Саэйла. Ученица Цу'тэя

      Подгоняемая горькой обидой, страхом, отчаянием, жгучим стыдом, Саэйла бежала от Древа Душ так быстро, что едва касалась ступнями земли. Рыдания, оплетая шею невидимой удавкой, резали горло, приносили нестерпимую боль, вырываясь наружу надсадным кашлем и судорожными всхлипами. Горькие слёзы, беззащитные, постыдные, подобно морской воде, жгли глаза, застилая пеленой взор.       Несколько раз Саэйла спотыкалась о выпирающие из земли корни, однако остановиться, успокоиться, усмирить бешеное сердцебиение даже не подумала. Словно преследуемая хищником жертва, она рвалась вперёд, не разбирая дороги, не понимая толком, куда и зачем бежит. Зверь куда страшнее и безжалостнее палулукана преследовал её, подгоняя, вынуждая бежать что есть мочи в неизвестном направлении. То была боль отвергнутой женщины…       До последнего Саэйла верила, что она хоть что-то значит для наставника, что она ему не безразлична. О большем охотница и мечтать не смела. Она даже не надеялась, что Цу’тэй когда-либо отречётся от чувств к Сильванин — глубоких, сильных, но безнадёжных — и назовёт её своей женой. Нет, таких иллюзий Саэйла не питала. Однако её поразило то, в какую форму облёк отказ Цу’тэй, — резкую, грубую, жестокую. Каждое его слово яростным и безжалостным ударом бича хлестало сердце Саэйлы, оставляя после себя рваные борозды.       Охотница смирилась бы с отказом, если бы Цу’тэй не произнёс тех ужасных слов, если бы он так сильно не ранил её. Однако воин в своём стремлении поставить Саэйлу на место был беспощаден и неумолим. Ни юность, ни неопытность, ни впечатлительность, граничащая с импульсивностью, ни опрометчивость, присущая натуре охотницы, — ничто не разжалобило и не умилостивило Цу’тэя, не смягчило вынесенного им приговора.       Остановилась Саэйла только тогда, когда рыдание её перешло в удушливый и громкий кашель. Опершись рукой о дерево, охотница прочистила горло, вперив невидящий взгляд в землю. Плечи её вздрагивали при каждом судорожном всхлипе, грудь вздымалась неровно и порывисто, словно Саэйла задыхалась, а бусины слёз — одна за другой — скатывались по щекам, падая вниз.       Возможно, если бы Саэйла не пребывала под воздействием выпитого дурмана, она бы не стала заливаться слезами, задыхаясь от судорожного кашля. Но хмельные пары пробудили в ней чувствительность, ранимость, сделав её восприимчивой к любого рода потрясениям. Но куда больше выпитой кавы на неё повлияли пронёсшиеся перед глазами моменты их с Мару разговора.       «Ты не нужна ему, Саэйла, и, хоть в лепёшку расшибись, он никогда не станет твоим…» — эти слова вновь и вновь всплывали в памяти охотницы, причиняя боль, усиливая рыдания.       Осознание того, что Мару была права, потрясло Саэйлу, окатило её холодной водой, более того, пробудило в ней злобу, отчаянную и бессильную. О, как хотелось бы ей и дальше верить, что сказанное старшей охотницей — ложь. Она бы продолжала утешать себя этой мыслью, упиваться собственными иллюзиями, вязнуть в их омуте. Но сегодня всем её мечтам пришёл конец… Дважды за день с ней обошлись грубо, даже жестоко. Вот только справедливости в этой жестокости не было.       Конечно, в глубине души Саэйла понимала, что в случившемся есть и её вина: не следовало ей так говорить об отношении Нейтири к Джейксулли, тем самым выставляя Цу’тэя обманутым женихом. Она задела гордость наставника, за что и поплатилась. Вот только ответный удар оказался куда сильнее и безжалостнее… Он сказал Саэйле то, что она больше всего боялась услышать, прекрасно понимая, что это принесёт ей боль. Цу’тэй вырвал с корнем мечты и надежды ученицы, совсем позабыв, видимо, что она не такая сильная и стойкая, как он.       Тяжело вздохнув, Саэйла невольно опустила взгляд на свою накидку, тотчас скривив лицо в вымученной гримасе. Не отдавая себе отчёта, она резкими движениями — рывками — сорвала её с себя, услышав, как треснула и разошлась в стороны тонкая ткань, повиснув жалкими лохмотьями. Скомкав то, что осталось от прекрасной и причудливой накидки, Саэйла со злостью бросила бесформенный кусок ткани в кусты.       Вслед за нарядом охотница намеревалась бросить и подаренный Цу’тэем коготь палулукана, однако её решительности хватило лишь на то, чтобы замахнуться. Избавиться от талисмана Саэйла не смогла — слишком дорог он ей был. С силой сжав в ладони коготь, охотница, поддавшись безотчётному порыву, коснулась губами костяшек пальцев, смежив веки.       Около получаса сидела она неподвижно, опершись спиной о ствол дерева, вперив бесцветный взгляд в землю… Удивительно, но теперь, когда вихрь эмоций, раздирающий её изнутри, слегка утихомирился, Саэйла не могла выдавить из себя ни единой слезы. Черты лица её разгладились, а взгляд, ещё секунды назад печальный, обиженный, беспомощный, утратил всякий блеск. Погрузившись в свои мысли, Саэйла неподвижно и отрешённо смотрела прямо перед собой, перебирая пальцами нитку бус, неосознанно покусывая нижнюю губу.       Как бы ни пыталась Саэйла убедить себя в том, что жестокие слова Цу’тэя навсегда изменили её отношение к нему, она не могла отыскать в себе ни ненависти, ни злости, ни презрения… Да, ей было горько, больно, обидно, но сердце её — любящее, нежное и заботливое — по-прежнему стремилось к наставнику. Возможно, потому, что в глубине души Саэйла знала, что нужна Цу’тэю, пусть даже он отрицает это.       Цу’тэй нуждался в любви так же, как и любое живое существо. И заслуживал её не меньше, чем кто бы то ни было. Да, он был резок, суров, а порой даже жесток, но лишь потому, что этого требовали от него обстоятельства. Потери и испытания закалили Цу’тэя. Однако, они же научили его прятать собственные чувства — слабости, как их с презрением называл он сам, — под маской грубости и жестокости. Это было своего рода защитной реакцией.       Внезапно посетившая Саэйлу мысль вынудила её задумчиво нахмуриться. Она вспомнила, как Цу’тэй ужаснулся тому, что сказал; выражение лица его вмиг переменилось, взор прояснился, а с губ сорвалось одно-единственное слово, в котором слышалась мольба. В тот момент Саэйла, уязвлённая, напуганная, поражённая словами наставника, не желала даже слушать его. Когда же он протянул к ней руку, намереваясь прикоснуться, она грубо оттолкнула её, едва сдержавшись, чтобы не ударить Цу’тэя по лицу.       Теперь же Саэйла не могла никак избавиться от мыслей о нём. Когда эмоции утихли, а разум немного прояснился, она вдруг поняла, что не держит ни зла, ни обиды на наставника. Саэйла даже поймала себя на мысли, что жалеет его… Ведь, в отличие от неё, он был по-настоящему одинок.       Осознание этой, казалось бы, очевидной, лежащей на поверхности правды стало для Саэйлы настоящим откровением. Разжав кулак, она с грустью и какой-то необъяснимой нежностью посмотрела на талисман и, неслышно вздохнув, надела его на шею, проведя большим пальцем по когтю.       — Тут тебе самое место… — прошептала Саэйла, и в голосе её, сиплом и слабом после продолжительных рыданий и кашля, прозвучали усталость, вялость.       Сильный эмоциональный всплеск, насыщенный событиями — в большинстве своём неприятными — день, хмельные пары, ночная прохлада — все эти обстоятельства сказались на состоянии охотницы: они измотали её, лишили сил, забрали последние крупицы энергии. Саэйла была попросту измождена.       Она попыталась подняться с земли, но сумела лишь привстать и тотчас устало опустилась на землю. В какой-то момент веки её наполнились тяжестью, взгляд утратил всякую сосредоточенность, подёрнулся туманной пеленой, а глаза начали слипаться. Не прошло и пяти минут прежде, чем Саэйла, утомлённая событиями дня, обессилевшая, провалилась в сон…       Проснулась Саэйла уже утром, потревоженная проскользнувшими сквозь кроны деревьев яркими лучами, что настойчиво касались кожи, раздражали глаза. С трудом разомкнув веки, она растерянно и недоумённо оглянулась вокруг, пытаясь понять, где находится. Мысли её текли вяло, лениво, возникавшие перед взором картины — смутные и хаотичные — не вносили никакой ясности, а голова неприятно гудела.       Медленно поднявшись на ноги, Саэйла провела ладонями по растрепавшимся волосам, приведя их в относительный порядок. Некоторое время она задумчиво и напряжённо озиралась по сторонам, пытаясь понять, правдивы ли её воспоминания, или же это всего лишь обрывки неприятного сна. Наконец, бросив взгляд вниз и не обнаружив на себе воздушной перламутровой накидки, Саэйла отрывисто вздохнула и, словно ужаленная насекомым, сорвалась с места, устремившись к Дереву-Дому.       Несмотря на некоторую слабость в теле, Саэйла бежала быстро, не обращая ни малейшего внимания на боль в плечах и спине. Часы сна, проведённые в неудобной позе, давали о себе знать, однако охотница старалась не думать о напряжении в мышцах. Представляя, как отреагировали родители на её неожиданный уход, как испугались, осознав, что она сбежала куда-то поздно ночью, Саэйла не могла думать больше ни о чём. Внутренне охотница уже готовилась к целому потоку возмущённых восклицаний и утомительных нравоучений…       Однако, возвратившись в деревню, Саэйла стала свидетелем странной и, мягко говоря, безрадостной картины. На’ви, собравшись на площадке возле Дерева-Дома, внимательно слушали пламенную и смелую речь оло’эйктана, сопровождаемую выразительными и эмоциональными жестами. Растерянно и встревоженно оглядевшись вокруг, Саэйла заметила нескольких соплеменников, что горько плакали, устремив на Эйтукана преисполненные боли и отчаяния взгляды.       Изумлению охотницы не было предела. Желая понять, что же произошло, пока её не было в деревне, Саэйла напряжённо вслушивалась в речь оло’эйктана. Однако, как бы ни пыталась, она не в силах была понять, о чём он говорит. А если быть точнее, то Саэйла попросту не могла поверить тому, что слышит. Слова оло’эйктана — эмоциональные, пропитанные злостью и негодованием, резкие — пугали её, вселяя в душу беспокойство и тревогу.       — Вот ты где! — воскликнул подошедший к Саэйле Ка’ани, и она, испуганно вздрогнув, обернулась к нему. — Твои родители беспокоились о тебе… Они боялись, что с тобой что-то случилось… — Ка’ани старался говорить твёрдо, однако голос его предательски дрожал, а глаза блестели от непролитых слёз.       — Что произошло, Ка’ани? — неосознанно вцепившись пальцами в руку друга, взволнованно воскликнула Саэйла, вперив в его лицо беспомощный взгляд.       — Люди уничтожили рощу Деревьев Голосов, — сквозь стиснутые зубы, с нескрываемой злобой процедил Ка’ани, и по щеке его скатились две слезы. — С помощью своих… машин они выкорчевали Деревья, превратили священное место в жалкие руины.       — Нет… Не может быть… — судорожно вздохнув, пролепетала Саэйла, не в силах поверить собственным ушам. Глаза её в один миг застлала пелена жгучих слёз, всё в груди сжалось в тиски, а с губ сорвался жалобный всхлип. — Как же так…       — Оло’эйктан не простит им этого злодеяния, — неестественно холодным, чуть ли не угрожающим тоном произнёс Ка’ани, сжав ладонью плечо подруги. — Он намерен отомстить людям за то, что они сделали.       Саэйла неосознанно коснулась ладонью горла: сдерживаемые из последних сил рыдания душили её, препятствуя дыханию, вызывая тошноту. Невидящим взором смотрела она то на оло’эйктана, то на стоявшего рядом с ним Цу’тэя, фигура которого излучала беспощадную решительность и неистовую ярость. А в обжигающем взгляде воина читалось обещание скорого возмездия.       Его решительность и свирепость передались собравшимся На’ви, в том числе и Саэйле. А потому, когда оло’эйктан объявил, что Цу’тэй поведёт воинов в бой, она, поддавшись общему настроению, одобрительно и воинственно закричала и, сжав ладонь в кулак, вскинула руку вверх.       — Остановитесь, прошу! — раздался среди одобрительных возгласов уверенный голос Грейс Огустин. Выйдя на середину площадки, она попыталась утихомирить взбудораженную и разъярённую толпу. — Так будет только хуже…       — Ты здесь молчи! — порывистым движением руки выставив перед собой лук, грубо отрезал Цу’тэй, не желая даже слушать её. — Ударим их в самое сердце! — решительно воскликнул он, обращаясь к собратьям, и, сжав рукоятку лука, поднял его над головой, сильнее раззадоривая воинов.       Но вот, в самый разгар всеобщего возбуждения, среди собравшихся промелькнули две фигуры — Джейксулли и Нейтири. Держась за руки, они спешно приблизились к центру площадки, пробравшись сквозь толпу. Однако охотники, пребывая в иступлённом состоянии, охваченные ненавистью и яростью, даже не посмотрели на них.       — Цу’тэй! — позвал воина Джейксулли, желая привлечь его внимание.       И Цу’тэй, поражённый увиденным, тотчас замолчал, медленно опустив руки. На лице его на считанные мгновения вспыхнуло смятение, однако уже в следующую секунду оно исказилось гримасой лютой ненависти и неподдельной злобы. Резко и с шумом втянув ноздрями воздух, Цу’тэй устремился в сторону Джейка, отдав свой лук одному из воинов.       — Ты… — сквозь стиснутые зубы процедил Цу’тэй и, приблизившись к Джейку, с силой толкнул его обеими руками в грудь, отчего тот упал наземь. — Ты теперь вместе с ней? — скривив лицо в страдальческой и в то же время гневной гримасе, часто и громко дыша, воскликнул воин, небрежным жестом руки указав на Нейтири.       — Это так? — с плохо сдерживаемым гневом спросила у дочери Мо’ат, медленно приближаясь к ней.       — Нас обручила Эйва… — неслышно сглотнув, с напускной твёрдостью произнесла Нейтири, гордо вздёрнув подбородок, желая всем своим видом показать, что не стыдится того, что сделала. — Да, это так.       — Нейтири была обещана мне! — не скрывая переполнявшего его негодования, твёрдо и непреклонно произнёс Цу’тэй, обращаясь к цахик. И в словах его отчётливо слышалась горечь обманутого и отвергнутого жениха. — Эти чужаки, — чуть ли не выплюнул с презрением Цу’тэй, указав на Грейс и Джейка, — уничтожают всё, к чему прикасаются… Они отравляют нашу жизнь, как яд.       — Нейтири… если ты выберешь этот путь, ты никогда не станешь цахик, — выслушав преисполненную негодования речь воина, холодно отчеканила Мо’ат, оскорблённая самовольным и недостойным поступком дочери, и слова её прозвучали как приговор. — Одумайся, пока не стало слишком поздно.       — Я сделала выбор, мама… — уверенно ответила Нейтири, сжав ладонь Джейка своей. — Я не передумаю.       Время, казалось, замедлило свой ход. Для Саэйлы, по крайне мере, уж точно… Охотница растерянно и взволнованно наблюдала за происходящим, однако ей чудилось, что она смотрит сквозь толщу воды. Пытается разглядеть хоть что-то, но не видит ничего. С тревогой всматривалась Саэйла в очертания фигур, не в силах поверить в реальность происходящего. Вчерашним утром она даже предположить не могла, что всё обернётся таким образом, перевернётся с ног на голову… И всего за день юная охотница столкнулась со столькими потрясениями, со сколькими не сталкивалась за всю свою жизнь.       Опомнилась Саэйла только тогда, когда Цу’тэй, выхватив из ножен охотничий кинжал, бросился на Джейка, намереваясь полоснуть лезвием по его груди. Однако сноходцу удалось увернуться от резкого удара, оттолкнув воина в сторону. Судорожно выдохнув, Саэйла приковала полный тревоги взгляд к наставнику, который, рывком поднявшись с земли, вновь кинулся на соперника, желая выплеснуть клокочущую в нём ярость, отомстить за нанесённое оскорбление.       Джейксулли безуспешно пытался достучаться до Цу’тэя, однако воин, остервенелый, оскорблённый предательством наречённой, не желал даже слушать насквозь пропитанных ложью слов сноходца. Ни призывы Салли, ни приказы оло’эйктана не остудили гнева и ярости Цу’тэя и не остановили его.       Подобно свирепому палулукану, набросился Цу’тэй на сноходца, размахивая ножом, целясь противнику в живот, грудь, шею. Салли с трудом успевал уворачиваться от ударов: он не желал участвовать в поединке, понимая его бессмысленность. Однако, когда острое лезвие ножа прошлось по его плечу, оставив после себя длинную царапину, сноходец решил действовать иначе…       С нескрываемым ужасом наблюдала Саэйла за тем, как они вцепились друг в друга, подобно двум свирепым тиграм, и, не удержавшись на ногах, повалились на землю. Сердце её билось бешено, дыхание стало частым, прерывистым, а всё тело сковал страх. Она безмерно боялась за Цу’тэя.       Несмотря на то, что Саэйла никогда не ставила под сомнение способности наставника, в этот момент, наблюдая за схваткой двух охотников, она буквально принуждала себя не думать о том, что что-нибудь может пойти не так. А по другую сторону площадки стояла Нейтири и, подобно Саэйле, с беспокойством наблюдала за боем, надеясь на лучшее…       В какой-то момент Джейку удалось выбить нож из руки противника, отбросив тот в сторону. Однако Цу’тэй тотчас вложил всю свою ярость в жёсткие и резкие удары кулаками, желая, видимо, забить сноходца до смерти. Ослеплённый гневом, он даже не целился — бил резко, быстро и нещадно, принуждая Салли закрывать руками лицо.       Но вот, сделав над собой усилие, Джейк рывком скинул с себя Цу’тэя и, не медля ни секунды, прижал его весом своего тела к земле. Дав волю эмоциям, сноходец, желая усмирить противника, несколько раз с силой ударил его по лицу, разбив ему губу и повредив нос. Но, словно опомнившись, тотчас поднялся на ноги, отступив от поверженного воина на несколько шагов, с ужасом посмотрев на измаранные кровью костяшки пальцев.       — Я один из вас! И я имею право говорить! — уверенно и громко произнёс Джейксулли, обводя присутствующих решительным взглядом. Цу’тэй же, медленно поднявшись, небрежно вытер тыльной стороной ладони сочившуюся из ран кровь, размазав её по лицу.       — Мне есть что сказать… — начал Салли, скользя по лицам собравшихся сосредоточенным и вместе с тем виноватым взглядом, — всем вам.       Однако договорить Салли уже не успел… Неожиданно для всех Грейс Огустин упала наземь, лишившись чувств. Заметив это, сноходец, совсем растерявшись, хотел было договорить, однако, успев произнести лишь несколько слов, потерял сознание и повалился ничком. Цу’тэй среагировал молниеносно и, подбежав к Салли, поднял его голову за косу, занеся над ней нож.       — Видите? — воскликнул Цу’тэй, устремив на собравшихся пронзительный и полный решимости взгляд, намереваясь прикончить сноходца. — Это демон в фальшивом теле! — сквозь стиснутые зубы процедил он, и лицо его исказилось злостью и презрением.       По губам и подбородку Цу’тэя стекала кровь, однако он этого, казалось, даже не замечал, охваченный желанием убить Джейксулли. Но вот, когда воин приблизил нож к горлу сноходца, намереваясь одним скольжением лезвия прервать его жизнь, на него набросилась Нейтири.       Накинувшись на Цу’тэя сверху, она одним резким и сильным движением отбросила его в сторону и, приблизившись к сноходцу, нависла прямо над ним, выставив перед собой нож. Когда же воин поднялся на ноги, приняв боевую стойку и устремив на Нейтири свирепый взгляд, она угрожающе прошипела, словно говоря: «Я готова сразиться с тобой».       Однако Цу’тэй не пожелал биться с ней. Спрятав кинжал в ножнах и резко развернувшись на месте, он быстрым и твёрдым шагом устремился прочь от Дерева-Дома, даже не смотря на окружавших его со всех сторон соплеменников. Кипучая ярость, обида, унижение, злость — всё это подгоняло Цу’тэя, подобно хлысту, ускоряя его шаг.       Несколько секунд Саэйла колебалась, не решаясь последовать за наставником, страшась, что произошедшее ночью повторится. Однако охотница мысленно осекла себя: нет, он не станет… Потому что чувствует вину перед ней, потому что в глубине души жалеет о сказанном.       Этой мыслью утешала себя Саэйла, неслышно и быстро ступая по земле, следуя, подобно призрачной тени, за Цу’тэем. Возможно, многие назвали бы её поступок безрассудным и глупым и были бы, безусловно, правы. Всё-таки не стоит дразнить загнанного в тупик зверя, надеясь, что он не набросится на тебя в отчаянной попытке спастись. Однако Саэйла не хотела, чтобы Цу’тэй оставался один на один с бурлящими внутри него — необузданными и болезненными — эмоциями.       Остановившись на лесной поляне, Цу’тэй обречённо понурил голову, пытаясь справиться с разрывающими его на части гневом, злостью и обидой. Грудь его часто и рвано вздымалась, ладонь с силой, до боли в костяшках, сжимала рукоять ножа; он со свистом втягивал ноздрями воздух, пытаясь хоть немного остудить пылающее яростью тело. Наконец, позволив дикому и отчаянному крику вырваться из груди, Цу’тэй с силой метнул нож в ближайшее дерево, погрузив его по рукоять в шершавый ствол.       Судорожно сглотнув, Саэйла выглянула из-за кустов, выйдя на небольшую поляну. Она ступала медленно, но уверенно, с опаской смотря на вздымающуюся от тяжёлого и глубокого дыхания спину воина. Желая обратить его внимание на себя, Саэйла намеренно наступила на сухую ветвь, и та, прогнувшись под тяжестью её тела, громко треснула.       — Оставьте меня в покое! — гневно и угрожающе отчеканил Цу’тэй и резко обернулся к Саэйле, не подозревая даже, что его потревожила именно она. Однако, встретившись с ней взглядами, воин тотчас обомлел, смятенно и потерянно уставившись на неё. — Саэйла… — выдохнул Цу’тэй, и черты лица его, совсем недавно искажённые злобой, гневом, презрением, разгладились, утратив всякую резкость и грубость.       Кого-кого, а ученицу Цу’тэй уж точно не надеялся увидеть перед собой в этот момент… От неожиданности он даже растерялся, не в силах произнести ни слова, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Будь это кто-то другой — кто угодно, но только не она, — Цу’тэй без малейших колебаний и раздумий прогнал бы наглеца, который возомнил, что имеет право шпионить за ним. Однако Саэйлу воин прогнать не мог. Только не теперь…       Цу’тэй уже один раз совершил подобную ошибку и теперь горько сожалел об ужасных, жестоких словах, что сорвались с его языка. Когда же он осознал, что натворил, было уже поздно: испуганная и расстроенная ученица сбежала в слезах. Оставшись наедине с собой, Цу’тэй ещё долгое время стоял на коленях с выражением тупого отчаяния на лице.       Всё, что он сказал Саэйле в порыве злости, было жестокой и бесстыдной ложью. Возможно, раньше Цу’тэй смог бы без зазрения совести объявить ученице, что она ничего не значит для него, что она — пустое место. И это не было бы ложью. Однако теперь, когда Цу’тэй ближе узнал Саэйлу, когда понял, что она необычная девушка, — сильная, добрая, смелая, по-своему очаровательная — он не мог с уверенностью сказать, что она ему безразлична.       В своих чувствах, словах, поступках Саэйла была предельно искренна. Конечно, охотница могла поступать безрассудно и глупо: не раз она пренебрегала приказами, в открытую демонстрировала непокорность, упрямство, дерзила наставнику. Однако, если кто-то нуждался в помощи, Саэйла сломя голову бросалась на выручку, даже не думая о том, что может сама погибнуть.       Её присутствие поначалу раздражало, даже злило Цу’тэя, ведь он видел в ней лишь обузу — наглую и болтливую девчонку, которая относилась к любому делу несерьёзно, беспечно. Однако со временем будущий оло’эйктан привык к ней… Болтовня и восторженные комментарии Саэйлы перестали раздражать Цу’тэя, её ошибки и промахи больше не возмущали его, а звонкий и искренний девичий смех не бил по ушам, как раньше, наоборот, приятно ласкал слух, вызывая на губах ответную улыбку, сдержанную, но искреннюю.       Саэйла стала по-своему дорога Цу’тэю… Да, он не мог с уверенностью сказать, что любит её (так, как любил когда-то Сильванин), но и отрицать, что она заняла в его сердце свою нишу, также не мог. Одно Цу’тэй знал точно: Саэйла была ему нужна. Хотя бы потому, что она — лучшая часть его жизни…       Саэйла пробудила в нём чувства, о которых он успел позабыть за несколько лет. Когда-то его жизнь скрашивала Сильванин, внося в неё радость, нежность, любовь, беззаботность. С ней он не чувствовал ни напряжения, ни страха, ни тяжести возложенного на него бремени ответственности. Теперь же Саэйла своим присутствием вносила в жизнь воина умиротворение и радость.       Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Что ж, это действительно так… Цу’тэй привык к Саэйле, можно сказать, привязался к ней, а потому не хотел терять её. Правда, понял он это лишь тогда, когда, поддавшись злости, оттолкнул от себя ученицу, ранив её в самое сердце.       Теперь же, видя её перед собой, Цу’тэй не мог произнести ни слова. Больше всего его поразило то, что он не заметил в глазах Саэйлы и тени обиды или разочарования. Она смотрела на него нежно, ласково, с состраданием, ступала медленно и осторожно, будто боялась, что он, поддавшись эмоциям, прогонит её или, того хуже, ударит.       Однако Цу’тэй не смел даже пошевелиться, растерянно и вместе с тем выжидающе смотря на Саэйлу. И, даже когда охотница, отвязав от пояса небольшой кусок ткани, протянула его к лицу наставника, взглядом спрашивая разрешения, он не шелохнулся — лишь сдержанно кивнул, сглотнув подступивший к горлу ком.       Улыбнувшись одними уголками губ, Саэйла коснулась куском ткани лица Цу’тэя, стирая дорожки крови, тянувшиеся от носа и до самой шеи. Движения охотницы были аккуратными, нежными, но уверенными. Стирая с кожи багровые пятна, Саэйла мягко — чувственно — касалась лица наставника кончиками пальцев, неуверенно и осторожно дотрагиваясь до разбитой губы. Впрочем, Цу’тэй даже не пытался остановить ученицу, наслаждаясь нежными и ласковыми прикосновениями. Он сосредоточенно смотрел на Саэйлу, изучая её лицо, пытаясь понять, сколько же бескорыстной любви и теплоты она в себе таит.       Закончив, Саэйла хотела было отойти от Цу’тэя, боясь вновь перейти грань дозволенного и разозлить его, однако он не позволил ей этого сделать. Прильнув щекой к ладони охотницы, он накрыл её своею, устало, чуть ли не беспомощно прикрыв глаза, — подобно ребёнку, нуждающемуся в материнской ласке. Свободной рукой Цу’тэй потянулся к щеке Саэйлы, медленно проведя большим пальцем по её губам, — чувственный, интимный жест. И охотница, робко улыбнувшись наставнику, прильнула к его ладони. А уже в следующую секунду она, привстав на цыпочки, коснулась лба Цу’тэя своим, словно говоря: «Я здесь, я рядом. И я не держу на тебя зла».       — Прости меня… — прошептал Цу’тэй, и голос его прозвучал неуверенно, низко, сипло. О, как же тяжело дались ему эти слова… — То, что я сказал тебе тогда, — воин неожиданно запнулся, несильно укусив щеку изнутри, — было ложью…       — Знаю… — прошептала в ответ Саэйла, чувствуя, как по телу её пробегает волнительная дрожь. Осознание того, что Цу’тэй позволил ей подойти к нему настолько близко, нарушив тем самым установленные им же границы, вызывало в ней необъяснимый трепет, радостный и восторженный. — Я простила тебя и не держу больше обиды… — нехотя отстранившись от наставника, нежно произнесла Саэйла и, помедлив мгновения, добавила уверенно и серьёзно: — И, если ты позволишь, я буду рядом с тобой столько, сколько потребуется… Ты всегда можешь положиться на меня.       — Знаю… — натянуто и едва слышно усмехнувшись, коротко произнёс Цу’тэй и отступил от охотницы на шаг, в глубине души жалея, что не может продлить этот момент. — Ты одна из немногих, на кого я могу положиться, — добавил он с затаённой горечью, вспомнив, видимо, о предательстве Нейтири и Джейксулли.       — Я хочу принять участие в предстоящей битве, — с неожиданной решительностью в голосе произнесла Саэйла, вздёрнув подбородок и сжав в тонкую линию губы, чем немало удивила Цу’тэя. Выражение лица её вмиг утратило нежность и теплоту, сделавшись серьёзным, даже суровым, а глаза наполнились холодной сталью. — Пусть люди ответят… за всё, — добавила спустя считанные мгновения Саэйла, и голос её предательски дрогнул: она вспомнила, что пришельцы сотворили с рощей Деревьев Голосов.       — Они ответят, даю тебе слово, — твёрдо произнёс Цу’тэй, несильно сжав пальцами плечо Саэйлы. — Сегодня ночью мы нанесём ответный удар. Мы заставим их пожалеть о том, что они вообще сунулись сюда…       Цу’тэй не обманул: ночью отряд охотников совершил нападение на бульдозеры RDA, с помощью которых люди расчищали себе путь к Древу Душ, беспощадно уничтожая любые препятствия, превращая прекрасный лес — священное для На’ви место — в безжизненное и обнищавшее поле с торчащими из земли уродливыми корягами.       Теперь же над этим местом простёрлось чёрно-красное облако едкого и удушливого дыма. Бульдозеры пылали ярким неровным пламенем, освещая местность, подобно огромным факелам. Мёртвые солдаты усыпали землю; из их бездыханных тел торчали длинные стрелы охотников… Когда всё закончилось, Саэйла верхом на Зубе ещё некоторое время кружила над полем битвы, с невозмутимым видом смотря на то, как огонь, расползаясь по земле, поглощает тела солдат.