январской, обходящей стороной, стужи, к щебетанию птиц, плескам подмороженной запруды неподалеку. Принюхивается, вбирает, запоминает стараясь вспомнить этот аромат ярким впечатлением взошедший в сон. Руками, не видя пред собой паутины, ведет, будто пытаясь за что то ухватиться и на уровне инстинкта чует что что-то застывшее пред ним показывается. Картинка прямо в закрытые глаза прорываясь начинает светлеть наполняя яркостью единственное убежище. Совсем заставляя отчаяться, да для пущей убедительности глаза серые накрепко закрытые — открыть. Воззаряя слепленное из снега нечто с приписанным к этому нечто необычаемо ожидаемым образом. Асагири не по наслышке изучивши вопрос знает: во сне все желаемое имеет возможность окунуться в горькую явь мечты. И потому отторгать вновь старается, безуспешна в свои же попытки не веря. Отступает, мотает слишком легкой головой из которой сам же и вытащил всю эту сцену, отнекивается и отпихивается, пока образ пред все неотделяющийся не рисует милую сердцу картину.       Какой то небесный человек стоит на кромке, весь покрытый снежными блесками, разрумяненный сухой зимой, высокий. Глаза той личности широко раскрыты, в глазах тех — омытый кровью закат, безграничный космос с земли, трепещущая даль полей по ночи, печатью оставленные миллионы цифр и сладостная дымка тумана прерывающая гнетущую скуку, небрежную тоску брошенного давно забытого хранилища прошлого.             Какой то не от сюда человек упирает руки на монер раздражения, складывает их на груди, цокает начиная главк ругани бессвязной, не похожей и не знаемой. Ругань это не вытекает сотнями слов, она наоборот молчалива не выражена даже звуком — и то привычно — этот небесный всегда так делал; стоит закатывая очертания, неберя в мысль существования пропитанного слезами менталиста. И прекративший хозяином собственных виденей быть пугается открывает рот пытаясь остановить, обратить на себе же внимание, но не слышит своего голоса. Зато чувствует, как ноги подкашиваясь трясутся, как запах становиться отчетливей, прытче ведаясь рыдающей порой под самую мастера маску. Ген немало опешивший все пытается и все не может выдавить ни звука, ни шипения; в бреду подумывая о том, что вновь погрузился в парализованные сон камня. Нет-нет, Ген еще способен шевелить руками, и способность свою вполне ощущаемо в дрожи осознает. Стоит пред ели выхватывая ели сдерживаясь, но как ему всё равно: там где он Его — этого неземного — больше нет, там только скрытый под ухмылочкой траур. Там где Ген — единоличное тело, мертвое, собакой преданное в невозможности предать, какого то обычного, такого же как миллиарды остальных, человека. Там где обитает Ген — разорванная на куски его душа. А тут ведь — с ним он... Дак с чего бы ему должно быть не все равно? Он со своей обычной гордой насмешкой, с изложенной наукой в движениях и безумной неподдающейся копной волос... С блеклой кожей лабораторной змеи, до которой так хочется дотронуться, поиздеваться выводя на воздух, укладывая в сон, приводя в обычную состоятельность мальчишки. Что наверняка посмеялся бы, фыркнул и рассердился. И это было бы так по настоящему живо...       Палет воображения подстрелено пикирует оставляя в воздухе тягучую алую дорожку. Ген смотрит на свою мечту с улыбкой, улыбкой которой никогда не стоило верить.       Хватит! Одеяло из фиалкового хаори летит прочь, губы его поджимаются, костер в глазах пляшет шибче птиц, снега и всего на свете того, что могло б оказаться правдой. Могло но при всем не окажется. По раненым щекам бежит, кипяченая соль, смывая все те глупые надежды.       Хватит!.. Ген никуда от того не убегает, конечно. Больше — нет, пообещал ведь себе. Наоборот с недавних-некоторой-пропитанных пор что-то незаметно, постепенно и по чуть-чуть меняется в его характере. То, что получалось с легкой руки делать прежде, в прошлом мире, теперь ни в какую не идет, не выходит, отказывается, сейчас.       Асагири теперь прохаживаясь по территории, уплетаясь хвостом за Цукасой и просто сосуществуя с людьми каменного мирка анализирует, собирает смакуя информацией, будто зная, чувствуя самим нутром: то понадобиться, пригодиться.       Самопровозглашенный, выставленный, да слепленный же вождь упрямо дразня присматривается к лисьему, столь не угодному союзнику; обмеряет если было взглядом. Молчит. Гордо вскинув топчется, высоткой напирая угрожающим взглядом. От того на кромке в глубине сознания всплывает глупая, но нерушимая мысль, что та самая мечта, — которую уже никогда не получится из себя ни вытравить, ни смыть, какие бы огни ни жгли душу, — внешне никому бы не позволила о своих страхах узнать. Никому бы не позволила тем кем дорожил-ценил-хранил-под-самым-крылом-сердца упрекать. Не позволила того грызть, губить — Ген и сам теперь знав это уподабливался. Держался стойко, уверенно взыскивая должно быть годной к употреблению информацией.       — В этом месте, — неторопливо начинает Цукаса ведя куда то в глубь, далеко за обустроенные пещеры-жилищ. — то с чего стоит тебе начать. — он медлит в словах переживая не самые, как кажется, радостные моменты, вновь. Пережевывает сполна натерпевшись пока не выплевывает то вновь не понятное. — Ген, мы вместе создадим идеальный мир из праха мира ушедшего. Внутри Асагири все клокочет — его действительно возмущала детская циничность собеседника. Возмущала до смеха и невысказанных шуточек. Вождь современности распрямляется, так что высокий рост и ширина мощных плеч его становятся заметны, отступился дав возможность Гену сровняться, идти по левое плечо; и тот возможностью данной пользуется, подплывает, шаг кидая шире, подмечая мимические импульсы. Веки у его собеседника опущенные, полузакрыли темные рубины, а полные, вылепленные губы поджались и скривились. Это выражение менталист всегда называл про себя «изящной» маской самой невинности. Но даже так ему не хотелось, он вовсе не мог не ощутить гордость, не славную ехидность — Цукаса ее не вызывал, не заслуживал.       — Брось, Цукаса-чан, я же не настолько выдающийся. Тот заслышав насмешку повернулся из какой то неясной вежливости, легким кивком головы указывая идти, предварительно отодвинув хилые заросли прочь. На глазах отрисовался залакированный образ деревянного домишки, что ловко примостился на изогнутом стволе. Выровненные словно градусом стены, аккуратный поддон и такая же лесенка. Пару глиняных кувшинов, копья — ничего, что приманивало бы взгляд незаинтересованного в данность металлиста. Однако странным показалась лишь само существования строения не привычного для каменной политики Цукасы.       — Ты должен последовать за ними и понять, как они мыслят... — громила положил не меньшей величины руку на чужое плечо. И одно лишь действа хватило: Гену так захотелось отплюнуться, отдернуться заикнуться. Но маски были сейчас на них обоих. Так что, не показывая злостности, он почтительно наклонил голову, как и следовало подручному, и только смотрел вслед, когда тот самый вождь похлопав указал идти следом. — Я решил подстраховаться... Асагири поднялся в дом, оценивая масштаб трагедии интерьера: разбитые чаши, полки, свернутые доски, рисунок необычного выделяющегося слишком знакомого джокера на стене рядом с разграбленным местом сна. Шаги гостюющих гулко отдавались среди дырявых стен, продолжая ни капельки не держать улетающего внимания. Ген думал обо всем, но не о том о чем твердил несбиваемый Цукаса. Подходил, спускался, всматривался, все повторял засыпая хотя понимал, очень понимал — что слова те сказанные наверняка на вес золота приходятся и информация та бесценна, но поделать с собой как бы то ни было ничего не мог...       — ...Сенку. Самим инстинктом дворняги пса в голове треснул рубильник.       — Поэтому я хочу что бы ты убедился в том, что Ишигами Сенку — мертв. Грудная клеть зазвенела так, словно ее золотые решетки пропустили острие ножа, пулю, а может и весь снаряд артиллерийского залупа. Тот осколком прошел насквозь будки-интимного-неприкосновенного-гнезда, оставив геометрическо правильную с пылью драгоценного метала дырку.       — Я жду от тебя результатов.       Уже спустя часы Ген, что успел и обещание дать и шутить и отобедать — в полном забвении, полноценно очнуться; сместив брови, выпрямившись, тихо, неосознанно для самого себя вернулся на место куда проводил утром Цукаса. И вновь, окидывая взглядом тот на дереве дом, территорию, все внутренности искал и все искал улики, следы, запахи хоть что нибудь что могло бы сказать о бывшем тут присутствии... Его?.. Он все рыскал пока не наткнулся на срезанную кору под углом в несколько черт. То была дата, дата... И именно она стал самым серьезным напоминанием о полученной ране ране. Да... ране, что болевым шоком растекалась по телу...    Пониманием самого, наверняка, главного — Ген больше не хочет обманывать, не хочет скрывать, дерзить, показывать себя беспамятным-без-прошлого слепым человеком.         Взгляд пронизывает выхоленные царапины-цифры, в голове стоит шум заходящейся суматошной аритмии, по ложбинке поясницы грузно стекает капля теплой испарины, а нахальные уголки губы так раззадорено искренне ползут вверх. Асагири этого никогда бы не произнес вслух, потому ли что снова лжет — нет — просто держит для другого случая — ведь пока есть хотя бы половинчатый шанс этого самого «другого случая» — того что Сенку — его неземной — есть и он скорее жив, чем мертв — Ген счастлив.        Настолько счастлив, чтобы, опустив голову и спрятав под дво-шкурой челкой переполошенный лохматой серостью кристалл, податься назад, вжаться спиной в толстенный вековой ствол и просто застыв сесть. Он не знал, почему не замечал этой хижины и того, что подле неё, раньше. Возможно ли потому, что сам этого раньше знать не хотел?

***

      Когда в нагрянувших двенадцати часах вечера толпы воскрешенных, высвободившихся от паралича собственного тела, запивают по обычаю встречая ушедших в конце и пришедших к началу мнимой недели, Ген изо всех бережно скопленных сил бросается прочь. Незаметно, ловко прокрадываясь между лабиринтами стаявшими стражей. Прочь от острого слуха, хитрости и эгоизма. Ему снова нужно выбраться за створки цепких пут по кусающим за ноги делам. Новые знакомые, чьи силуэты вдруг выбиваются, нарисовываются, косятся на него так, что по спине сам собой пробегает влажный испаренный холодок, которого он, тем не менее, никак не позволяет себе проявить, затормаживают оголяя клыки. Они спрашивают, тут же отступая, блещут своими впалыми глазками и все интересуются. Выражение Гена на это по новой странной привычке сохраняется бесстрастным льстиво пустым, глаза прокаженно смотрят вполне обычно на обращающиеся к нему лица. Однако пальцы в рукавах с регулярной периодичностью стискиваются в ноющие кулаки ногтями кусающие ладони, с губ на все вопросы срываются либо короткие, лаконичные, однообразные по большей части ответы, либо невнятное длинное пение. Слушать этого красочного монолога не хочется никому.       На дворе подходит ночь, «пусть этот хиляк ступает куда надобно.» И он ступает голыми, правда, ногами. Хоть вполне себе вживляет в них мысль, что они совсем не голые, а обутые и идет он не по колкой плодородной готовой сожрать плоть земле, а стеленному кафелем полу гостинной. Идет пока не попустив от лагеря достаточно не встречается с горестно огромным намерением — бежать. Так быстро насколько только способен или быстрее того. Бежать через все истосковавшиеся чувства встречая лишь одно дурное, на него вовсе не похожее. Ночь сменяется рассветным заревом, за тем по небу катиться хмурое все в облаках солнце, Ген же упрямо перебиваясь с ничтожной спешки на более разумный ход, волочиться за изодранное хаори к полудню. То соей величественностью тащит вечер непрекращая вселять в истерзанное физически тело гнетущий смертью полудух.       «Сколько можно, Асагири» Проскальзывает, вдалбливаясь, вмачиваясь в голову с дождем.       «Сколько?..» Гену хотел он того или нет, пришлось замедлиться, лихорадочно шаря взглядом по обваливающемуся каменистому склону в поисках ближайшего возможного спуска.       «Сколько нужно, столько и будет можно!» Оторопело оговаривается полумертвый уже разум менталиста, едва ли вдая в слова каплю внимание. Внимание, что искало на берегу и улавливало... какое-то движение. То молнией вынырнуло из-за одного из скалистых мысов поросших дерном с сухостоем.       — Мел, иди-пошли домой, скорее! Дождь ведь! Всякое понимание оставляет Асагири: он точно слышал, что это был голос с берега. Голос принадлежавший ребенку — девочки лет с семи. Что бы, черт побрал, ребенку делать здесь? В лесу. Да и что делать... ребенку в пять тысяч семьсот с хвостом году? Когда бы, кто то успел пробудить столь ненужное для только очнувшегося мира существо? Ген ошеломленно качнулся, аккуратно выглянув по ту сторону не увидев уже никого. Только следом за торопыгой отпечатками фигуры, с запинками несущейся по вязкому мокрому песку, тянулась длинная, очень и очень длинная, будто сеть, подол или мантия, волосяная белая грива — собака? Все еще недоумевая, он продолжал задаваться одними и теми же вопросами; откуда их вообще на этом свете взялось и, главное, почему они вели себя настолько обыкновенно для...       Ген, вздохнул, вновь вернулся к тому, чтобы отыскать для себя спуск, с трудом собирая последние испустившие себя возможности. Скалился, чертыхался и сердился, мысленно понимая и ругаясь на то, что еще с час и затяжной дождь изничтожит всякие отголоски бегущей «домой» девчушки. Скалы, склоны будто зная это — превращали в слизь бугры цепкой земли. Они со всем ехидством грозились при любой оплошности нарушителя былого спокойствие спустить кубарем, оглушить камнем если не притопить озерком прямо под их береговым основанием. Асагири тут правда отступил. Не испугался, но в тот промозгший день спуск не нашел. Зато он, огорошенные сотым на пути проигрышем, вернулся к густо разодетому дереву неподалеку, вскарабкался на невысокие достаточно широкие ветви и мокрый расположился на одной из них, взглядом примечая сторону куда и убежала маленькая голубка сопроводительница. Найдет. Он обязательно, не зная, каким бы образом это помогло найдет дом этой девочки, а там хоть в ноги кинется, хоть станет их инструментом, но узнает все что могли бы эти люди, эти навряд ли современные — из старого мира люди, о его спокойной-доброй-самой-лучшей мечте знать.