Хорошие люди

— Во всяком теле разлита сила, упорядоченная по законам природы, — минейр Вейбек диктовал размеренно и сонно, расхаживая перед высокими партами. — Наибольшее количество плетений находится у жизненно важных органов, а также у головы. Франс, повтори. — Наибольшее количество плетений… Оран подавил зевок и взглянул на сидящего рядом Берта, торопливо записывавшего последние слова, потом тихонько подтолкнул его парту носком деревянного кломпа. Рука Берта дрогнула, и тот цыкнул, с досадой растерев брызги чернил по руке. — Янсен, внимание, — минейр Вейбек сделал было шаг к нему, подняв линейку, но раздумал и развернулся к доске. В такие солнечные, душные дни он был особенно ленивым, даже не ударит лишний раз. — Съел? — прошипел Берт, налёг на парту локтями, утихомиривая её шатание, и та пронзительно скрипнула. По классу прошелестело хихиканье. До начала урока на этой парте раскачивался Виллем Йонкер и едва не сломал её. Может, если бы Носатый Вейбек не зашёл в класс так рано, то до десятого счета она бы уже развалилась. — Я сказал что-то смешное? — под взглядом учителя все затихли и опустили головы, вернувшись к зарисовыванию лягушки. Оран обвёл длинной плавной линией острую морду, раскинутые в стороны лапы, и вдруг его взгляд упал на коробку с его подопечной. На каждом столе стояло по такой коробке — вчера им велели наловить у канала лягушек пожирнее и покрупнее, и принести на уроки. Они с Бертом провозились с этим до третьего колокола, выбирая себе самых больших, напустили грязи в кломпы, и потом ещё долго полоскали их в канале с каменного причала. Не жарко ей там? Оран вслед за учителем отметил расположение сердца, печени, каких-то овалов, название которых он прослушал. Может, ей слишком сухо? Дома он поставил ей блюдце с водой, но не мог же он принести его в академию. — Расположение плетений часто, но не всегда совпадает с кровеносной системой. Для нетренированного взгляда протоки силы здоровых организмов сливаются воедино, поэтому, Виссер, ты и сказал на прошлом занятии, что видишь пятно. Сила никогда не организуется пятнами, если только ты не искра, точно как и кляксами, лужами и комками. Понятно? — Да, минейр Вейбек, — покорно пробубнил Берт, не поднимая головы от рисунка. — Следовательно, чтобы вы своими глазами увидели энергетическую организацию лягушки и зарисовали её, вам необходимо произвести вивисекцию. Для этого вы раскладываете лягушку на плашке, приставляете спицу к затылочной ямке и аккуратным импульсом обездвиживаете животное. Янсен, я повторяю для тебя — аккуратным. Нам нужен укол силы, а не удар. Виллем и его дружки захихикали, оглядываясь на него. Да уж, у них-то не будет никаких проблем с этим. Вчера Виллем единственный из класса сумел повторить филигранное запирающее плетение минейра Беккера. Оран мог понять чертёж и повторить его на бумаге, спасибо брату и его бичующей линейке, но когда он пытался уложить свою силу в аккуратные витки и узлы, то вместо кружевного узора у него слишком часто получался клубок ниток. Ему нравились уроки биологии. Они изучали растения, перерисовывая их скудные энергетические структуры, учили анатомию, но никогда раньше им не нужно было препарировать что-то живое. Оран старался не думать об этом, притворяясь и перед собой, и перед лягушкой, будто они просто сходят на урок, а потом он выпустит её там же, где поймал, но всё равно то и дело к его горлу подступал комок. Вслед за всеми он открыл крышку и выловил прохладное липкое тельце. Берт встревоженно поглядывал на него с соседней парты, но не мог ничего сказать — Носатый стоял совсем рядом, следя за тем, как Франс сжимает вырывающуюся лягушку и пытается распластать её на ладони. Если бы можно было обойтись без этого, то их бы и не заставляли это делать? Его лягушка была смирнее, чем у всех остальных, она как будто не боялась ни его, ни металлической спицы, которую использовали ученики средних классов, чтобы точнее отмерить силу. Оран сглотнул, глядя на быстро поднимающиеся и опадающие бока лягушки. Его вдруг затошнило и одновременно бросило в пот, сердце тоскливо заныло, будто кто-то уже начал препарировать его самого. — Янсен, не тяни, — минейр Вейбек закончил с Франсом и теперь направлялся к нему. — Давай, очень осторожно… Припекавшее на задней парте солнце совсем перестало греть. Лягушка всё-таки забеспокоилась и начала выбираться из его неплотно сжатых пальцев, Оран опустил взгляд на неё и мысленно взмолился, чтобы в этот раз всё обошлось. Хоть раз он может сделать как велено? По спице пробежала первая струйка силы, слишком тонкая и неверная, Оран торопливо попытался исправить её и превратить в ровную нить, протянуть от сердца сквозь руку и пальцы, а потом пустить сквозь металл прямо в затылок лягушки. Кабинет быстро погружался в темноту. По руке пробежала дрожь и пальцы дёрнулись от нечаянной судороги. — За парты, живо! — в ушах гулом отозвался чей-то крик, потом — непомерно громкий грохот спицы по столу. Оран ещё пытался успокоиться, подавить поднимающуюся изнутри силу, но у него уже не осталось времени. Ему почудилось, будто его вот-вот с головой накроет холодная волна. Он попытался задержать дыхание, но, прежде чем ему это удалось, пахнущий солью и рыбой ветер сменился водой, а та принесла касание водорослей к его лицу. Кто-то плакал; отхлынув, волна потянула его за собой, и он почти поддался ей, качнулся навстречу доносящемуся снизу звуку. Мокрая одежда липла к телу, но холодно уже не было. Кажется, он вообще больше не помнил, что это такое — холод. В груди что-то хрустнуло, и её залила тягучая пульсирующая боль. — Дышит! — кто-то немилосердно надавил на его грудь, потом зажал нос и влил в приоткрывшийся рот разбавленный спирт. — Оран, фу, ну и вонь. — Не прикасайтесь к нему. Какой урок у вас следующий? Плач затих. Когда он прокашлялся — сколько бы воды ни влили в спирт, он всё ещё оставался дрянью, лучше бы раздобыли пива — ни моря, ни ветра больше не было. С трудом сев, Оран потёр глаза, коснулся упавших на лицо волос. Почти что сухие. Так всегда и бывало. — Молодой Янсен, я требую объяснений. — Минейр Госсенс, он… — Не от тебя, Виссер. Одежда оказалась промокшей насквозь. Оран кашлянул, ещё чувствуя на языке вкус тухлой воды, и виновато взглянул на остановившиеся перед ним ноги ректора. Остальное туловище терялось где-то вверху; поднять голову к нему было слишком стыдно. — Я не хотел. Я просто… Я ничего такого не сделал? Ему протянули платок, и он утёр лицо от слизи, потом принялся за руки. Пол, столы, холщовая сумка с записями — всё слабо поблёскивало в рассеянном свете из витражных окон. — Минейр Вейбек проведёт ближайшие дни в лазарете. Дни — это в лучшем случае, Янсен. Кабинету, если не видишь, причинён серьёзный ущерб. Твои объяснения? Холод начался как сквозняк, но потом стал похож на морской прилив осенью. Запах водорослей, рыбы и разложения, боль в груди. Высоко над ним — перезвон колокольчиков и ниток с бусинами. Вот что произошло. — Держи, — заметив, что его снова начало трясти, Берт протянул ему кружку со спиртом. Если минейр Вейбек в лазарете, значит, что в этот раз всё было сильнее, чем обычно. Раньше он никогда никому не вредил, только портил вещи — несильно, просто дерево сырело, покрывалось гнилью, ткани тускнели и рассы́пались. И он ни разу не чувствовал присутствия моря. — Мне так жаль… У меня случаются, ну, приступы, — Оран не хотел пить, но машинально всё равно отхлебнул из кружки, и его передёрнуло. Озноб понемногу отступал, но тошнота, спутник чувства вины, только усилилась. — Обычно всё гораздо спокойней, а тут… — Я вызываю твоего опекуна, — минейр Госсенс повернулся было, чтобы уйти, потом снова шагнул к нему. — Как отойдёшь от выброса, уберись в кабинете. Потом — ко мне. Я далёк от того, чтобы и дальше позволять тебе разрушать академию. Ты вообще понимаешь, что случилось? Оран покачал головой, но его ответа никто не ждал. Стоило двери захлопнуться, как одноклассники плотно обступили его, и он снова потупился, стиснув кружку в руках. В такие моменты и происходили его выбросы, как их назвал ректор — когда он нервничал, мечтал провалиться сквозь землю, исчезнуть. Когда злился или расстраивался. Когда слишком старался, чтобы плетение получилось, но оно расползалось прямо у него в руках — тогда всё вокруг начинало гнить. — Чума, Оран! — Виллем потряс его за плечо, бухнулся рядом, не глядя на покрывшую и куртку, и пол слизь. — Как ты это сделал? Научишь? — Все лягушки просто бах! Разорвались! Слизь — повсюду, а Носатый Вейбек как повалился! — Прекрати, ему нужен покой, — Берт попытался потеснить Виллема, но его самого отодвинул в сторону Петрус. — Ну парни, дайте ему отдохнуть! — Что это было? Руны? Я не видел, чтобы ты плёл заклинание. Или это ваше деревенское шаманство? Ну же, колись. — А может, это его брат? Сунув кружку между коленей, пока и она не загнила, Оран зажал уши руками. Что теперь скажет Феликс? Когда Виллем отодвинулся от него, он на секунду увидел свои ноги со сбившимися шерстяными чулками; на коже всё ещё багровели следы от линейки. Сегодня наказание будет ещё хуже, чем обычно. — Точно он. Так, Генрих, Петрус — посмотрите, что у него там припрятано. — Виллем, так нельзя! — Берт снова кинулся к нему, пытаясь отпихнуть остальных, но и Генрих, и Петрус были сложены куда плотнее него. Оран заскрёб пятками кломпов по полу, отползая от проворных рук, отмахнулся, не давая им забраться к себе за пазуху. — Не будь жадиной, Янсен! Мы тоже хотим повеселиться, это справедливо, — Виллем стоял над ними, взирая на пыхтящую и возящуюся у него под ногами кучу тёмными маслянистыми глазами. — Раз уж твой брат делает тебе такие подарки, может, он и для нас не поскупится? — Мой папа говорит, что его брат никчёмный, — поделился Франс. — Ничего он ему подарить не может. — Да заткнись ты, — бросил ему Берт и охнул, получив локтем Генриха в живот. — Я… я… — Даже не думай, стукач вшивый, — начал Виллем, и все, кто был в комнате, ощутили движение воздуха вокруг него. Из их класса он был самым развитым. Берт выпрямился, выпустив из рук воротник Петруса. — Я расскажу учителям. Делай что хочешь, хоть зажарь меня, но тебе потом не поздоровится. Руки мальчиков замерли, и Оран воспользовался их заминкой, чтобы подтянуться к краю парты и отскочить подальше. Виллем несколько секунд смотрел на дрожащего, взъерошенного Берта, на самого Орана, растрёпанного и того хуже, и медленно расслабил руку, в которой уже сформировалось плетение заклинания. — По дороге домой поговорим, Виссер. И с тобой, Янсен. Правду говорят — что твой брат, что ты просто выродки. Жду не дождусь, когда вас обоих повесят. — Если бы у меня было что-то такое всю жизнь, я бы уже свихнулся, — Берт отжал тряпку в ведро и принялся протирать следующую парту. — Это больно? — Только когда Феликс находит очередную гниль и наказывает меня, — оказалось, ему повезло, что в кабинете отыскалась хотя бы одна целая склянка со спиртом. Всё остальное было разбито на мелкие осколки. Оран с тяжёлым сердцем смахнул в мусор ещё одну лягушку, превратившуюся в ком гнилой оплавившейся плоти. — Или если я порчу его заклинание. — Его что? — Берт выпрямился и заправил волосы за уши, как будто они помешали ему расслышать сказанное. — Ты не говорил, что он может создавать плетения. — Ну… — Оран протёр парту от слизи и отвернулся к чудом уцелевшим окнам. Должно быть, они остались невредимы из-за инертного металла, перемежавшего стёкла — те просто не смогли войти в резонанс с выбросом силы. — Он искра, да. — А, плетения его мастера, — наверное, Берт был единственным, кто не прислушивался к слухам о брате Орана. Виссеры были башмачниками, магией в своей работе не пользовались, и сам Берт жил не в дормитории при академии, как некоторые другие мальчики, а уходил вечерами домой. Будь это иначе, он бы уже знал, что никакого мастера у Феликса не было. Во дворе, нагретом мягким майским солнцем, сновали ученики и учителя. Дети были в синих или коричневых куртках — маги и искры, два разных факультета, учителя в выцветших от старости мантиях. На секунду Орану показалось, будто он увидел минейра Вейбека; сердце кольнуло чувство вины, но потом человек повернулся боком, и Оран почувствовал себя ещё хуже. Значит, учитель биологии теперь в лазарете. Берт сказал, что тот пытался привести его в чувство, когда он вдруг замкнулся в себе и вокруг него стал формироваться сгусток силы. Минейр Вейбек велел всем собраться в другом конце класса и спрятаться за партами — выйти в коридор они уже не успевали, Оран сидел почти у самой двери. Потом несколько секунд ничего не происходило, и Берту показалось, будто всё вот-вот закончится, а потом учитель коснулся плеча Орана, сила вступила в контакт с ним, и по кабинету прокатилась волна тления. Почему с ним вечно происходят такие вещи? От протирания подоконника его отвлёк знакомый силуэт, стремительно пересёкший двор. Мгновение Оран ещё надеялся, что обознался, но стоило брату слегка повернуть голову в его сторону, как он отскочил от окна, затаив дыхание. До чего быстро Феликс узнал о случившемся; должно быть, отправили записку с посыльным, и тому повезло застигнуть его не в подвале, где Феликс проводил большую часть времени, а в верхних комнатах. — Что, уже пришёл? Ого, ещё светлее тебя, — Берт привстал на цыпочки, провожая взглядом одетого в угольно-чёрное мужчину с выбеленной солнцем косой. — А глаза у него тоже серые? — Да уж, — Оран поёжился, представив, каким взглядом его одарит брат, когда выслушает ректора. У него не просто серые глаза — они русалочьи. Холодные, как галька со дна зимнего моря. — Ну, мы, кажется, все протёрли, да? Если бы не ты… — Ты что, боишься? — Берт отвернулся от окна и пригляделся к нему повнимательнее. — Тебе сильно всыплют, да? Оран коротко кивнул, попытался пригладить волосы, вставшие дыбом во время всплеска, и передал Берту своё ведро. — Выльешь его за меня? И, знаешь… — он замялся у самой двери, коснувшись было ручки, но отдёрнув пальцы, будто та была раскалена добела. Не то чтобы он в самом деле верил в эти суеверия, Феликс говорил, что всё это бесполезная чушь для лавочников… — Ну, если ты помолишься за меня тому вашему богу… Секунду лицо Берта было почти обиженным, но потом он справился с собой и кивнул. — Помолюсь, чтобы тебя там не заклевали. Держись, Янсен. — Я обращаю ваше внимание на то, что это был крайне опасный выброс. В четырнадцать лет любой здоровый маг должен уметь себя контролировать, но Оран… Феликс даже не взглянул на него, когда он решился войти в приёмную ректора. Старомодный кабинет был таким тёмным, что одежда Феликса сливалась с обстановкой и, казалось, в воздухе витали только голова и руки. — Подобного с ним ещё не случалось, это совершенно неожиданно, — произнёс он, приятно улыбнувшись минейру Госсенсу. Оран пытливо взглянул на него, будто в белом лице брата можно было прочесть, что он намерен делать дальше. — Понимаю, вы обязаны сообщить властям о подобном. — Конечно, о серьёзном наказании речь не идёт, это всё же невольный выброс, и мальчик совсем ещё молод. Но учитель серьёзно искалечен. Вы уверены, что раньше он не проявлял склонностей к подобному? Серьёзное наказание — это казнь? Кабинет покачнулся, и Оран невольно шагнул назад, чтобы восстановить равновесия. Ноги были как чужие; нет, Феликс говорил, что его всплески опасны, что если он не прекратит, то его выгонят из города, или вообще отправят в лечебницу — в такую, из которой не выходят. И он правда покалечил минейра Вейбека… Может, казнь — это теперь то, чего он заслуживает. Как сквозь толстый соломенный тюфяк он слышал, как Феликс всё отрицает. Подобных выбросов прежде не было; нет, Оран никогда не калечил других людей. Да, проблемы с контролем силы и только. Феликс никогда не хотел, чтобы Оран был его братом. Родители не спрашивали его, хочет ли он забрать к себе семилетнего ребёнка, они просто посадили Орана на кочу, заплатив капитану, чтобы тот присмотрел за мальчиком, и отдали ему письмо для Феликса. Так они и прилепились друг к другу. Если бы Феликс мог, то бросил бы его сразу же, как понял, что у Орана бывают эти всплески. Почему-то он продолжал кормить его, одевать, учить — о качестве знаний из школы и академии у него было невысокое мнение — заботиться о нём, ненавидя каждую минуту, что Оран проводил рядом с ним. Сейчас он мог избавиться от него, но почему-то этого не делал. — Возможно, это подростковое. Знаете, маги в период созревания могут творить всякое. Если нет предпосылок к чему-то более серьёзному, то мы могли бы обойтись отстранением от занятий и штрафом. Разумеется, Орану нужно будет сдать экзамен в конце курса. Вы живете при маге, минейр Янсен? Он знал ответ. В отличие от Берта, ректор точно был знаком и с магами города, и с гильдейскими делами. Возможно, он даже помнил Феликса по годам, когда тот учился в академии — правда, на отделении искр, а не магов, как Оран. Он отлично знал, кем стал этот студент. Феликс продолжал улыбаться всё так же приятно. — Нет, но я способен преподать ему учебную программу первого курса. — Но, должно быть, у вас столько дел… К тому же вы всё-таки искра — для вас особенно опасна нестабильность Орана. Вы не рассматривали вариант с возвращением в общество? Феликс не рассматривал. Оран видел это по выступившим желвакам у него на скулах. Казалось, минейр Госсенс не хотел задеть его — в его понимании искре действительно лучше быть при маге, особенно если рядом есть кто-то вроде Орана, кто может случайно нарушить её хрупкую энергетическую конституцию. Женщине всегда лучше за хорошим мужем; искра нуждается в маге. В одиночестве они неполноценны. — Думаю, я справлюсь. У меня есть знакомые маги; полагаю, Орану пойдёт на пользу практическая работа. Если вымотать его, у него не останется сил на разрушения, не так ли? Ректор несколько секунд пристально рассматривал его лицо. Оран чувствовал себя невидимкой — за всё время разговора никто ни разу не обратился к нему, даже не взглянул в его сторону. Ноги всё ещё были слабыми и шаткими, как у новорождённого козлёнка, у горла стоял комок, но он не решался сглотнуть его, чтобы не привлечь к себе внимание. Неужели Феликс и правда на его стороне? Даже договорится с магом, чтобы тот взял его к себе в подмастерья? Если он сумеет избавиться от всплесков и зарекомендует себя как способного ученика, то… — И вы думаете, что какая-нибудь гильдия поможет вам? — после недолгого молчания произнёс минейр Госсенс с кривой усмешкой. — Что же, Янсен — вы всегда были самонадеянным студентом. Если в следующий раз Оран проявит свой дефект где-то ещё, вы можете столкнуться с кем-то менее снисходительным. Следите за своим братом. — Триста гульденов штрафа. Ради этого меня оторвали от работы, — Феликс впервые заговорил с ним только через несколько минут, когда они уже покинули кабинет ректора и спускались по лестнице. — Что опять? Ты думаешь, что это весело — взрывать лягушек? — Нет, — Оран сбился с шага, услышав знакомые нотки в его голосе, волоски на загривке встали дыбом. Так Феликс разговаривал, когда был в шаге от срыва. После короткой отповеди рука брата тянулась к линейке, кочерге, к домашним туфлям — к чему угодно, способному ударить хлёстко и больно. Вряд ли он сейчас поднимет на него руку. На людях Феликс сохранял лицо. — Я случайно, клянусь. Он сказал, что надо их препарировать — Феликс, но им же больно! — И что с того? — бросил тот через плечо, и Оран замолк, не зная, что ответить. Даже Берт не понял, почему это так его разволновало. — Ничего, просто… Я перенервничал. У минейра Вейбека правда всё так плохо? Может, всё быстро зарастёт? Я даже не заметил, как он подошёл… — Ну, судя по тому, что сказал Госсенс, на красивую невесту Носатому не рассчитывать. С другой стороны, он и раньше был непригляден, так что существенно ничего не изменилось. Пока неясно, что случилось с его внутренними плетениями — ты мог выжечь их. Ты понимаешь, насколько это серьёзно? На них глазели студенты и школяры, пока они шли по коридорам академии и через его двор. Орану даже показалось, что разговоры стихают, стоит им с Феликсом пройти мимо. Вообще это было обычным делом — их светлые волосы всегда привлекали внимание, некоторые горожане порой отмахивались от них, бормоча заговоры от дурного глаза, дети тыкали пальцами. Когда Оран только приехал к брату, жившие по соседству девочки принимались дразнить его всякий раз, как он отправлялся в школу, а одноклассники с первых дней относились к нему как к чужаку. Но всё равно здесь было лучше, чем в родной деревне — там блондинов не любили ещё сильнее, прямо говоря матери Орана, что лучше бы та задавила его сразу, как увидела в нём свои черты. От одного её светловолосого ребёнка деревенские избавились сами. Феликсу и Орану повезло, что вербовщики, раз в несколько лет объезжавшие провинцию, заметили в них способности к магии, и в семь лет каждый из них покинул родные Пальцы. Но сегодня все косились на них по-особенному. Оран видел восхищённые взгляды, обращённые на него — такие всплески в академии были нечастым явлением. — Спасибо за Носатого, Янсен! Он поёжился, поглядев на компанию старшекурсников, пристроившихся у самой стены. Щёки давно уже пощипывало от прилившей крови, но этот оклик, выбившийся из общего бормотания о том, что он сделал, заставил его смутиться ещё сильнее. — Должно быть, ты горд собой, — безразлично произнёс Феликс, сворачивая на улице в противоположную от дома сторону. Оран замешкался, чуть не попал под повозку, и ускорил шаг, догоняя его. — Столько внимания. — Мне это не нравится, — Оран узнал эту дорогу. Сердце встрепенулось, но он одёрнул себя: нет, вряд ли Фрида согласится принять его к себе. Феликс уже пытался отдать его старшей сестре, но та всякий раз находила оправдания, почему она не подходит для роли опекунши. — Если бы я мог всё отменить, то я правда бы… — От этих слов никакого толка. Ты мог бы перестать разрушать мой дом и мою работу, каждый раз ты клялся, что не хотел вредить, но сразу же снова брался за своё. Избавь от своего нытья. — Поторапливайся. Феликс уверенно срезал дорогу по переулкам, каких Оран за все семь лет в городе не замечал. В какой-то момент брат приостановился и зажёг трубку — район, в котором жила Фрида, был совсем рядом с рынком, и в воздухе часто стояли запахи навоза и крови. Улицы здесь чистились не так тщательно, как у них, и сам Оран теперь жался к Феликсу, укрываясь от вони в облаке табачного дыма. Фрида приехала в Дрехт ещё до рождения Орана, сбежав из дома на той же рейсовой коче, что и её братья. Феликс тогда только закончил академию и устроился к магу, о котором Орану ничего не рассказывали — при упоминании о нём брат морщился, как от зубной боли, и переводил тему разговора. Иногда в их беседах всплывали намёки о тех временах, имена, которых Оран никогда не слышал, события, которые не укладывались в ту историю семьи, которую он знал, но стоило ему начать задавать вопросы, как старшие принимались обсуждать биржу или тюльпаны. — Почему ты не сказал правду? Про мои всплески. Феликс снова свернул в узкие задворки так резко, будто завидел впереди свою смерть. Оран едва успевал перепрыгивать через разлившиеся по деревянным мосткам нечистоты. — Тогда тебя бы наказали сильнее, чем сейчас. Я спустил на тебя семь лет, ещё не хватало тюрьмы или больницы для помешанных. От нового клуба дыма глаза заслезились, и Оран утёр их рукавом, только потом вспомнив, что ткань всё ещё пропитана гнилью. К её запаху он уже успел привыкнуть, его вещи вообще часто пахли плесенью и сыростью, но лишний раз касаться её лицом было мерзко. Феликс всё-таки любил его. После всплесков Оран как будто не до конца возвращался в себя ещё несколько часов или дней. Всё происходило как во сне: что-то могло вывести его из равновесия, напугать или обрадовать, ему могло быть стыдно за то, что он натворил, но чувства словно оставались за толстым стеклом. Он осознавал, что они есть, что его должны мучить вина и страх, но чувствовал только отголоски, пену со штормовой волны. Сейчас его должно было затопить счастье от слов Феликса, но Оран только неловко улыбнулся спине брата.