О тех, кто в системе

О романе Рогозиной и Антоновой в ФЭС знают все. И если раньше это было просто плохо, то в ближайшем будущем грозило стать катастрофой. Вот и замкнулся круг, с горечью думала Галина. Сначала огласка их отношений тоже казалась концом света, но потом стало нормально и даже весело. И только годы спустя это "весело" опять превратилось в "страшно". Чтобы вновь вырасти в катастрофу. Никогда полковник не боялась своих людей – но здания тоже имеют уши. А уж их контора, в оснащение и защиту которой "сверху" спустили так много денег... Теперь же это обратилось против них. К счастью, ребята её и Валю не подвели. Пока. На вопросы засланных дознавателей отвечали заранее приготовленную ложь: нет, ничего не видели, не слышали и не знаем. Но если готовящийся законопроект примут, то скрывать отношения станет ещё сложнее, даже тройное шифрование, тщательный осмотр на наличие жучков и спонтанно снятые квартиры и номера не спасут. Всё будет казаться слишком подозрительным, а новые полномочия стражей порядка позволят проверять всё. И по всему выходило, что не сегодня-завтра отправят их за сто первый километр от трех до пяти. За преступление против природы, отрицание традиционных ценностей и создание угрозы общественного порядка. Но почему-то Рогозина продолжала цепляться за эти опасные отношения, верила в светлое будущее и ждала. Галина поморщилась, глядя на свое отражение в стеклянной двери. Почему-то вспомнилось, как когда-то в неё так смешно врезался Иван, бегущий с ещё теплым от принтера листком экспертизы к начальнице. Тогда Рогозина только тепло усмехнулась и пошла к программисту сама, чтобы потрепать по мягким волосам и дежурно спросить, что нового по делу. А потом они разбирали результаты экспертизы, и она сидела за этим же столом и Тихонов чуть касался ее локтя своим плечом, случайно или нарочно. Эх, Ваня-Ваня... О твоём местоположении до сих пор никаких вестей, с того самого дня, как пришла одновременно и злосчастная повестка, и постановление об аресте. Так где же ты теперь, Тихонов? Вечный подросток, который просто не мог молчать и прятать голову в песок? В каких краях скрывается, под чьим именем выходит в Интернет? Он оставил Рогозиной только скомканные, неловкие объятия и листок бумаги в клеточку с торопливой пометкой: "Галина Николаевна, никогда не сдавайтесь. Вы всегда были примером, идеалом и образцом, самым светлым, что со мной приключалось. Никогда не забуду..." и запись обрывалась зачеркнутыми каракулями, так что полковник только догадывалась, чего он никогда не забудет. И снова морщилась – не любила слово "никогда". От него несло пафосом, оно ложилось ярмом на плечи и стягивало, давило, обязывало. Его предавали, и оно позволяло себя предавать, только горчило больным осадком в закоулках сознания. Хуже, пожалуй, только "навсегда". И ещё от Ивана остались наушники, плед в буфете, сто двадцать три открытых вкладки и скачанные на жесткий диск песни "Элизиума", пусть они и стали теперь официально запрещены вместе с ДДТ и рядом других групп и артистов, которых спешно стирали из истории. А ещё своим "никогда" хакер, сам того не зная, связал себя и её тонкой, но крепкой нитью, заставив верить в невозможное. "Невозможное", кстати, тоже не из приятных слов. – Ванька.. – только и сумела прошептать Галина, несколько раз моргнув и опустив глаза – Без тебя ФЭС... это уже совсем не то и не так. Но дело не в одном Иване. А Холодов, убежденный пацифист, который принес заявление? Вот оно, в мусорке, тщательно разорванное, но всё равно оставшееся существовать. А те, кто покорился судьбе, и позволил себе уйти на бессмысленную службу во имя пустых и громких слов? А те, кто продолжил работать, сцепив зубы? А доблестные девочки, которые попали в разработку, когда отказались стрелять в протестующих лесбиянок, демонстративно пустив пули в воздух? Да, в последнее время ряды Службы редели, а новичкам нельзя было доверять. Плохо, очень плохо, учитывая постоянные изматывающие проверки, прослушку и давление "сверху". Галина прикусила губу, положила пальцы на виски, вновь уставившись в глаза своему отражению. На крошечный миг, на долю секунды ей показалось – за спиной стоят они все, и ушедшие, и оставшиеся: вечно лохматый и юный Ваня, Оксана, Валя, Таня, Игорь, Юля, два Сергея, два Кости и два Романа, Степан, Рита, Вероника, Артем, Борис и остальные – во всём своем многообразии личностей и лиц. Галина вздохнула, гоня прочь видения. С каждым днём всё труднее оставалось работать до поздней ночи, но был ли причиной возраст, бремя проблем или слухи о том, что ей готовят замену? Да, пятьдесят шесть – не тридцать и не сорок, но она ведь руководитель, а не оперативник. Или и впрямь стареет? Галина села свободнее, запрокинула острый подбородок к потолку. Лица боевых братьев и сестер всё не отступали, и неожиданно потери осознались особенно остро и больно. Да, они по-прежнему семья, уже почти двадцать лет, как семья, но сколько жертв и потерь они перенесли... А теперь последний удар, которого, казалось, ждали все. Но Галина до последнего не верила. Как, как она могла так ошибиться? Верить системе, пропуская все тревожные сигналы, предано служить тому, что в конечном итоге её растоптало, цинично улыбнувшись, и швырнуло умирать? Почему не прозрела вместе с остальными? А когда стало слишком поздно, то на неё обрушилось всё и сразу, обожаемый и почитаемый закон сдавил петлёй шею, стал тюрьмой и принялся остервенело душить, сжигая её душу дотла. Только почему-то до конца дело не довёл, а может, такая в многострадальной России традиция: ничего не делать до конца. А ведь если подумать, стоило бить тревогу ещё в далеком, две тысячи тринадцатом году, когда принимали тот злополучный "законопроект о пропаганде..". Почему тогда полковник не возмутилась, почему даже в какой-то мере поддержала? Уже тогда имея горячо любимую женщину, согласилась с тем, что "детям такое знать необязательно". Чувствовала – не к добру, но позволила в очередной заглушить эти смутные ощущения. Вот и Валю уговорила принять всё, как есть. Если бы знать тогда... Но тогда никто не мог знать. Разве что отдельные группы и лица, но кто поверит этим "манерным гомикам с замашками фашистов"? Весь ужас ждал впереди. Ведь закон – он всегда справедлив, он делает, как лучше, верно? О том, что законы принимаются людьми, а людям свойственно ошибаться, Галина подсознательно старалась не думать. Ведь именно закон является основой демократии. А Рогозина верила в демократию, особенно в российскую. Последние годы расставили всё по местам. Показали, что главные функции людей – хорошо работать и много плодиться. Рассказали, что вести войны – это правильно, и даже полезно. Что обязательная государственая идеология – это необходимо. Что любой запрещённый митинг – есть проявление зла. Что без цензуры – никак нельзя. Что проверка всех интернет сайтов, прослушка всех звонков и просмотр сообщений – это для всеобщего блага. А самое обидное заключалось в том, общество приняло и этот удар молча, пересев с колен на корточки и покорно замерев, глядя на вышестоящих преданными глупыми глазками. Вместе с ними на какое-то время оказалась в сладком плену неведения и Галина Николаевна, и вся ФЭС. Глаза открылись, как всегда слишком поздно. Оставалось только смотреть на расстрел активистов на Красной площади, вполуха слушать лживые репортажи военкоров... И упорно продолжать верить в лучшее и отрицать очевидное. Но в какой-то миг Рогозина увидела систему изнктри слишком ярко, во всех её уродливых, гротескных подробностях. Словно внутренности разлагающегося трупа перед ней предстали все беды, вся гниль и закостенелость власти. И она варилась в петлях смрадного кишечника, глядела на почерневшие и дряблые мышцы, на темные трупные пятна и засохшие, приоткрытые глаза. Видела, ощутила на себе, но упорно продолжила бороться с несправедливостью так, как привыкла: гневными прошениями во всевозможные инстанции, обращениями к депутатам и политикам, за что в конечном счёте и попала в разработку, добившись лишь одного – в ФЭС зачастили проверки. На Галину давили, требуя переделать Службу на манер свежесозданной "полиции нравов" или же репрессивного органа, какими стали практически все ведомственные структуры, обещая финансирование и грозясь уволить. Своим отказом Рогозина натравила на себя даже не каких-то конкретных лиц, а целую систему, безликую и безжалостную. Оставалось только жить мучительной неизвестностью, день за денм проклинать себя за оплошность и заниматься теми делами, коттрые им еще доверяли. Только в один момент что-то в железной леди сломалось, перегорело, разбилось вдребезги: и Галина взяла бессрочный отпуск, отключила телефон, разбила телевизор и засела в свою квартиру, где день и ночь были задернуты шторы, а содеди не слышали ни звука, кроме редких, неразборчивых монологов посреди ночи. Никакой связи с внешним миром, никакой новой информации – только она и её растущее отчаяние, медленно затягивающее в свой водоворот. О том, что именно это – ее самоликвидация – и являлось целью МВД, Рогозина в те горестные, беспросветно-черные дни, не думала. Если ей суждено умереть прямо здесь, в старой и темной квартире – пусть будет так. Ничего не осталось, всё отняли и разрушили, и служить Галине оказалось нечему – ибо тот Закон, которому она служила и была всецело предана, умер вместе с частью её кристально-стальной души. Служить оказалось тем более некому, потому что люди с превеликой радостью шли убивать за деньги, беснуясь в своих квартирах, похожих на тюрьмы. Всё, что Рогозина ещё позволяла себе слышать: это звучащие тихо-тихо, на грани слышимости, треки группы Элизиум, доставшиеся от Ваньки. Пусть за хранение и распростаранение их композиций грозил штраф, но Тихонов шел на этот риск, а Галине внезапно стало всё равно. Значение имели только перебор гитар и смелый, чуть насмешливый голос солиста. Ничего больше. Она была готова умерть в этой пустой и дуной каартире от голода, только бы прекратить эти мучения, которые терзали усталую душу каждую секунду её жизни, которая превратилась в пытку. Она почти жаждала смерти, не признаваясь себе в этом предательстве. Стрелки часов ползли убийственно медленно, когда в определенный момент – ни час, ни дата значения не имели, в наступившей тишине раздался непривычно резкий звук, хлопок входной двери. Рогозина даже не стала открывать глаза, только поморщилась, услышав этот щелчок и какое-то движение следом за ним. Это раньше она уж точно не лежала бы пластом в мучительном ступоре, а теперь... В бок утонулось что-то мягкое и теплое, заставляя вырываться из красно-черного марева закрытых век. В ноздри ударил до боли знакомый запах, с непривычки валящий с ног, а под пальцаии оказалась россыпь белых волос. – Тебе нельзя тут находиться, Валя – видимо, та, прежняя Рогозина, ещё жила где-то на дне сознания, иначе откуда взялась эта фраза? Но голос выдавал, в нем не осталось и капли той холодной уверенности. Но всё-таки.. Подтверждением мыслей – пусть вялых, зато ярких и цепких своей новизной – стал мазкий поцелуй в щеку со смешком. – Я выбросила телефон, я шла к тебе обходными дорогами – прошептала Антонова прямо в ухо, обнимая широкие плечи Галины и заставляя её принять сидячее положение – Я купила новую одежду в подпольном магазине на краю города, и... Галка, я так соскучилась! – тихо вздохнув, добавила патологоанатом, встречаясь взглядом с Рогозиной. Та склонила голову ей на плечо, глядя в эти безумно любимые, яркие глаза. В них – боль, страх, неселовечаская усталость, но это глубоко, это уже хроническое. Сейчас Валя радостна и встревожена одновременно, и с каждым мигом тревоги всё больше. И это неправильно, это до боли несправедливо, потому что такие женщины, как Антонова – по меньшей мере святые. Неожиданно туман в голове притупился, и Галина поморщилась, помотав головой. Усталость никуда не делась, она теперь ощущалась даже острее, как и боль, и всё тот же ужас. Но лишь сейчас они перестали быть фантомными призраками, обрели реальные контуры и лица. И Галина вдруг каждой своей клеточкой ощутила – она жива. Истощена, разбита, но жива. И совсем не хочет умирать. –Черт, Валя.. я тоже скучала – она усмехнулась, обнимая женские плечи, куда более хрупкие, чем её собственые. Но не это ли помогло Антоновой пережить все трудности более.. достойно? Руки неприятно подрагивали, мышцы болели и плохо слушались – всё-таки, больше недели она почти не ела и очень мало двигалась. Плохо – Ты всё-таки не вернулась к Степану, хотя я просила быть осторожнее. А если к нему придут? Но в словах Галинв не звучало упрека, только беспокойство. В стране, где гомосексуальные люди не просто не могут занимать государственные должности и военные посты, а ещё и подвержены принудительному лечению, осторожность – превыше всего. Только Валя вновь усмехнулась, забираясь на диван Рогозиной с ногами. – А ты всё таквя же.. даже не представляешь, как я этому рада. Но Степа не выдаст – улыбка блондинки померкла, уступив место задумчивости – Я уверена. – Эх, Валечка, – кивнув каким-то своим мыслям, полковник сжала кисть патологоанатома между своих ладоней крепко, словно боясь потерять ее и себя в пучине собственной слабости – Ты же помнишь, как ломали Круглова... И это он сколько держался! Но всё-таки выложил всё про мои с ним фиктивные отношения – печально произнесла Рогозина, невольно понижая голос и сжимая губы в тонкую, белую линию – Он до сих пор себе этого простить не может, кантуется из запоя в запой. – Ты так и не простила? – сочувственно спросила Антонова, прижимаясь к полковнику и чувствуя её мелкую дрожь. Серые глаза Галины метали молнии, и как же она была похожа на себя прежнюю! – Да, только не Колю, не в нем дело. А тех палачей, которые – но силы оставии Рогозину, она только махнула рукой и откинулась на спинку дивана, уставившись в потолок. Мышцы её длинной, лебединой шеи подёргивались в бессильной ярости. Валентина успокаивающе погладила тонкую руку, обтянутую бледной кожей. – Знаешь, Степа наконец понял, что такое любовь. Он скорее убьёт себя, чем расскажет всё. Ради любви, ради того, чтобы всё исправить. Поверь мне.. – негромко, с какими-то неподдельно-жалобными нотками в голосе, прошептала Антонова, пытаясь отыскать в глазах Рогозиной ответ. Та медленно повернулась к ней, поладив по щеке тыльной стороной ладони. – Я хочу тебе верить, Валя. И я буду верить, потому что ничего больше мне не остаётся – пробормотала она, мягко целуя уголок губ, накрашенные алой, словно кровь, помадой. Какое-то время прошло в мочании. Казалось, мира за тяжёлыми шторами и крепкими стенами не существует – исчезли все звуки снаружи, от которых Рогозина так хотела отородиться. И в этой зыбкой тишине они обе плавились, и Галина вновь ощутила, что сознание ускользает куда-то в страну гула и цветных вспышек. – Слушай, Галя! – встрепенулась Антонова, вновь вырывая женщину в реальный мир – Я же поесть принесла, пошли на кухню! И видимо, организм ещё не исчерпал все ресурсы, а та, прежняя Галина оказалась сильней, чем ожидалось. Вместе с чувством голода пришли какие-то резервные силы, иначе как объяснить то, что Рогозина прямо посреди кухни вдруг подхватила Валентину на руки, обнимая её тонкую спину и ощущая биение сердца совсем рядом. Звонкий смех блондинки прервался длинным и задорным поцелуем, во время котопого полковнику вдруг пришла на ум теплая осень две тысячи девятого, когда все они были молоды, сильны и полны веры в Справедливость, а кое-кто – в эру Милосердия, которую обязательно принесет с собой новое тысячелетие. Теперь воспоминания о том сентябре малость затерлись, перепутались с другими и размылись. Самым ярким остался только Валин смех, она сама – на руках Галины, и ковёр из желтых листьев под ногами, и робкая улыбка одиноких посетителей парка, и синее небо в просветах между деревьями. И пьянящее чувство свободы и собственной правоты, и безграничное счастье, и этот перезвон смеха... Казалось, все будет только лучше и лучше. Что же, людям свойственно ошибаться. Теперь всё перевернулось с ног на голову, даже смех, казалось, звучал глуше и короче. Поставив улыбающуюся Валентину на ноги, Рогозина присела перед пакетами еды. – Валечка.. – уголки губ невольно поползли вверх, когда рядом опустилась и Антонова, роложив голову на впалую грудь полковника – Спасибо тебе, конечно, огромное.. – гладя пушистые волосы, пробормотала Галина, не выдержав и принявшись открывать заманчиво выглядящие упаковки. Они приятно шуршали под пальцами, неохотно разрываясь и показывая свое аппетитное содержимое. Однако потом все же пришлось переместиться на стол. Поглощая еду, Галина только сейчас осознала, какой же была голодной. Валя не мешала, просто сидела, облокотившись на стол и изредка бросая на Рогозину долгие, задумчивые взгляды. – Валь? – Рогозина приподняла бровь в немом вопросе, чуть дотрагиваясь до плеча в темной водолазке. – Да нет, ничего – вяло махнула рукой Антонова, опустив глаза – Ты ешь, ешь. – Ну нет, так не пойдёт – произнесла полковник твердо, но тут же смягчилась – В чём дело? – Понимаешь.. – Антонова робко глянула в светло-серые глаза рядом, облизнула губы – Твой.. э.. твое решение.. это из-за Дины, да? Рогозина протяжно вздохнула, чуть отвернувшись. Её эскапизм, которому она поддалась впервые за целую жизнь, было слишком тяжело объяснить, а говорить об этом не хотелось. До сих пор Галине казалось, что её решение уйти, пусть и временно – подлое предательство. Спихнуть всё на скинутого "сверху" зама, который сам был не рад этой должности – да, вот это, конечно, героизм. Нечего сказать, железная леди. Но Валя продолжала тихо ждать, сжимая кулаки. – В том числе – тяжело отозвалась Рогозина– Я тяжело восприняла. Её смерть. А вместе с этим чертовым – её пальцы дернулись, краше всяких слов демонстируя ее отвращение – законопроектом, который окончательно убивает нашу свободу, это... Ударило по мне слишком сильно. Я теперь сомневаюсь, что вообще достойна.. Галина не успела договорить, к её губам прижались другие, нежнве и мягкие. – Даже не думай, Галь. Главой ФЭС можешь быть только ты. Сквозь поелуй Рогозина только тихонько усмехнулась. А перед закрытыми веками стоял образ Дины. Такой, какой её запомнила полковник в день первой встречи. Диана, или Дина Церб училась на два курса младше Рогозиной. В универе ее знали абсолютно все – за острый ум, подвешенный язык и прогрессивные взгляды. Она была настоящей бунтаркой, и даже когда ей исполнилось пятьдесят, не утратила своего подросткового буйства, не взирая на возраст и учёную степень. Хорошо, будто это случилось вчера, Галина помнила их знакомство. Тощая, высокая девушка с небрежной короткой стрижкой нечаянно сбила Рогозину, идущую со стопкой библиотечных книг. От резкого столкновения они рассыпались по полу с глухим стуком, а сама виновница, пробежав по инерции ещё несколько шагов, резко остановилась и развернулась на каблуках. Тихо выматерилась и скользящим шагом придвинулась к рассерженной девушке. – Блять. Пардон, прошу меня простить, не хотела – она тут же опустилась на корточки, начиная собирать научные труды. Ничего не понимая, Рогозина присела рядом. За "Цербой" закрепилась слава местной сорви-гловвы и в принципе не слишком адекватной студентки, но за исключением слишком агрессивного стиля – десятки цепей, торчащие ото всюду шипы и черная одежда – она казалась Рогозиной совершенно нормальной. Их глаза неожиданно встретились, и Галина только подивилась их глубине и неожиданно серьезному, даже печальному взгляну. Всё лицо её смеялось или грустило, только выражегие глаз оставалось прежним, отчего иногда становилось непо себе. Неожиданно её руки коснулись холодные тонкие пальцы. – Подъем – призывно произнес хиипловатый голос где-то вверху – Я уже собрала твои книги. Кстати, может, если не сложно, придержать кое какие у себя? Мне тоже надо к сессии готовиться, а нормальных пособий днем с огнём не найдешь. – А..ну, хорошо.. стой, можешь в других библиотеках поискать – почему-то сейчас мучительно захотелось задержать эту Дину, поговорить подольше. Но Церб спешила, поэтому только усмехнулась. – Да где только не была.. дохлый номер. Короче, если что: третий корпус нашей общаги, пятый этаж, комната 17. Живу там одна, как королева, так что заходи, когда захочешь. Например, книгу занести, или так – уголки её губ вздрогнули в хитрой улыбке. Кивнув напоследок, Церб удалилась, уже на лестнице этажом ниже громко споря с незадачливым сокурсником и с чувством кроя кого-то матом. Галина только поморщилася, чуть сведя брови: она не совсем поняла этого игривого намека. Но если уж ей оставили адрес, не прийти было бы неудобно. А потом они стали видеться всё чаще и чаще, и Рогозина поймала себя на мысли, что её тянет к девушке-панку с совершенно безумнвм характерок, но никогда не сказала бы это открыто. В отличие от Дины – которая влюбилась без памяти, изводила сама себя, добивалась Галины долго и спокойно, помогая принять свою ориентацию мягко настолько, насколько казалось в принципе возможным, учитывая характер молодой Рогозиной. Церб влезала к студентке в окно, а их первый поцелуй, невероятно волнительный, нарочито неторопливфй и до безумия приятный, до сих пор будоражил каждую клеточку кожи при одном только воспоминпнии. Галина опаздывала на свидание в парк. Причина оказалась обидна и банальна – вынули кошелек. Всегда девушка слежила за своими карманами, но в этот день что-то пошлл наперекосяк, и теперь она добиралась до тихого парка пешком, мысленно ругаясь. В последний момент спохватилась: не успела купить цветы. К счастью, где-то ещё завалялась мелочь и мятая купюра, которой оказалось достаточно, чтобы оплатить дохленькие цветочки из ведра какой-то дачницы. Вздохнув, Рогозина ускорила шаги, в, Рогозина ускорила шаги, нервно хмурясь. Она терпеть не могла опаздывать. Дина всё ещё была в парке – бездумно склонялась между деревьев, постоянно поправляя ремень от гитары. Сколько Галина помнила Церб, гитара находилась при ней почти постоянно. Эти два образа, человека и инструмента в голове Рогозиной настолько сблизились, что если гитару без Дины она представить ещё могла, то Дину без гитары – с трудом. Даже в свои последние дни она постоянно что-то бренчала, невесомо касаясь струн и постукивая по корпусу пальцами. Что уж говорить про юность? – Дина! Диночка.. – как-то стыдливо улыбаясь, произнесла Рогозина, ускоряя шаг. Волосы падали на лицо, и девушка постоянно отбрасывала их одной рукой. – Ну привет, привет.. – чуть улыбаясь, Церб раскрыла объятия, вдыхая мимолетом аромат цветов – Между прочим, ты опоздала на сорок минут. Но ладно, хрен с ним – усмехнувшись, Дина протянула Галине руку. Неловко обхватив её пальцы и ощущая прохладу ее колец, Рогозина протянула букет, немного побитый изнью и прогулкой. На миг приоткрытые губы Дины замерли, а дыхание сбилось. – Это мне? – голосом, неожиданно севшим, спросила она. Галина кивнула, и тут же ощутмла, как её с новым жаром обнимают прямо за талию. – Спасибо – выдохнкла девушка куда-то в щёку, остановившись перед ней, слишком быстро к лицу с острыми скулами. Рогозина смотрела в эти бесконечные глаза, в пульсирующие тоннели зрачков и думала, что на самом деле, все её переживанмя – пусты и глупы. Как такая любовь может быть чем-то вредным или опасным? И она накрыла эти манящие, сухие губы своими, с легким слоем помады. Несколько мгновений прошло, прежде чем Дина несколько раз толкнулась, потом мягко повлекла за собой. Но воздуха не хватало, и поцелуй разорвался неожиданно и резко. Облизнув губы, Церб смотрела на Галину с каким-то новым, громадным чувством. – М? – тихо пробубнила та, чувствуя, как внутри расползается приятное, горячее тепло. Дина только чуть трнула волосами. – Да не. Просто..ээ.. не знаю, что сказать – действительно, не знала. Поэтому просто поцеловала вновь, положив на бледную щеку свои грубоватые, тонкие пальцы. В тот вечер они ещё долго гуляли по старому парку и целовались. Наконец Дина, присев на старую скамейку, сняла с плеча ремень гитары, постучав по медовому корпусу ладонью и облокотилась на него, выставив вперед острый подбородок. – Ты дарила мне розы, розы пахли полынью Знала все мои песни, шевелила губами.. Исчезала мгновенно, не сидела в засаде – хитро улыбаясь, подняв на Галину глаза, Дина продолжала, встряхнув волосами и постукивая в такт мелодии ногой. Рогозиной казалось, они остались одни в целом мире. Только голос Церб, ее волшебная музыка и клочок парка. Даже аромат листьев вдруг обрел магические свойства и закружил в безумном вихре мысли, опьяняя мозг щемящим чувством первой влюбленности. – А потом было лето... Мы прощались – и знали, Мы с тобой – одной крови, Мы небесных кровей, Да.. Твои драные джинсы.. И монгольские скулы Ты была моей тайной, Зазнобой моей.. Воздух стал ещё насыщенней, мысли кружились безумным хороводом, когда узкие, обветренные губы приблизились к ее собственным и терпко поцеловали: наваливаясь со странной осторожностью и одновременно – силой. Галина, прикрыв дрожащие веки, обхватила своей рукой костлявые плечи, сминая ткань футболки против воли. Наконец, с глубоким вдохом поцелуй был разорван и девушки чуть отошли друг от друга. Теплый ветер легонько тронул струны. Так их отношения вышли на новый уровень. Спираль событий закручивалась.