Саэйла. Ученица Цу'тэя

      Саэйла познакомилась с ним, будучи ещё несмышлёным, озорным и непослушным ребёнком, который доставлял своим родителям немало хлопот и не раз заставлял их стыдливо пожимать плечами. Впрочем, назвать знакомством короткую встречу, во время которой он не сказал ей и двух слов, было крайне трудно.       Цу’тэй был старше её всего на пять лет, но даже эта разница казалась Саэйле колоссальной, когда она находилась в его присутствии. Возможно, потому, что он, даже будучи юным, сильно выделялся среди сверстников, превосходил их не только физическими данными, но и способностями.       Более того, он обладал одним из самых важных умений для любого, кто встаёт на путь обучения, — умением схватывать всё на лету. За что бы Цу’тэй ни брался, он осваивал это в совершенстве, превращая любой поединок, любое состязание или даже охоту в настоящее искусство. Ему не было равных среди На’ви. Ещё будучи подростком, он проявил себя как сильный, смелый, ловкий, непревзойдённый воин, охотник, не знающий ни сомнений, ни жалости, ни страха.       Некоторые восхищались им, равнялись на него, другие — завидовали ему, боялись его и даже ненавидели, понимая, что никогда не смогут достичь высот, которых достиг этот юноша за столь короткий срок. Девушки-На’ви смотрели на Цу’тэя с интересом, любопытством, благосклонностью, а порой и вовсе с обожанием. Однако он оставался безучастен к их чарам. Казалось, никто не мог поколебать неприступные стены, которыми он обнёс своё сердце, огородив его от вмешательства извне.       Саэйле, как и многим другим девицам, нравился Цу’тэй, вот только любовь её — наивная, во многом нелепая, детская — была сродни восхищению, а потому не воспринималась всерьёз ни ею, ни кем бы то ни было ещё. Несмотря на юный возраст, Саэйла понимала, что для Цу’тэя она — ничто, пустое место. Если ей суждено будет навсегда покинуть свой народ, он даже не заметит её отсутствия.       Впрочем, Саэйлу нисколько не ранило безразличие молодого воина: в тот момент она была уверена, что спустя время питаемые к нему чувства покажутся ей невинной, глупой шалостью.       Когда же пошли толки о том, что вождь племени решил отдать свою дочь, Сильванин, замуж за Цу’тэя, Саэйла испытала лишь изумление: уж никак она не ожидала, что кто-то сумеет растопить холодное и суровое сердце воина. Но ни зависти, ни ненависти, ни обиды не последовало за удивлением — Саэйла восприняла новость о помолвке Цу’тэя так, словно давно уже приготовила себя к подобному повороту событий.       «Так даже лучше», — про себя проговорила Саэйла, с показным равнодушием поглядывая в сторону молодых влюблённых, устроившихся чуть поодаль от большого костра.       К сожалению, счастье влюблённых длилось недолго: Сильванин была убита людьми прямо у порога школы, построенной для того, чтобы обучать детей На’ви. Спасаясь бегством, дочь вождя надеялась, что Грейс Огустин удастся защитить её, укрыть от вооружённых солдат, разъярённых и опасных. Однако Сильванин ошиблась, и эта ошибка стоила ей жизни. Не успела она добежать до спасительного укрытия, как пули вонзились в её тело, подобно металлическим пчёлам, и, задев жизненно важные органы, в один миг усмирили бешеное сердцебиение.       Грейс бросилась на помощь Сильванин почти сразу, вот только помогать уже было некому… Предсмертная судорога не прошибла израненное тело, хриплые вздохи не сорвались с окровавленных губ, глаза не застлала пелена слёз — юная принцесса не страдала. Просто не успела: душа покинула плоть мгновенно, объединившись с тысячами других душ.       Тогда, именно в тот момент, шаткому миру между людьми и народом На’ви пришёл конец. Обозлённые, разъярённые, преисполненные жаждой мести, Оматикайя совершали набеги на чужеземцев, уничтожая их без жалости и сострадания. Ни слёзы, ни мольбы, ни крики и стоны — ничто не могло умалить ярости и жестокости На’ви. Теперь, когда люди обнажили своё истинное лицо, они не желали внимать им.       Цу’тэй более других возненавидел людей, и со временем эта ненависть так прочно укоренилась в нём, что не осталось места ни для любви, ни для сострадания, ни для смирения, ни для радости. Он был настолько непоколебим в своём стремлении отомстить за разрушенное будущее (и его, и Сильванин), что не замечал, как настоящее ускользает от него, подобно песку, что проходит сквозь пальцы.       Помолвка со второй дочерью вождя, Нейтири, должна была стать своего рода наградой за несбывшиеся мечты и разрушенные планы. Вот только в будущем оло’эйктане новость о скорой женитьбе на принцессе не вызвала ничего, оставила его равнодушным и безучастным. Удивительно, но, несмотря на то, что Нейтири была красива, изящна, искусна в охоте и считалась одной из лучших наездниц, Цу’тэя нисколько не прельщала перспектива стать её супругом.       Однако молодой воин никогда не ставил под сомнение приказы вождя, считая их исполнение своим долгом. Цу’тэй был послушен воле тех, кто стоял над ним, безукоризненно и свято чтил заповеди праотцов, традиции и обычаи, укоренившиеся среди На’ви за многие-многие годы. Упрямство, надменность и непомерная гордыня слились воедино с беспрекословным подчинением и безграничной преданностью, создав воистину сильного и достойного лидера, готового вести за собой народы.       Однако, как и все великие, Цу’тэй был вынужден начать свой путь с чего-то малого, приземлённого и на первый взгляд незначительного… Будучи лучшим воином своего племени, он взял на себя обязательство подготовить молодых членов На’ви к вступлению во взрослую жизнь, сделать из них искусных охотников, бесстрашных воинов и превосходных наездников.       Цу’тэй прослыл среди Оматикайя строгим, суровым, безжалостным учителем. Не щадил он ни юношей, ни девушек, убеждённый в том, что тот, кто желает достичь определённых высот, должен забыть о страхе и о жалости к себе. Мало кого Цу’тэй брал к себе в ученики: чтобы удостоиться такой чести, будущий охотник должен был впечатлить его, проявить себя и доказать, что он способен выдержать любые трудности и не ударить в грязь лицом.       Конечно, Саэйлу нельзя было отнести к числу тех, кого Природа щедро одарила всеми необходимыми навыками и умениями. Она не обладала ни выдающимися способностями, ни выносливостью, ни физической силой, ни закалкой, зато отличалась упорством, ревностным усердием и изрядной ответственностью. Да, Саэйлу нельзя было отнести к числу прирождённых бойцов и охотников, но благодаря прилежному обучению она вполне могла стать одной из них.       Саэйла всем сердцем верила, что ей удастся достичь немалых высот в будущем, если только ей помогут сделать первые шаги, направят её на верный путь… И лучшей кандидатурой на роль учителя и наставника она считала именно его, Цу’тэя. Ему не было равных ни в чём, и Саэйла готова была пойти на что угодно, только бы он позволил ей стать его ученицей.       Сам Цу’тэй не разделял энтузиазма юной охотницы, полагая, что она не справится. Однако Нейтири, прислушавшись к мольбам Саэйлы, оценив по достоинству её рвение и целеустремлённость, сумела убедить жениха передумать. Цу’тэй пошёл на уступки, хотя и сильно сомневался, что это приведёт к чему-то хорошему.       До недавнего времени он не обращал внимания на Саэйлу, смотрел сквозь неё, даже не замечая её присутствия. И только после разговора с Нейтири Цу’тэй наконец снизошёл до юной охотницы, одарив её продолжительным взглядом, — скорее оценивающим, нежели одобрительным. Он смотрел на неё так, словно бы мысленно взвешивал все «за» и «против», раздумывал над последствиями принятого решения…       Тогда Саэйле впервые стало неуютно, даже боязно в его присутствии. До этого момента он не обращал на неё ровным счётом никакого внимания, и это печалило её, а порой и вовсе злило. Теперь же, когда его проницательный, изучающий взгляд был прикован к её фигуре, она бы всё отдала, только бы возвратиться в то время, когда была ему неинтересна.       — Так тому и быть… — только и произнёс Цу’тэй после продолжительных раздумий, вырвав из груди Саэйлы вздох облегчения.       Больше он не сказал ни слова, и впоследствии Саэйла не раз убедилась, что по своей сути молодой воин был немногословен, замкнут и даже угрюм. Как учителю Цу’тэю, бесспорно, не было равных среди На’ви, но вот хорошим другом его назвать никто не мог, хотя бы потому, что он никого не подпускал к себе настолько близко. Цу’тэй терпеть не мог панибратства и вольностей. Он резко, а порой и грубо пресекал любые попытки сойтись с ним ближе, ставил на место каждого, кто позволял себе хотя бы на шаг перейти черту дозволенного.       Саэйле понадобилось не так много времени, чтобы понять, что шутки с Цу’тэем плохи, впрочем, как и любого рода нескромность. Несколько раз она брала инициативу в свои руки и пыталась заговорить с наставником первой, однако каждый раз он жестоко обрубал ей крылья, грубо ставил её на место. Казалось бы, юность, неопытность и искренность намерений ученицы должны были усмирить недовольство и гнев учителя, расположить его сердце к ней… Однако Цу’тэй не смилостивился, не простил юной Саэйле её неосторожности. И даже слёзы, что застлали янтарные глаза охотницы, не вызвали в сердце его ни сострадания, ни жалости.       — Если не можешь выполнять то, что от тебя требуют, уходи, пока ещё не поздно, — холодно, с плохо скрываемыми презрением и злобой в голосе проговорил Цу’тэй, до боли сжав ладонью плечо Саэйлы и грубо встряхнув её. В этот момент юная охотница впервые почувствовала себя униженной и оскорблённой. Цу’тэй отчитывал её на глазах у всех своих учеников, нисколько не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Мне не нужен ученик, который заливается слезами, подобно несмышлёному и капризному ребёнку. Мне не нужны слабаки и трусы… Если ты не способна держать под контролем свои эмоции, не способна работать на пределе своих возможностей, то ищи другого наставника. Не мозоль мне глаза!       Саэйла хорошо запомнила тот момент. Он врезался в её память, как пропитанная ядом стрела, и в течение долгого времени вызывал нестерпимую резь в груди. С тех пор юная охотница ни разу не плакала — попросту не могла выдавить из себя ни единой слезы. Слова будущего оло’эйктана сильно ранили её, но, что удивительно, не остановили, наоборот, подтолкнули к более решительным и смелым действиям.       Желая доказать учителю, что её не стоит списывать со счетов, что она ещё способна удивить, Саэйла с удвоенным рвением приступила к тренировкам. Не щадя себя, забыв о страхе и сомнениях, сокрыв ото всех поселившиеся в сердце ростки обиды на учителя, она работала на пределе своих возможностей.       Изнурительные тренировки вызывали ноющую боль в мышцах, бессонные ночи оставляли после себя слабость и непреходящее чувство усталости. Саэйла стала требовательнее к себе, беспощаднее, непреклоннее… Достигая определённых целей, она тотчас стремилась к новым вершинам, не желая ни в чём уступать другим ученикам Цу’тэя. Саэйла поставила цель — стать лучшей, заставить учителя гордиться ею, обратить его взор на себя.       Обратить внимание Цу’тэя на себя было пределом её мечтаний — наградой, которая с лихвой бы окупила все бессонные ночи, проведённые за повторением изученного, все ссадины, синяки и порезы, полученные в ходе тренировок, все издёвки, оскорбления и насмешки со стороны других учеников. Саэйла нисколько не сомневалась, что, если ей удастся расположить наставника к себе, отвлечь его от тягостных воспоминаний о Сильванин, она сумеет подарить ему счастье, которое он действительно заслуживает. Ни дочь вождя, ни какая бы то ни было другая девушка из их народа, а она и только она, юная охотница Саэйла.       И хотя Саэйла понимала, что Цу’тэй помолвлен с Нейтири, что в будущем он займёт место оло’эйктана и будет править их народом вместе со своей суженой, она не хотела отказываться от своей мечты. Детская влюблённость — невинная, чистая, восторженная — переросла в нечто более глубокое, сильное, сложное по своей природе. И Саэйла не хотела отказываться от чувств к наставнику только потому, что он предназначался другой.       С Сильванин Цу’тэя связывала искренняя, глубокая, безграничная любовь, которая даже по прошествии нескольких лет всё так же согревала сердце воина холодными ночами. С Нейтири же его ничто не объединяло. Она была обещана Цу’тэю оло’эйктаном, однако ни любви, ни нежности, ни согласия между будущими супругами не было. Они согласились с волей Эйтукана, приняли его решение как данность, непреложную истину, вынесенный судьёй приговор, который не подлежит обжалованию. Ни Цу’тэй, ни Нейтири не желали этого союза, но внутренне оба готовили себя к нему, понимая, что рано или поздно это всё равно бы произошло. И в их согласии никто не нуждался…       Время шло, а чувства, питаемые к Цу’тэю Саэйлой, утратили всякую неопределённость и противоречивость. Сперва ей казалось, что она восхищается им, уважает его как сильного, смелого, уверенного лидера, готового вести их за собой. Большинство девушек-На’ви смотрели на молодого воина с интересом и симпатией, и Саэйла, во многом подражавшая поведению старших подруг, их манерам и даже предпочтениям, убедила себя в том, что он ей тоже интересен. Саэйла даже не пыталась объяснить, что действительно чувствует к Цу’тэю, — она была уверена, что любит его, но любит лишь потому, что равных ему нет.       Впоследствии она не раз спрашивала себя о том, что чувствует к Цу’тэю, любит ли его по-настоящему или всего-навсего обманывает себя, притворяясь тем, кем не является? Но вскоре всем её сомнениям и поискам пришёл конец.       Бесспорно, Саэйле понадобилось немало времени, чтобы понять, что она не ошиблась, что правильно разгадала тайну неопытного, но пылкого сердца. Впервые она убедилась в искренности своих чувств, когда на одной из тренировок Цу’тэй, заметив, что она неуверенно держится на лютоконе, а потому может упасть, как только тот бросится вперёд, подошёл к ней и, нисколько не церемонясь, коснулся ладонью её бедра, приказав сильнее сжать бока животного. Когда же Саэйла подчинилась и приняла правильное положение, Цу’тэй накрыл её руку своей и, стиснув, принудил её сильнее обхватить длинные отростки на голове животного, заменявшие поводья.       В движениях и прикосновениях Цу’тэя не было ни нежности, ни аккуратности, наоборот, в них чувствовались небрежность и машинальность. Однако Саэйле даже столь короткого и незначительного контакта хватило, чтобы испытать смятение и робость. Возможно, тут сказались юность и неопытность, но почему-то именно этот случай так прочно врезался ей в память, вызвав в душе бурю эмоций. Опустив взгляд, Саэйла приняла правильное положение и, не смотря на стоявшего рядом учителя, дала команду «Вперёд!»       Ещё спустя время юная охотница начала ловить себя на мысли, что ревнует Цу’тэя. И к кому? К Нейтири, его будущей супруге. К той, что была обещана ему в жёны оло’эйктаном. И хотя Саэйла понимала, что у неё нет никакого права претендовать на Цу’тэя и тем более ревновать его, она не могла задушить в себе ростки этого неправильного и недостойного чувства. Видеть Нейтири рядом с ним, наблюдать, как меняется выражение его лица, стоит только кому-то переступить черту дозволенного по отношению к ней, как загораются в янтарных глазах его ревность и гнев, было невыносимо для Саэйлы.       И даже осознание того, что Цу’тэем руководили отнюдь не любовь и страсть, но непомерный эгоизм, уязвлённая гордость, собственническое чувство, не могло умалить разрастающихся в душе юной охотницы обиды и зависти. В такие моменты Саэйла, подобно обиженному ребёнку, воротила взгляд в сторону, пытаясь сконцентрировать внимание на чём-то другом, — только бы не дать ревности захлестнуть её с головой, заставив совершить ужасную глупость.       Последним, что разрушило все сомнения Саэйлы, стал инцидент, воспоминания о котором она хотела бы навсегда стереть, вырвать их с корнем, подобно сорняку. То, что произошло, охотница считала ужасной ошибкой, а потому, когда в её памяти всплывали одна за другой откровенные и прорисованные до деталей картины того момента, она испытывала лишь неловкость, безмерный стыд и раскаяние…       Саэйла не помнила, кто именно из её подруг поделился с ней этими знаниями. В какой-то момент совершенно невинный разговор утратил всякую лёгкость и непринуждённость, превратившись в откровенную и бесстыдную болтовню. Не раз впоследствии Саэйла жалела, что приняла в ней участие, что слушала и впитывала каждое сказанное подругой слово. Та же, желая похвастаться перед собравшимися девушками, без зазрения совести рассказывала им, как приятно отдаваться мужчине, как сладостны ласки, которыми он одаривает тебя во время соития. И молодые, неопытные девы внимали каждому слову старшей подруги, задавая всё новые и новые вопросы, требуя как можно больше подробностей.       Тогда же Саэйла узнала, что блаженства можно достичь и без непосредственного участия партнёра. Достаточно только позволить воображению нарисовать его образ. А дальше… А дальше девушка может сама выбрать, каким способом удовлетворить себя, заставив тело трепетать от восторга.       Саэйла, внимавшая каждому слову подруги, поначалу пришла в ужас от сказанного ею. Она не могла отделаться от мысли, что замаралась, погрузившись по горло в вязкую грязь, и теперь не способна отмыться, как бы ни старалась. Однако, несмотря на то, что воспоминания об этом разговоре вызывали в душе Саэйлы стыд, неловкость и смущение, они также пробудили в ней любопытство и интерес. Запретный плод был слишком сладок, соблазнителен: он манил юную охотницу, призывая её рискнуть, поддаться искушению, обещал ей не испытанное доселе наслаждение. И вот, устав от внутренней борьбы, Саэйла решила поддаться зову плоти.       В один из дней, дождавшись окончания тренировки, Саэйла уединилась на небольшой поляне, закрытой ото всех кустами и деревьями, что заключали её в своеобразное кольцо. Нерешительно и растерянно оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого нет поблизости, она опустилась коленями на усыпанную капельками росы короткую траву, шире раздвинув стройные бёдра, — так, чтобы касаться внутренней их частью зелёных мясистых лепестков.       Чуть прикусив тонкую губу, Саэйла опустилась на устланную травой землю, тотчас почувствовав, как насыщенные тёплой влагой лепестки касаются складок нежной плоти, дразня их. Судорожно выдохнув, юная охотница распахнула глаза, возведя их к небу. Мысль о том, что она совершает нечто неправильное, греховное, недопустимое, вновь и вновь всплывала на краю сознания, однако Саэйла не хотела останавливаться.       Шире раздвинув колени, Саэйла совершала плавные, неуверенные движения, буквально елозя внутренней стороной бёдер по росистой траве, что тревожила тёмно-синие лепестки плоти, вызывая нестерпимый зуд и тотчас усмиряя его, принося блаженное облегчение.       Никогда доселе Саэйла не испытывала ничего подобного… Откровенные прикосновения лона к мясистым лепесткам приносили одновременно и муку, и блаженство, вынуждая совершать ещё более бесстыдные и резкие движения, плотнее прижимаясь к траве. Сжав ладонями диковинные ростки, так, что пальцы впились в рыхлую почву, Саэйла елозила бёдрами вперёд и назад, то чуть приподнимаясь над землёй, то полностью опускаясь на неё.       Сомкнув веки, Саэйла полностью отдалась собственным фантазиям, с каждой секундой всё глубже погружаясь в их вязкий омут. Коснувшись чуть подрагивающей ладонью лона, она неверными пальцами массировала увлажнившиеся складки плоти — так, как учила её подруга. Потирая складки подушечками пальцев, Саэйла в следующую секунду погружала их внутрь, лаская стенки входа. Другая же её ладонь медленно скользила по плоскому животу вверх, к маленькой острой груди. Потирая пальцами тёмные ареолы, Саэйла аккуратно сжимала жемчужины сосков, массируя их. Она действовала инстинктивно, повинуясь зову плоти, малейшим переменам, происходившим в её теле в ответ на запретные ласки.       Лаская себя, Саэйла воображала, будто бы не её пальцы касаются сокровенного, но пальцы того, кому она готова была отдаться, кого любила и к которому стремилась, невзирая на его холодность, отчуждённость, а порой и резкость, граничащую с жестокосердием. Потерявшись в откровенных, но сладостных фантазиях, юная охотница часто и сбивчиво дышала, вздыхала, пытаясь сдержать готовые вырваться наружу стоны наслаждения.       Наслаждение накатило на неё, подобно волне, растёкшись блаженной, сладостной негой по телу. Вытянувшись, подобно тетиве, Саэйла в следующее же мгновение обмякла, обессиленно опустившись на усыпанную каплями росы траву. Сорвавшийся с губ её стон, выразительный, но короткий, затерялся среди шелеста листьев, песни ветра и журчания протекающей неподалёку реки. Прижавшись щекой к земле, Саэйла беспомощно сжалась в клубок; тело её, хрупкое, тонкое, обессиленное, лоснящееся, едва заметно дрожало от только что пережитого чувственного наслаждения. Часто дыша, она смотрела сквозь туманную завесу перед собой, не видя ничего, не понимая толком, что происходит.       И лишь когда туман, окутавший её сознание, рассеялся, Саэйла поняла, что совершила… Нет, она не жалела о содеянном, не жалела, что зашла так далеко в своём любопытстве, хоть и осознавала, что перешагнула за рамки дозволенного, польстившись на запретное, недоступное, закрытое для неё. Саэйла не жалела о том, что произошло, но стыдилась того, что ей это понравилось, даже слишком…       На следующий день Саэйла должна была отправиться на охоту вместе с Цу’тэем и другими учениками. Несмотря на то, что воспоминания о произошедшем были всё ещё свежи, несмотря на то, что они красочными картинами мелькали перед взором охотницы, она старалась держаться непринуждённо и уверенно. Собравшись с мыслями и призвав себя к спокойствию, Саэйла с удивительным, несвойственным для неё хладнокровием приступила к новой тренировке.       И лишь одно сбило с толку охотницу: пристальный, тяжёлый, прожигающий насквозь взгляд Цу’тэя, прикованный к её фигуре. Сначала он не обращал на Саэйлу никакого внимания, словно вовсе не замечал её присутствия. Однако, когда она, взобравшись на лютоконя, проскакала прямо перед ним, Цу’тэй наконец посмотрел на неё. И взгляд его заставил Саэйлу поёжиться, вмиг растеряв и напускную холодность, и показную смелость.       Цу’тэй смотрел на юную охотницу так, словно впервые увидел её по-настоящему. Но было что-то ещё во взгляде воина — то, что она не сумела распознать ни тогда, ни впоследствии. Возможно, если бы Саэйла была куда старше, мудрее, опытнее, она бы поняла, что то был взгляд зрелого мужчины, внезапно осознавшего, что хрупкое, нежное, юное создание, которое он не замечал все эти годы, выросло. Возможно, будь Саэйла чуть внимательнее и зрелее, она бы поняла, что учитель впервые за всё время их знакомства посмотрел на неё не как на ученицу, девочку, ребёнка, но как на женщину…