О тех, кто в системе

Дина была в ударе, по-другому и не скажешь. Размашисто шагая по сцене, она позволяла обнимать себя вульгарными лучами лиловых софитов, пряча лицо в полосах светотени. – Знаете, а теперь будет немножечко попсы! – с усмешкой крикнула она в микрофон сорванным голосом. Это случилось после очередного вчерашнего расставания, когда над "i" поставили все точки. Им лучше прекратить отношения. Дружба? Ну, дружба, это можно... Но только без секса, Дина, понимаешь? Глупая ты, Галь, уж прости... Рассмеялась. Да не в сексе дело, блин. В тебе. А сейчас Дина – на сцене. С ярким, даже отталкивающим черный макияжем, в каких-то черных обносках из кожи и металла. Толпа внизу добродушно ревет, кто-то матерится басом. Галина поскребла ногтями щеку. Непонятно, зачем она вообще пришла сюда. – Ну, все же иногда нет-нет, да и послушают какую-нибудь очередную сопливую песенку, признавайтесь? – она вновь усмехнулась, чуть опуская голову ближе к зрителям. – Так что сейчас будет попса, да. Это, так сказать... Посвящается одному человечку.. самому дорогому мне. И тут же, почти без предупреждения взвыла в её руках гитара, ударник с атакой ударил в барабаны, а через время раздался и голос – мощный, звучащий с таким надрывом, что на какой-то миг сердце Рогозиной болезненно заныло, силясь вырваться из груди к этой фигуре, что агонизировала сейчас на сцене, к ее обнаженным нервам и душе... Только давно не было у них любви. Было что угодно – привязанность, зависимость, но не любовь. Трепет их чувств завораживал и пугал, но больше не тянул на влюбленные шалости. Им было слишком хорошо вместе, чтобы прощаться навсегда, но потухшего костра не разжечь. И Дина тоже это знала, только упорно не хотела верить, а может, не могла порвать зависимость от Рогозиной, от одного ее присутствия, от голоса, от взгляда... Потому и расстались: тяжело, болезненно. А сейчас Галина зачем-то пришла на концерт, и слушает строки, адресованные ей. Карма, не иначе, зло подумалось полковнику. Не смотри, не смотри ты по сторонам, Оставайся такой, как есть, Оставайся сама собой! Целый мир – освещают твои глаза, Если в сердце живёт любовь! Долго ещё этот куплет будет преследовать женщину, заставляя в немом ступоре на несколько секунд оторваться от привычных дел – и вспомнить глубокие печальные глаза с черной прядью над ними. И ту силу, вложенную в простые слова, летящие со сцены в каждый уголок тесного рок-клуба. Пожалуй, такую истеричную силу еще раз она слышала только однажды, около года назад, когда Церб выступала на одном из последних концертов группы. Это был кавер, что совершенно не помешало вложить в текст всю ненависть и бессильную ярость, всё свое немое, истеричное и злое чувство, которое буквально хлестало из женщины, которая согнувшись, прохрипела в микрофон: Всё рвется пополам! Я никому не дам.. Душить себя, ломать! Всё рвется пополам.. Действительно, не дала. Вступила в подпольную организацию "ЛЛД" – Лево-Либеральное движение, как только ее друзей и знакомых загребли по подозрению "в экстремистской деятельности", а её саму чуть было не посадили. Кое-как она выкрутилась: в конце концов, однополые связи никак не доказали, а все произведения и посты неизвестный аноним удалил как раз перед проверкой. Только на следующей неделе, случайно услышав обрывок разговора Тихонова с Церб, Рогозина поняла, кто был этим добрым человеком. Заодно подтвердилась ее давняя теория, что Иван тоже связан с ЛЛД. Чем они занимались, Галина представляла, но старалась не особо вникать – боялась, что за ней уже началась слежка, что разузнали что-нибудь про нее, Дину или Валю... Попрут их тогда с должностей, а у Антоновой заберут дочерей, ведь однополые пары не имеют права воспитывать детей. А на такой риск идти нет права. Даже с Церб общение как-то сократилось, съежилось до маленьких, каких-то печальных встреч. Потому что глядя в печальные глаза, Галина каждый раз чувствовала слабый укол стыда, который тупым ударом пронзал ее сердце каждый раз после долгих объятий в коридоре. – Ладно, давай. Привет Вале – без тени ехидства желала Дина, утыкаясь на краткий миг в твёрдое плечо и вдыхая до боли знакомый запах духов. Валя! И как только они умудрились не ссориться с Церб, даже работая несколько минут вместе? Ведь это именно к ней Галя ушла – сначала ещё в институте, очаровавшись мягкой силой характера Антоновой, ее теплой улыбке и трепетной заботе. Этого не было у жесткой и острой Дины, только иногда, в порыве каких-то необъяснимых чувств. Нет, она была потрясающе нежна и трепетна, но Валентина... Нет, их невозможно сравнивать. Поэтому Рогозина ушла, не сравнивая. Потом, когда Антонова призналась, что беременна и у нее есть жених... Галина сама не понимала, каким образом сохранила в тот момент спокойствие. Просто от души хлопнула. А Дина, против ожиданий, приняла её без пререканий. Только на утро между ними состоялся тот разговор, положивший начало череде их тяжелых диалогов на кухне серым утром. Потому что нежная улыбка Вали и грустные глаза Церб оказались двумя полюсами с одинаковой силой притяжения... Однако победителем в этой жизни рождена была Антонова. А Церб осталась в своём ЛЛД, успешно совмещая это с работой в морге и даже редкой концертной деятельностью. И в итоге они ссорились и мирились, уходили и возвращались, пока Рогозина не сказала себе – хватит. Хватит рвать им всем души. Она чувствовала, что, возвращаясь к Церб, дает ей заранее обреченную надежду, а каждый разрыв приносит ей слишком большую боль, раня и без того разбитую душу. Церб приняла это даже с какой-то усталой благодарностью. Она, помнится, и с Валей общалась спокойно, когда изредка приходила в ФЭС. Дине доводилось и работать в Службе пару месяцев сменным судмедэкспертом, с Рогозиной она вела себя естественно – возможно, немного нагловато, но таков уж был ее характер. Она была совершенно сумасшедшей, любящей кураж и гнуть правду-матку. Дина не жила – она горела. Горела буквально всем, к чему прикасалась: женщинами, искусством, политикой, работой. Так и продолжалось год за годом, пока правительство не дало добро на испытание нового газа, вызывающего сон и апатию у тех, кто его вдыхал. Испытывали, разумеется, в полевых условиях. На одном из митингов. Как потом написали в газетах – случайная передозировка вещества. Из митингующих никто не выжил. Среди тел одно было опознано, как Диана Олеговна Церб, пятидесяти лет отроду. Рогозина помнит ту боль, когда ее даже к телу не пустили. Даже на отчёт о вскрытии дали посмотреть лишь мельком, махнув листом бумаги перед её носом. О результатах экспертиз и говорить нечего, а ледяная ярость Галины ни на кого не повлияла. – Я – её подруга, я имею право знать. – Вы – заинтересованное лицо. Извините. Это "извините" казалось наиболее унизительным. Хуже этой сцены возле морга были только, пожалуй, похороны. Она пришла туда сама, без всякого приглашения, готовя обвинительную речь. Всё шло совсем не так, потому что Дина завещала своё тело науке, а невостребованные остатки (при наличии таковых) закопать в специальной эко-капсуле с саженцем дерева наверху – модный нынче в Европе тренд. Дарить жизнь после смерти оказалось вполне реально, и пусть такую капсулу в России достать казалось чем-то вроде фантастики, но Церб смогла её купить. А теперь она лежала в деревянном ящике – самом дешёвом, в каком-то ужасно нелепом платье, с аккуратно расчесанными волосами и макияжем, который при жизни могла бы только высмеять. Галина видела её застывшее лицо только мельком, находясь под косыми взглядами сердитых родственников, приехавших из провинции не столько на похороны, сколько в Москву. Вряд-ли Дина хотя бы раз за последние годы их видела или общалась, но на дележ наследства эти люди слетелись, как голодные вороны на свежую падаль. Рогозина отошла от этой душной толпы в чёрном, бродя возле могил. Она так и не смогла заставить себя подойти поближе, она отказывалась верить, что Дины действительно нет, что в гробу действительно ее труп, а не плохо сделанный манекен – таким странным казалось ее лицо, это платье, это слишком спокойное выражение ее лица, которое очень и очень долго выправляли, потому что в минуту своей смерти оно было перекошено последним оскалом, в ответ на спокойную улыбку Старухи с Косой. Сквозь вязкую патоку собственных мыслей пробивался гомон тех людей с кладбища и волей-неволей Рогозина вслушивалась в эти голоса, выхватывая отдельные слова, которые все до одного были ложью, гнилой и приторной. Захотелось просто, чтобы они замолчали, чтобы перестали своими грязными языками пачкать образ Дины – которая никогда не была ангелом, но смогла остаться собой в аду. Каждое слово о ней – пустое, лишнее и лживое. Рогозина и сама не смогла бы толком объяснить, какой была Дина – сильной, сумасшедшей, умной, эгоистичной? А может, просто женщиной? Сквозь пелену обессиленной злобы Галина видела её – в свете режущих софитов, бессмысленно дергающуюся под психоделический рок. Началось отпевание и туман в голове сгустился, сдавил виски и вторгся в глотку противной тошнотой. Атеистке Рогозиной было наплевать на эти религиозные игры. Не плевать было ярой язычнице Дине, в завещании которой словно нарочно повторялось несколько раз, с её язвительной улыбкой, сквозящей в равнодушных черно-белых строках – "никаких православных обрядов". Увы, последняя воля Церб задним числом оказалась аннулирована, и Галина долго не могла понять – зачем? Зачем так сложно, так фальшиво-сострадательно обходиться с мертвой оппозиционеркой, последней из "рода настоящих панков"? Это потом уже стало понятно, когда по каналам крутили вести о прощении и раскаянии известной своими экстремистскими наклонностями гражданке... Оправдана посмертно.. лично Правительством... И прочее, прочее. Пожалуй, только Галина и та группа лево-либералов, с которыми Церб сотрудничала, знали правду. Не было никакого прощения. Было подлое намеренное убийство. – Однажды их фортеля обренутся против них самих – сказала Дина во время их последнего разговора, три месяца назад. Горячая боль навалилась на полковника, которая хотела не слышать, но все равно различала монотонное бормотание бессмысленного религиозного бреда. Ну почему, почему она позволила себе забыть про Дину, почему провела с ней так мало времени – всего лишь до бледного рассвета, и не сказала всего того, что хотела? Видела – и молчала? Последние месяцы больно били по жизни Дианы: она вновь начала курить, в её квартире стало больше пустых бутылок, а количество блистеров от таблеток – Церб, не смотря на свою харизму, обзавелась букетом болезней – только росло. Женщина похудела ещё больше, приближаясь к анорексии, кожа побледнела и татуировки сплетались с жесткой светотенью от вен и костей в устрашающие карты. Волосы валились на лицо и плечи, когда она встретилась с Рогозиной в маленьком кафе. – Ну, здравствуй – шагая навстречу объятьям, пробормотала Галина. Кстати, тонкие руки не утратили прежней силы и ловкости, а за плечом торчала неизменная гитара. – Здорово, здорово – прокуренным голосом произнесла Дина, не скрывая улыбки и идя к столику, держа запястье своей спутницы длинными пальцами с гордым черным кольцом на среднем и стальном – на мизинце. – Ну что, как поживаешь? – Живу.. – неопределенно помотав головой, произнесла Дина, постукивая ногой в такт невидимому мотиву – Грозят вытурить с работы – она усмехнулась бесшабашно, отпивая маленькими глотками что-то темное из своего стакана – Ага, как же.. сто лет уж обещают. Но, говорят, моя вторая работа всплывает. Старею, а? – чуть приблизив свое лицо и понизив голос, прохрипела Дина задумчиво, глядя своими удивительными глазами в узкие черные зрачки напротив. Её ладонь в руках Галины была привычно-холодной. Женщина пожала плечами. – Ты же знаешь, аккуратность никогда не помешает.. в таком и деле. – Согласна. Послушай, мне это не нравится – вдруг помрачнела Церб – Последнее время меня не покидает чувство, будто это всё – пустышка. Мы не тем занимаемся. Шума много, но – она помахала рукой в воздухе – Больше ничего. Что-то не так, что-то очень скоро полетит в пизду. Или кто-то... Пробормотала она совсем уже тихо, самой себе. Морщины возле ее губ слабо дернулись в унисон впалым щекам. Пальцы Галины под столом погладил грубую кисть с острыми костяшками. Однако Дина молчала, кусая бескровные губы, ссутулясь на удобном стуле. – Пошли ко мне, а? Посидим, поговорим.. И они пошли. В маленькой квартирке было всё по-старому, почти как десять и двадцать лет назад, почти как тогда... Галина устало опустилась на продавленный диван с черными кругами от шальных зажигалок, с росписями на стенах вместо обоев. – Знаешь, меня пугает это – вдруг резко, словно с середины диалога, начала Церб, садясь на пол и сгибая ноги по-турецки. В руках магическим образом появилась черная жестяная банка с какой-то очередной дрянью – И не покидает ощущение, что нас не накрывают только потому, что мы больше не опасны. Только кричим, но ничего не делаем. И знаешь.. – она обессиленно просмотрела на свои руки, приложившись головой о диван – Что-то происходит и со мной. Я стала просто оболочкой, как и боялась. – Прекрати – мягко попросила Галина, скатываясь на пол рядом с женщиной– Ты такая же, как и была. – Да – горько усмехнулась Церб – Только и это меня тоже пугает. Я всегда хотела.. не меняться. И осталась вот здесь – она повела рукой, показывая расписанные стены и выцветшие плакаты – но разве можно в пятьдесят быть, как в двадцать? Я вижу себя в зеркало. Но главное совсем не морщины и менопауза. Главное то, что я выгорела. Как и наше ЛЛД... Мы только кричим. Машем кулаками, и ничего больше. Перегорели. Стали пустым звуком. Вот за нами уже и не наблюдают так пристально. Но ничего, ничего.. скоро мы заставим эти старые задницы встряхнуться от страха – мстительно добавила Церб. Рогозина вздохнула, вертя в руках резную статуэтку. – Что, последние из панков идут в атаку? И с горечью и удивлением подумала, что они – те единственные, кто ещё помнят почти всё. Семидесятые – интересно, они и правда были залиты солнцем, или это детство сыграло свою роль? Восьмидесятые и первых рокеров. Девяностые с их голодной свободой. Нулевые – когда можно было всё, когда была молодость и сила. Десятые, которые запомнились почему-то только делом Ликвидатора, ошейником со взрывчаткой и уже задним числом – чувством опасности, лжи и пропаганды. Они еще боролись, ломались, возвращались и любили, а новое поколение поражало своей стадностью, убийственным покорством и послушным прилежанием. Нет, были и среди них свои бунтари, потомки тех, первых готов и панков. Но сколько их покончило с собой под гнетом общественного осуждения, а скольких сгубили "психологи" к которым их вели обеспокоенные родители? Конечно, остались и те, кто родился позже, но не попал под губительное влияние лжи, текущей отовсюду. Те, кто хранил у себя "1984" и нехорошо улыбался, глядя на плакаты вроде "то, что нам навязывают, как свободу, означает только рабство". Раньше улыбалась и Галина. Но теперь... Ей иногда казалось, что Дина предчувствовала свою скорую смерть. Что она не просто так начала пить и вспомнила про сигареты. А может, просто сдалась. Но ей оставалось чуть меньше трех месяцев. Точнее, так считала Рогозина. – Вот так, Валь – устало пробормотала Галина, когда поток слов и воспоминаний иссяк – А самое ужасное, что у меня внутри.. так дерьмово, потому что я знаю, что своим поступком предала и Ваньку, и Дину, и себя и всю ФЭС. Ушла, когда все верили в меня, бросила ребят одних, и.. – она сжала зубы и стиснула собственные пальцы так, что они побелели. Валя осторожно легла на её плечо, обнимая. – Брось, Галя. Никого ты не предавала, но даже если – блондинка выделила последнее слово – Ты допускаешь подробную мысль, то я хочу тебе сказать, главное – не ошибка, а её исправление. – У некоторых ошибок слишком страшные последствия. – Да, но у несовершенных ошибок они бывают ещё более глобальны. Поверь, Галя, тебе просто нужно было пройти этот рубеж, чтобы.. – Чтобы что, Валь? – серьезно, с какими-то даже презрительными нотками, обращенными скорее к самой себе, произнесла Рогозина, обхватывая тонкими пальцами нежные женские плечи. Наверное, в этот момент она казалась почти физически неприятной, но Антонова только отмахнулась, осторожно беря холодные кисти своими тёплыми ладонями. – Чтобы бороться, Галь. Потому, что уходить без борьбы – совсем просто. Зазвонил телефон. Протяжно, надрывно, непривычно терзая уши. – Полковник Рогозина, слушаю – взглянув на номер, зрачки женщины на миг расширились. А потом она в мгновение ока изменилась, расправила плечи и чуть вскинула подбородок. Пусть собеседник не мог её видеть – но планку надо держать всегда. – Полковник – голос Султанова изменился, как и он сам за последние годы. Галине хотелось бы уважать генерала, но то, как он в последнее время прогибался, её пугало и отталкивало. Неужели сдался и он? Покорился, склонив голову и спрятав взгляд, обычно твердый и каменный, но сейчас ставший опасно затравленным и усталым. Но если пал он – то значит, Службе точно конец, задвинут от дел от греха подальше, поручат заниматься одними экспертизами. Этого Рогозина не простила бы никому и никогда, и Руслан старался, не понимая уже для кого или чего, не сдавать позиции – Есть новое дело. В Москве орудует маньяк. На обоих концах проводов воцарилась напряженная тишина. Наконец, Галина вздохнула, расправляя лёгкие и сказала, борясь с внезапной сухостью в горле: – Вас поняла. Что от нас требуется? – и замолчала, замерев, вслушиваясь в тихий шерох, исходящий от динамика. – Не-ет, товарищ полковник, боюсь, вы не совсем поняли. Я.. я добился того, чтобы это дело передали в ФЭС. Сесть сейчас на диван было бы излишне театрально. Поэтому Рогозина продолжила разговор стоя. – Хорошо. Когда мы сможем приступать? – Завтра мои люди отправят материалы и улики. Тогда же и начинайте – помолчав, генерал неожиданно добавил, заметно тише и взвинченней – Галя.. Галя, я не знаю, как это получилось, но дело я выбил. Оно слишком похоже на тот случай с Органистом тогда, двадцать лет назад.. – Девятнадцать – одними губами прошеплтала Галина. Руслан продолжал. – Я не знаю, как все будет развиваться дальше. Возможно, у вас будут.. э-э.. соглядатаи. Возможно, попытаются провоцировать – не ведитесь. Ни в коем случае дело не должно заглохнуть, это убьёт всё, ты понимаешь? – Понимаю, товарищ генерал. – Хорошо – Султанов хмурился и медлил, Рогозина чувствовала это даже сквозь разделяющее их расстояние. Наконец, она вновь услышала знакомый голос – И хорошо подумай, кому стоит верить. А лучше... – и он многозначительно замолчал, а на лбу Рогозиной выступили капли холодного пота. Не верь никому. То дело, после которого у нее добавилось седых волос, не говоря о капитане Данилове. И самое обидное и пугающее, что Бюро они так и не нашли. Никого из "двойников" и тем более исполнителей – все ускользнули, прикрылись или откупились. А потом и само дело забрали другие структуры, стоящие выше, и все забыли про Бюро. Но как знать, забыли или предпочли забыть? Бюро и правительство – конкурирующие структуры? Или может, они сотрудничают, или действуют параллельно, или одна подчинила себе другую? Скорее уж, они слились воедино, грустно подумалось Галине. – Хорошо – тяжело вздохнул Руслан – Я рад, что мы друг друга поняли. И отключился, как обычно – не прощаясь. Галина усиленно моргнула несколько раз, затем взмахнула головой, разминая шею. Антонова молча ждала подробностей, но Рогозина смогла выдавить только: – Ты знаешь, Валюш, а мы ещё в деле. Может, это всё и постановка, но я не хочу в это верить. Ей требовалось время, чтобы все обдумать. И одновременно нутро – пело от странной радости, обжигалось о страх неизвестности и готовилось к благородной битве, где вес они непременно умрут за мир и свободу. Но эти мысли, словно яркие образы, проносились в голове слишком быстро, не находя нужных слов. Рогозина поймала себя на мысли, что просто стоит посреди комнаты, а Антонова тихо и уверенно что-то ей говорит. – Прости, отвлеклась. Так о чём мы? – Я говорю, на кого можно положиться? Мне кажется, что Серёга, Стёпа, Роман, Юля, Таня и Марго – однозначно проверенные ребята. Из оперов. – Амелину можно будет отправить в поле, если что. Артём тоже себя хорошо показал, а вот с компьютерщиками хуже – захваченная неожиданным азартом, Галина начала перечислять сотрудников – Видимо, всё-таки Оксане придется пока тоже посидеть в лаборатории вместе с Белой. Но нужен ещё хотя бы один программист и один биолог. Мне недавно звонил Белозеров. Нужно всё проверить, его могли перевербовать, но будем верить в лучшее. И, кстати, давай не сбрасывать со счетов ещё одну важную организацию.. – Бюро? – пробормотала Антонова – Они проявили себя? – Нет. Информации нет, точнее, Султанов упомянул что можно ждать опасности и с этой стороны. – Да уж – Валя поморщилась. Что поделать, неизвестный противник пугает даже больше старого врага – Надеюсь, среди наших нет "двойников". – Не знаю. В последнее время никто не отлучался на долгое время, но.. я уже не в чём не уверена – и, помолчав, добавила – Может, даже сам Султанов уже не "оригинал", а "копия".. – однако фраза показалась слишком смешной, чтобы напряженные нервы вызывали кривую ухмылку у обеих женщин. Валя сдавленно прыснула. Напряженные нервы давали о себе знать. – Кстати, Галочка. Я не знала, стоит ли тебе говорить... Но для тебя это важно. Можешь не бояться за тело Церб – оно всё-таки было захоронено так, как ей хотелось. – В смысле? – нервная улыбка погасла. – Об этом нигде не говорят нигде, но у меня свои каналы. В ночь после похорон друзья Церб проникли на кладбище, выкопали ее гроб. И закопали в той самой капсуле. Полиция сейчас ведёт поиски, но надеюсь, они ничего не дадут. Там слишком много тел, старое кладбище.. Друзей ее тоже вряд-ли найдут, у них хитрый уровень шифровки. Говорят, приложил руку один наш общий знакомый... Ясно. Ваня приуспел и здесь. Что ж, прекрасно. Рогозина положила лицо на руки, чувствуя, как тяжесть, давившая на всё её существо, медленно отступает. – Да.. Дина всегда умела добиваться своего – с грустной улыбкой пробормотала Галина, когда Валя согласно кивнула и обняла полковника со спины. – И не говори. Так когда мы приступаем к делу? – Завтра – Рогозина подумала, сколько дел придется сделать сегодня вечером и ночью, чтобы наконец войти в здание ФЭС, раньше бывшее домом, но ставшее угрозой её свободы и жизни. Однако теперь все изменится – пообещала она себе. Теперь и она начнёт свою собственную игру. Теперь...