Саэйла. Ученица Цу'тэя

      Каждый год На’ви из клана Оматикайя участвовали в Большой Охоте. Она была связана с массовой миграцией талиоангов по руслам рек, что протекали рядом с Деревом-Домом. Это событие имело особое значение в жизни каждого ученика, прошедшего Икнимайю, так как именно во время Большой Охоты можно было продемонстрировать своё мастерство и доказать, что ты имеешь право называться таронью. Убить даже одного такого зверя, обеспечив тем самым своё племя пропитанием, шкурой и бронёй, считалось неслыханной честью, а потому молодые На’ви подходили к этому делу серьёзно и ответственно.       Десятки — если не сотни — огромных талиоангов вереницей мчались по руслам рек, подгоняемые, направляемые охотниками. Земля дрожала под тяжестью их грузных и сильных тел, покрытых прочной бронёй; кусты и мелкие деревца склонялись под яростным напором, трескаясь, подобно тонким хворостинам, используемым для розжига. Застигнутые врасплох, всполошённые, объятые страхом, талиоанги рвались вперёд, руша всё на своём пути, буквально наваливаясь друг на друга. Пугающее и одновременно завораживающее зрелище…       Убить талиоанга — задача не из лёгких. Стрелы и копья отскакивают от непробиваемой брони, не причиняя никакого ущерба, лишь сильнее раззадоривая зверя, провоцируя его на агрессию. Самый верный способ убить талиоанга — угодить стрелой точно в дыхало. Вот только сделать это очень непросто: времени на то, чтобы прицелиться, почти нет, необходимо действовать быстро и решительно.       Пролетая над талиоангами на икране, Саэйла напряжённо, с плохо скрываемым волнением наблюдала за тем, как некоторые из охотников, преследующих стадо верхом на лютоконях, безрезультатно пытались попасть в уязвимое место зверя, повалив его на землю. Однако стрелы и копья отскакивали от брони, ломались на части, подобно тонким тростинкам, а сами охотники, сброшенные с лютоконей мощным ударом увенчанной роговыми выростами головы, падали наземь, стараясь тотчас отползти как можно дальше от несущегося в страхе стада. Наблюдая за этой картиной, Саэйла испытывала нешуточное беспокойство, внутренне радуясь тому, что она охотится верхом на икране.       Судорожно сглотнув, Саэйла натянула тетиву и, быстро прицелившись, отпустила её, невольно закрыв глаза. Однако, к превеликому разочарованию охотницы, стрела не достигла цели: она вонзилась в землю и была почти сразу растоптана одним из талиоангов, крупным самцом с огромными рогами. Огорчённо хлопнув себя по колену, Саэйла вновь наложила стрелу на тетиву, взглядом выискивая подходящую цель. Однако, не успела она даже прицелиться, как мимо неё пронёсся, подобно ветру, икран Цу’тэя, не на шутку встревожив Зубу.       Испугавшись, икран принялся резко взмахивать крыльями, и Саэйла, схватившись за отростки, недовольно нахмурилась, устремив испепеляющий взгляд в сторону наставника. В первые секунды она была уверена, что Цу’тэй сделал это нарочно, желая таким образом отомстить за украденную у него победу, но всё оказалось куда проще: он был целиком и полностью поглощён охотой.       Приметив достойную цель, воин решил действовать уверенно и молниеносно: он пронёсся над стадом, подобно урагану, сосредоточенный, напряжённый, поглощённый погоней, и, не медля ни секунды, выстрелил в одного из талиоангов, попав точно в дыхало. Поражённый зверь успел сделать лишь пару шагов прежде, чем его грузная туша повалилась на землю, расплескав во все стороны грязь.       Улыбнувшись одними уголками губ, Цу’тэй приказал Йово поворотить назад и, к изумлению Саэйлы, направился прямо к ней, на этот раз игнорируя проносящихся под ним талиоангов. Когда же он пролетал мимо, то одарил ученицу кривой ухмылкой, в которой читалось откровенное самодовольство, и выставил перед собой указательный палец.       — Один есть, — громко объявил Цу’тэй Саэйле, бросив взгляд на её колчан, видимо, подсчитывая количество стрел. — А у тебя? — не досчитавшись двух стрел, поинтересовался он, и охотница, недовольно нахмурившись и сжав губы в тонкую линию, соединила указательный и большой пальцы в кольцо.       — Так не годится, — немало удивившись тому, что Саэйла не подстрелила ни одного талиоанга, израсходовав впустую две стрелы, серьёзно проговорил Цу’тэй, вновь превратившись в строгого и требовательного учителя. — Следующая стрела должна достигнуть цели, Саэйла. Никаких больше промахов… Не вздумай опозорить своего наставника.       — Как прикажешь, эйкью, — с напускной важностью ответила Саэйла, внутренне удивившись тому, что голос Цу’тэя, несмотря на смысл сказанных им слов, был спокойным, доброжелательным. Не чувствовалось в нём больше ни надменности, ни раздражения, ни насмешки.       Саэйла не могла сказать наверняка, что именно так повлияло на неё, — голос наставника, сказанные им слова или же непреодолимое и навязчивое желание угодить, понравиться ему — но в следующий раз, выстрелив в одного из талиоангов, она попала точно в цель, повалив на землю большого и тучного зверя. И, когда это произошло, Саэйла, неосознанно прикрыв ладонью расплывшиеся в улыбке губы, устремила на Цу’тэя, наблюдавшего за ней со стороны, сияющий восторгом взгляд, заметив в глазах его одобрение, даже похвалу.       За первым талиоангом последовал второй, менее крупный, но куда более значимый для юной охотницы, которая всей душой жаждала проявить себя, доказав наставнику, что он может ею гордиться. И вот к концу охоты на её счету было два самца… А помимо них — три сломанных стрелы, порванная тетива, синяк на бедре, на удивление щедрая похвала Цу’тэя и, как следствие, улыбка до ушей, которая не сходила с её лица до самого вечера.       Большая Охота прошла более чем удачно: добытого мяса с лихвой хватит на весь год. И вот, когда последний этап обучения был успешно пройден, начались приготовления к Охотничьему празднику — одному из самых ярких и интересных событий в жизни молодого поколения На’ви.       Саэйла, как и многие другие девушки-На’ви, потратила немало времени, подбирая подходящий наряд и вплетая в косы тонкие стебли с пёстрыми листьями, цветы и мелкие ракушки. Ещё за неделю до праздника она — под чутким руководством матери — соткала себе тонкую, чуть ли воздушную накидку, которая, стоило только взмахнуть руками, превращалась в удивительной красоты крылья икрана.       Причудливое, неподражаемое по сложности плетение переливалось при каждом движении, создавая иллюзию жемчужного полотна. Грудь же Саэйлы, упругую и маленькую, прикрывало объёмное и тяжёлое ожерелье наподобие ажурных кораллов, которое почти полностью заслоняло собой нитку бус с привязанным к ней куском когтя палулукана. Охотница носила его в качестве талисмана и как напоминание о том, кто вручил его ей…       Нежно коснувшись пальцами когтя, Саэйла мечтательно улыбнулась, мысленно уносясь в день, когда им с Цу’тэем чудом удалось спастись от свирепого и яростного палулукана. Воспоминания были не из приятных, но для охотницы они обладали настоящей ценностью, подобно сокровищу, добытому из самых недр земли. Ведь именно в тот день — день, который любой другой предпочёл бы забыть, — что-то изменилось в их с наставником отношениях, треснуло, подобно тетиве, возродившись в ином виде. Именно тогда первый слой брони, покрывавшей сердце Цу’тэя, был сброшен.       За ним последовал второй, затем третий, четвёртый, пятый… И вот, внося последние несущественные изменения в свой образ, Саэйла в трепетном предвкушении ожидала вечера, наслаждаясь картинами, которые рисовало ей подсознание. Янтарные глаза охотницы горели, грудь мерно вздымалась под тонкой перламутровой накидкой, робкая и мечтательная улыбка играла на её губах, а ловкие пальцы порхали над головой, поправляя вплетённые в волосы украшения.       Поглощённая приятными сердцу фантазиями, Саэйла даже не сразу заметила возникшую из ниоткуда Мару, старшую ученицу Цу’тэя и одну из лучших охотниц среди Оматикайя. Заметив же, она испуганно вздрогнула и, невольно дёрнув себя за волосы, прошипела сквозь стиснутые зубы. Если бы Саэйла не была так удивлена неожиданному визиту Мару, она бы непременно высказала старшей охотнице всё, что думает о её привычке бесшумно подкрадываться со спины, подобно трусливому воришке.       — И для кого ты так вырядилась? — тоном, преисполненным плохо скрываемого пренебрежения и насмешки, спросила Мару, окинув Саэйлу оценивающим взглядом.       — Для себя, — бросив на Мару выразительный взгляд, отрезала Саэйла, предчувствуя не самый приятный разговор. Неожиданный визит охотницы немало удивил её, а заданный прямо в лоб вопрос поселил в сердце подозрения касаемо цели этого визита.       С Мару у Саэйлы сложились не самые тёплые отношения, и причиной тому послужило заносчивое и пренебрежительное поведение первой… Старшая охотница уж слишком высоко оценивала собственные достижения, полностью игнорируя старания других. Она ходила с гордо поднятой головой, смотрела на юных учеников надменно, свысока. Саэйла, как и большинство её друзей, не любила Мару, хоть и считала ту сильной и способной охотницей, одной из лучших в их клане. Вслух, конечно, она этого никогда не говорила.       Мару, в свою очередь, недолюбливала Саэйлу, видя в ней всего лишь наглую и дерзкую выскочку, бесталанную и глупую. Любые достижения юной охотницы она списывала на удачливость той, не желая признавать, что каждой — пускай даже маленькой — победе предшествует целая вереница неудач, промахов и падений. Признать Саэйлу как равную себе Мару не желала, наоборот, старалась поддеть её, ужалить как можно больнее, раз и навсегда поставив выскочку на отведённое ей место.       — Что ж… — слышно вздохнув, начала Мару, приняв серьёзный вид. Скрестив руки на груди и нахмурившись, она чуть приподняла голову, поймав на себе настороженный взгляд Саэйлы. — Теперь, когда твоё обучение завершилось, могу я поговорить с тобой, как со взрослой?       — А есть повод для подобного разговора? — стараясь держаться уверенно, спросила Саэйла с напускным безразличием, чувствуя, однако ж, как приливает к щекам тепло, а сердце начинает биться быстрее, громче.       Возникшие в первые секунды напряжение и неловкость только усиливались, принося дискомфорт, вызывая тошноту. Удивительно, но Саэйла, сама не до конца понимая, почему, боялась старшую ученицу, видя в ней угрозу. Затаив дыхание, невольно напрягшись всем телом, охотница терпеливо ждала следующих слов Мару…       — Не строй из себя дурочку, Саэйла. Ты прекрасно понимаешь, к чему я клоню… — сузив глаза, произнесла Мару с явным недовольством, даже негодованием. — Твоё поведение недостойно! — сквозь стиснутые зубы процедила охотница, едва сдерживая вспыхнувшие в ней злобу и раздражение. Недоумённый и растерянный взгляд Саэйлы только усиливал её недовольство, ведь в нём она не видела и толики искренности. — Своими выходками ты позоришь наш народ.       — Я не сделала ничего, что могло бы выставить меня или мою семью в дурном свете. Поэтому, раз уж принялась оскорблять меня, то говори прямо, в чём меня обвиняешь? — резко обернувшись к Мару, решительно, даже не пытаясь скрыть переполнявшего её негодования, произнесла Саэйла, раздражённая тем, что старшая охотница суёт нос не в своё дело.       — А то ты не знаешь… — едко усмехнувшись, протянула Мару, однако, заметив недобрый взгляд Саэйлы, добавила: — Ты бегаешь за Цу’тэем, как собачонка, смотришь на него так, будто он твой суженый, и делаешь всё возможное, чтобы он обратил на тебя внимание. Из кожи вон лезешь, лишь бы угодить ему!       — Да как ты смеешь говорить со мной таким тоном? — не в силах сдержать возмущения, вспылила Саэйла, резко шагнув по направлению к Мару. — Как смеешь делать такие намёки? Цу’тэй ни разу не давал повода говорить о нём плохо. Он достойный преемник…       — Я говорю не о Цу’тэе, я говорю о тебе, Саэйла! — не дав договорить юной охотнице, резко возразила Мару, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Похоже, ты позабыла, что наш наставник помолвлен с дочерью оло’эйктана. Или что, хочешь занять место цахик?       — А ты? — вздёрнув подбородок, вопросом на вопрос ответила Саэйла, пытаясь понять, что же движет Мару, не преследует ли она свои — эгоистичные — цели. — Не имеешь ли ты сама виды на будущего оло’эйктана?       — Нет, — сдержанно усмехнувшись, ответила Мару, однако уже в следующую секунду её лицо приобрело серьёзное, строгое выражение. — Всё, чего я хочу, — это видеть сильного и мудрого оло’эйктана, а рядом с ним цахик, которая была бы ему надёжной опорой и достойной помощницей. И это, поверь мне, не ты… — последние слова Мару произнесла низким голосом, уверенно и чётко, словно вынесла приговор.       — Неужели ты так этого боишься? — едва ли не шёпотом спросила Саэйла, не в силах даже пошевелиться, и в голосе её звучала дрожь. Она стояла на месте, как парализованная нейротоксином жертва, оторопело смотря на Мару, судорожно пытаясь понять, почему та её ненавидит, зачем причиняет ей боль?       — Не боюсь, — вновь усмехнувшись, но на этот раз натянуто и неестественно, отрезала Мару, всем своим видом демонстрируя уверенность и непреклонность. — Хотя бы потому, что знаю, что этого никогда не произойдёт… Ты не нужна ему, Саэйла, и, хоть в лепёшку расшибись, он никогда не станет твоим. Поверь, тебе не удастся подкупить его ни томными взглядами, ни глупыми улыбочками, ни даже пёстрыми нарядами. — на последних словах Мару окинула Саэйлу колючим взглядом, презрительным и насмешливым.       — Ты пришла сюда, чтобы унизить меня? — задала вопрос Саэйла, однако голос её прозвучал неуверенно, слабо — отнюдь не так, как она хотела. В нём читались предательская дрожь, жгучая обида и сдерживаемые из последних сил слёзы.       — Нет, чтобы предупредить… — неслышно вздохнув, проговорила Мару, и от её снисходительного и назидательного тона Саэйлу аж передёрнуло: в неожиданной благосклонности старшей охотницы она почувствовала неестественность, фальшь. — Я понимаю, ты влюблена и не можешь мыслить здраво, но, прошу, подумай хотя бы о родителях. Твои опрометчивость и пылкость могут наложить отпечаток на всю семью… Не думай только о себе, Саэйла…       — Уйди с глаз моих… — дрожащим голосом пролепетала Саэйла, смотря на Мару сквозь пелену слёз. — Убирайся, или я выволоку тебя за твои косы! — заметив, что старшая охотница не торопится уходить, увереннее и громче произнесла она, неосознанно сжав ладони в кулаки.       — Одумайся. Не пытайся взять то… — тяжело вздохнув, начала было Мару, однако Саэйла резким взмахом руки прервала её.       — Уйди. Сейчас же, — решительно и безапелляционно произнесла Саэйла, и по взгляду её Мару поняла, что лучше уступить.       Однако, когда Мару покинула её, Саэйла медленно опустилась на землю, закрыв ладонями лицо. Скупая слеза покатилась по щеке, подобно прозрачной бусине, и охотница сбросила её лёгким взмахом пальцев. Задумчиво уставившись в одну точку, Саэйла вновь и вновь воскрешала в памяти разговор с Мару. Каждая произнесённая старшей охотницей фраза, подобно бичу, нещадно хлестала её по сердцу, принося боль, забирая надежду…

***

      Гигантский костёр освещал отведённую для празднества поляну, треща, извиваясь в причудливом танце, окутывая собравшихся приятным теплом. Фестиваль охоты был в полном разгаре. Торжественная музыка — громкая, резвая, дикая, подобно самой природе, — вызывала трепет в теле, чуть ли не принуждала пускаться в пляс. На’ви, подчинённые буйному и выразительному ритму, прыгали с места на место, размахивая руками, кружась в странном танце, необузданном и эмоциональном. Молодые охотники и охотницы не придавали ни малейшего значения синхронности и сдержанности — они просто отдавались целиком музыке, позволяя ей направлять их. Это был праздник жизни, тела, движения…       Столы едва ли не проседали под тяжестью угощений и огромных чаш, наполненных до краёв кавой. Изобилие фруктов, стейки из мяса талиоангов, десерты, куски вяленого йерика, съестные коренья — всё выглядело и пахло настолько аппетитно, что рот невольно наполнялся слюной, а живот жалобно выл, подобно волку.       Этой ночью на поляне возле Дерева-Дома царила атмосфера необузданного и дикого веселья. Яркий огонь освещал счастливые лица охотников, которые плясали вокруг него, собираясь в небольшие группки, или же, взявшись за руки, кружились в хороводе, задорно смеясь и крича, подобно икранам. Лишь Саэйла стояла в стороне и, обняв себя за плечи, с печальной задумчивостью смотрела на веселящихся.       Порой Саэйла взволнованно озиралась по сторонам, чувствуя на себе посторонние взгляды, укоризненные, презрительные, недовольные. После разговора с Мару охотница не могла отделаться от мысли, что всем уже известно о её чувствах к Цу’тэю… В каждом взгляде, обращённом к ней, Саэйла читала осуждение, в каждом смешке — издёвку, а в каждой улыбке — откровенное презрение.       Ещё недавно она была уверена, что эта ночь подарит ей радость, заставит её сердце петь от восторга, наполнит ярким счастливым блеском глаза. Но теперь… Теперь Саэйла не могла думать ни о чём, кроме произнесённых Мару слов. Слов, которые прозвучали как приговор, решительный и жестокий.       Тяжело вздохнув, Саэйла обвела веселящихся равнодушным взглядом, поймав себя на мысли, что даже сейчас ищет среди них наставника. Последний раз она видела Цу’тэя в окружении молодых охотников: даже не заметив её, они уверенно направились к столам с угощениями, желая, видимо, хорошенько расслабиться, насладившись кавой. Дважды Саэйла порывалась пойти за ним и дважды приказывала себе стоять на месте. Мысль о том, что слова Мару могут оказаться правдой, удерживала её, оплетая сердце липкой паутиной страха и тревоги.       — Ногу подвернула что ли? Чего не танцуешь? — раздался прямо над ухом Саэйлы громкий и беззаботный голос изрядно охмелевшего Ка’ани, и она от неожиданности вздрогнула, подскочив на месте, подобно напуганной кошке.       — Дурак! — недовольно воскликнула Саэйла, легко стукнув друга по голове. — Зачем пугать?       — И в мыслях не было, — выставив ладонь перед собой в оборонительном жесте, возразил Ка’ани, и по выражению его лица Саэйла поняла, что он опустошил уже не одну чашу с кавой. — На вот, выпей. Может… Может, добрее станешь… — с трудом, путаясь в словах, произнёс молодой охотник, протянув подруге чашу.       — Убери от меня эту гадость, — презрительно поморщившись при виде дурмана, произнесла Саэйла, вызвав на лице Ка’ани весёлую усмешку. — Лучше скажи, не видел ли ты Цу’тэя? — спросила она с потаённой надеждой и тотчас пожалела об этом, поймав на себе лукавый и довольный взгляд друга.       — А зачем он тебе? — улыбнувшись настолько широко, насколько это вообще возможно, поинтересовался Ка’ани, и по лукавому блеску в сощуренных глазах Саэйла поняла, что он обо всём догадывается.       — Если спрашиваю, значит, нужен, — решительно, даже дерзко ответила Саэйла, пытаясь за показной уверенностью скрыть растерянность и волнение.       Проницательность друга пугала Саэйлу, вызывала в её душе беспокойство, тревогу. После разговора с Мару она была сама не своя, а потому любые намёки — даже совершенно безобидные — воспринимала как суровое и резкое обвинение.       — Выпей, тогда скажу, — неожиданно произнёс Ка’ани, вновь протянув Саэйле чашу. — Тебе надо расби… расслаб… расслабиться, — заметив её недоумённый взгляд, добавил он, но язык его уже не слушался.       Пытаясь правильно произнести последнее слово, Ка’ани состроил такую забавную гримасу, что Саэйла, не сдержавшись, коротко засмеялась, прикрыв ладонью губы. Обрадовавшись тому, что смог развеселить подругу, вырвав её из пучины задумчивости, молодой охотник заулыбался и, поколебавшись пару секунд, настойчиво протянул ей чашу, которую она — к превеликому удивлению Ка’ани — приняла.       Понюхав содержимое, Саэйла исподлобья посмотрела на друга и, заметив в его глазах одобрение, парой глотков осушила чашу, почувствовав, как по горлу разлилось пряное тепло. Довольно облизнув губы, охотница поймала себя на мысли, что ей не только пришёлся по душе вкус кавы, но и понравилось ощущение, которое напиток оставил после себя. Неожиданная мягкая теплота, подобно магме, растеклась по жилам, успокаивая, снимая напряжение в мышцах.       — Это… это совсем недурно, — бросив на друга довольный и в то же время удивлённый взгляд, заключила Саэйла, и, когда Ка’ани, лукаво ухмыльнувшись, предложил ей выпить ещё, она, поколебавшись лишь мгновения, согласилась.       За первой чашей последовала вторая, за ней — третья… И вот уже Саэйла, окутанная хмельными парами дурмана, извивается в причудливом танце, то простирая к небу руки, то порывисто взмахивая ими, отчего полы её накидки разлетались в разные стороны, создавая иллюзию крыльев. Подпрыгивая, кружась, подобно волчку, юная охотница ступала удивительно легко, мягко и неслышно, словно вовсе не дотрагивалась ступнями до земли.       Раскованность, необузданность, пылкость — неиссякаемая энергия жизни — сквозили в каждом движении Саэйлы, приковывая к ней любопытные и восторженные взгляды соплеменников. Однако сама охотница не видела никого и ничего, опьянённая дурманом, захваченная диким ритмом танца, околдованная удивительной и энергичной музыкой.       Страхи, сомнения, волнение, тревога, обиды — всё в один миг рассеялось, подобно утреннему туману. Пока Саэйла танцевала, она не думала ни о чём, полностью отдаваясь музыке, выплёскивая бурлящую в ней, подобно лаве, энергию.       Остановилась охотница лишь тогда, когда начала путаться в ногах, качаясь из стороны в сторону. Голова её закружилась, мысли спутались, а перед глазами поплыло, и она неспешным и неуверенным шагом направилась в сторону столов, где, разбившись на небольшие группы, расположились захмелевшие охотники, весёлые, беззаботные, удивительно болтливые. Среди них, к собственному изумлению, Саэйла заметила и Цу’тэя. Как и многие другие, он изрядно выпил и теперь выглядел по-настоящему расслабленным и довольным.       Но даже не это поразило Саэйлу. Куда больше изумило её то, что рядом с Цу’тэем сидел Джейк Салли. Совместное распитие кавы, похоже, сблизило их, превратившись в своеобразный ритуал примирения. И Саэйла, заметив, как Цу’тэй, что-то объясняя сноходцу, похлопал того по плечу, умилённо улыбнулась, радуясь, что недопонимаю и враждебности, похоже, пришёл конец.       Однако радость Саэйлы длилась недолго… В самый разгар примирения к Цу’тэю и Джейку подбежала Нейтири — весёлая, беззаботно смеющаяся, непривычно игривая — и, в шутку пожурив их за то, что они ни разу не танцевали, настойчиво потянула сноходца за руку. И Салли, сбитый с толку, но весьма обрадованный приглашению, послушно последовал за ней. Заметив это, Саэйла с опаской посмотрела в сторону Цу’тэя, который ни на секунду не сводил тяжёлого взгляда с танцующих пар, а если быть точнее, то только с одной пары…       Совсем позабыв, видимо, что Цу’тэй находится рядом, Нейтири взирала на Джейка нежно, восторженно, жадно, словно в этом мире для неё не существовало больше никого. Она танцевала лишь для него, двигаясь уверенно, страстно, самозабвенно, улыбаясь ему так, как никому и никогда не улыбалась. Так, как улыбаются только тем, в кого влюблены.       На мгновение в глазах Цу’тэя вспыхнула кипучая ярость: он увидел достаточно, даже больше, чем хотел. Резко поднявшись с облюбованного места, молодой охотник направился в сторону леса, прочь от музыки, песен и, главное, танцующих пар. Удивительно, но на ногах он держался уверенно и твёрдо, даже невзирая на то, что был пьян.       Поколебавшись лишь считанные мгновения, Саэйла, сама толком не понимая, что творит, устремилась за ним, стараясь, однако, ступать осторожно и тихо. Пары дурмана путали мысли, мутили сознание, притупляя страх и беспокойство. Неожиданная решительность и едва ли не дерзкая смелость пробудились в юной охотнице под действием одурманивающего напитка, вынудив её, поддавшись сиюминутному капризу, устремиться за наставником к Древу Душ. Она знала, зачем он отправился туда, но остановиться и поворотить назад даже не подумала.       Спрятавшись среди зарослей, Саэйла внимательно следила за тем, как Цу’тэй, преклонив колено, установил связь с Древом. В глубине души юная охотница не могла отделаться от мысли, что, наблюдая за наставником из тени, она крадёт у него нечто воистину важное, священное — то, что должно принадлежать лишь ему. Однако Саэйла усердно гнала эту мысль прочь, вырывала с корнем зачатки стыда и вины.       Она не могла больше жить в неведении, сомнениях и страхе, ожидая подходящего момента, питая в себе надежду на то, что желаемое само придёт к ней. Уязвлённая словами старшей охотницы, осмелевшая под воздействием дурмана, Саэйла решила действовать уверенно и настойчиво.       — Я не знаю, что мне делать… — склонив голову, подобно осуждённому на казнь, что стоит перед плахой, терпеливо ожидая, когда зачитают приговор, прошептал Цу’тэй, устало прикрыв глаза. — С каждым днём мне всё труднее поступать правильно. Я разрываюсь на части, и мне необходима твоя помощь… Прошу, Сильванин, дай мне знак. Подскажи, что мне делать… — последние слова Цу’тэй произнёс едва ли не шёпотом и, спрятав лицо в ладонях, смежил дрожащие веки.       Сердце Саэйлы болезненно сжалось от открывшейся ей картины. Цу’тэй, которого она знала как бесстрашного и хладнокровного воина, авторитетного лидера, строгого учителя, в этот самый момент выглядел таким подавленным, одиноким, уставшим, обессилевшим… Саэйла, словно в забытьи, покинула своё укрытие, осторожно, тихо ступая к Древу Душ, не сводя с поникшей фигуры наставника нежного, ласкового взгляда.       — Эйкью? — негромко, но уверенно позвала Саэйла Цу’тэя, и он, вздрогнув, резко вскочил на ноги, обернувшись к ней. И, когда их взгляды встретились, охотница заметила в глазах его застывшие слёзы.       — Саэйла? — совсем растерявшись, удивлённо промолвил Цу’тэй и, видимо, осознав, что охотница застала его в момент слабости, спешно потупил взгляд. — Что ты тут делаешь? Ты должна быть на празднике, вместе со всеми, — неожиданно строго, с плохо скрываемым раздражением произнёс он, но, опомнившись, тотчас добавил, куда более спокойно и мягко: — Это твой день, Саэйла… Ступай, развлекись как следует.       — Только если с тобой, — уверенно произнесла Саэйла, неспешно приблизившись к Цу’тэю, заметив в глазах его смятение и недоумение.       — Что? — растерянно спросил Цу’тэй, мысленно приказывая себе стоять на месте, держаться уверенно и непоколебимо.       — Я ждала Охотничий праздник только потому, что надеялась… думала, что смогу провести время с тобой, смогу узнать тебя лучше, — заговорщическим шёпотом промолвила Саэйла и, подойдя вплотную к Цу’тэю, медленно и нерешительно протянула к нему руку, кончиками пальцев заскользив по его лицу.       От столь неожиданного и нежного — даже чувственного — прикосновения Цу’тэй вздрогнул и, судорожно выдохнув, приковал к охотнице оторопелый взгляд, не в силах произнести ни слова. Саэйла же, видя замешательство наставника, даже не пыталась остановиться; наоборот, движения её пальцев стали увереннее, мягче. Заворожённая моментом, она медленно — дразняще — скользила ладонями по его шее, сильным плечам, груди, рельефному животу, чувствуя, как напрягаются от прикосновений мышцы пресса.       Заглянув в большие глаза Цу’тэя, она осторожно, словно боясь, что он отпрянет от неё, провела большим пальцем по его полным губам, сорвав с них сдавленный вздох. Саэйле всегда было интересно, каково это — целовать наставника, чувствовать тепло его крепких объятий… Неслышно сглотнув, она медленно потянулась к нему, намереваясь исполнить давнюю мечту. Однако, стоило только её губам мазнуть по щеке Цу’тэя, как он, опомнившись от изумления, отшатнулся от неё, как от прокажённой.       — Нет! — горячо воскликнул Цу’тэй, перехватив руки, что так бесстыдно ласкали его тело, кольцами ладоней сжав тонкие запястья.       — Почему? — с лукавством прирождённой искусительницы поинтересовалась Саэйла, пытаясь за показной дерзостью скрыть вспыхнувшее в ней беспокойство. Цу’тэй с силой сжимал её запястья, не осознавая, видимо, что причиняет боль своими действиями.       — Ты забываешься, Саэйла, — нахмурившись, предупреждающе протянул Цу’тэй, уверенно и строго. — Я наречённый Нейтири.       — В отличие от Нейтири, я это помню. Даже слишком хорошо… — стараясь держаться уверенно, с растущей обидой в голосе произнесла Саэйла, смотря прямо в глаза воину.       — Следи за языком, — наконец ослабив хватку, негромко проговорил Цу’тэй, и в голосе его звучала неуверенность. Он понимал, к чему она клонит, но не желал признать очевидное. — У тебя нет права так говорить о дочери оло’эйктана.       — Нет права говорить правду? — возмущённо всплеснув руками, воскликнула Саэйла, поймав на себе гневный взгляд наставника.       Охотница понимала, что ей стоит замолчать, оставить Цу’тэя и уйти, пока не стало слишком поздно… Однако бурлящая в ней обида — жгучая и мучительная — была слишком велика, а выпитый на празднике дурман так сильно ударил в голову, что она совсем позабыла о границах допустимого. Уязвлённая, отверженная, растерянная, Саэйла до последнего надеялась (и даже сейчас продолжала надеяться), что слова Мару — гадкая и изощрённая ложь. Одна мысль о том, что Цу’тэй не питает к ней никаких чувств, что она ему не нужна, вызывала в сердце охотницы нестерпимую боль. Саэйле необходимо было услышать из его уст что-то, что вселило бы в её сердце надежду на лучшее…       — Правда или нет — не имеет значения, — твёрдо произнёс Цу’тэй, едва сдерживая кипящую в нём злость, которая только усиливалась от осознания им того, что Саэйла права. — Я слишком высоко ценю преданность и не опущусь до измены…       — Но будешь терпеть измены твоей наречённой и делать вид, что ничего не происходит, — не в силах остановиться, проговорила Саэйла с укором и горечью. И, даже когда во взгляде наставника вспыхнула ярость, она не замолчала. — Нейтири предпочла тебе Джейксулли, и лишь ты один не видишь этого! Потому что слишком горд и упрям, чтобы признать очевидное…       — Ты ничего не знаешь, глупая девчонка! С чего ты вообще взяла, что твоё слово хоть что-то значит для меня? — разгневавшись, чуть ли не прокричал Цу’тэй, и лицо его исказилось гримасой злости. Гордость воина была сильно задета произнесённой Саэйлой правдой, и он, потеряв контроль над эмоциями, говорил громко, угрожающе надвигаясь на неё. — Ты — никто, пустое место. Ты ничего для меня не значишь, — эти слова, произнесённые холодно, негромко, сквозь стиснутые зубы, прозвучали как приговор.       В один миг преисполненные страха и отчаяния глаза Саэйлы подёрнула пелена слёз, и она, громко всхлипнув, закрыла ладонями лицо. Опомнившись, осознав, что натворил, Цу’тэй устремил на охотницу оробелый, растерянный и вместе с тем сокрушённый взгляд. Он бесконечно стыдился слов, что вырвались из его груди в порыве злости. Резкие, грубые, жестокие, насквозь пропитанные ложью… Цу’тэй с радостью бы отказался от них, если бы знал, что это хоть что-то изменит.       — Саэйла… — судорожно выдохнув, с мольбой в голосе обратился к охотнице Цу’тэй, попытавшись прикоснуться к ней, надеясь, что она примет его. Однако Саэйла резко ударила наставника по руке и, судорожно всхлипнув, бросилась прочь от Древа Душ, не желая, чтобы он видел её слёзы, беспомощные, постыдные и мучительные.       — Саэйла… — обречённо промолвил Цу’тэй и, опустившись коленями на землю, понурил голову, зажмурив глаза и закрыв ладонями лицо.       Около минуты Цу’тэй сидел неподвижно, беспомощно склонившись над землёй, пытаясь понять, что же на него нашло… То, что он сказал Саэйле, было ужасно, жестоко и непростительно. Да, она перешла черту дозволенного, вспылила, поддалась эмоциям, однако всё сказанное ею было правдой — неприятной, суровой, горькой и вместе с тем бесспорной. Не желая принять её, смириться с ней, Цу’тэй перешёл в наступление. Он хотел поставить Саэйлу на место, задеть её, ответить ударом на удар, однако, не сумев вовремя остановиться, нанёс ей глубокую и тяжёлую рану. Вот только победа не принесла ему ничего, кроме горечи и разочарования в себе…