Хорошие люди

После дождя Дрехт был особенно красив. Вальдемиро — Герт, теперь он Герт для близких, и от этой мысли ему до сих пор делалось не по себе, будто он подошёл к зеркалу и увидел в нём своё лицо, но помолодевшее на десять лет — даже не стал сокрушаться из-за того, что на станции не было ни одного экипажа. Ветки были ещё набрякшие от воды, мостовые блестели как галечный пляж после отлива, и воздух пробирал насквозь при каждом вдохе; Герт сам не заметил, как его шаг стал шире и быстрее, и он отмахал всю дорогу до театра ещё до того, как часы пробили семь утра. Внизу у торговых улиц, уже оживали лавки и лотки, затапливались печи в пекарнях и прачечных, но здесь было пустынно. Даже прислуга ещё не тянулась к домам, чтобы начать утренние дела по хозяйству. Минейр Солер всё же оставил его в основном составе. Герт старался не думать, почему — в то, что он покорил его своим талантом, ему не верилось, но он принял это решение как, возможно, последний шанс в своей жизни. Кто-то ушёл из основного состава в резервный, кто-то из резервного пришёл в основной — труппа встряхнулась в который раз за годы своего существования, и Герту это напоминало переезд пчёл в новый улей. Все кипели от разочарования и воодушевления, некоторые уже вытряхнули стекло из туфель, а некоторые прятали под одеждой заговорённые мотанки, купленные у деревенских бабок. Билеты полностью разошлись по дрехтским ценителям балета. На репетициях уже работали над одновременностью движений, слаженностью фигур, и часто по часу задерживались на одной и той же фразе, в которой кто-нибудь да сбивался на каждом повторении. После таких занятий руки и ноги были свинцовые — казалось, что движение отлилось в них и затвердело, и теперь не выйдет станцевать следующую фразу. Тело было недостаточно лёгким и послушным, ему нужно было ещё немного шлифовки, как шестерёнкам в механизмах Феликса, и поэтому Герт приходил в театр рано утром, чтобы поработать в одиночестве. Это удавалось нечасто. Он слышал шаги на главной сцене, кто-то открывал разбухшие двери в других залах; побунтовав против Солера, труппа влилась в работу, и одиночные репетиции были её частью. Потом общий урок, личные обсуждения вариаций, сборная репетиция. Что бы подумали фата, увидь они их удачные прогоны? Случались ли у них истории про любовь? Поняли бы они, что им пытаются рассказать? Герт иногда видел их в лицах других танцоров, их резкий вспыльчивый нрав, их ребячество. Полёты и стремительные прыжки, пружинистые звериные движения. Минейр Солер бывал доволен, когда труппе удавалось попасть в это. Скорцио читал газету посреди их обычного зала. Герт остановился на пороге, оглянулся на тёмный коридор позади — поискать другое место?.. Со Скорцио больше не разговаривали после того, как он несколько дней назад оборвал Имке и её речь о происходящем в Зюдланде. «Ты не поможешь им тем, что сорвалась на Кинтину. Скажи, тебе ведь плевать на Вохберг, Виттендам — ты хоть знаешь, где они? Ты завидуешь ей, вот и всё». Имке тогда ничего не ответила ему, но было ясно, что лучше бы он промолчал. Сейчас защищать южан было опасно. — Заходи, я сейчас закончу, — окликнул его Скорцио, и Герт вздрогнул. Он часто думал о том, какое мнение о нём сложил Скорцио. Что он трус? Тряпка? Это было бы честно. — Решил потянуться, а тут тёплое пятно. Можешь тоже его занять. Герт обошёл вчерашнюю газету и сел в тени, глядя на свои ноги. В последнее время газеты заполнили всё вокруг — лежали в гостиной, в спальне, валялись у закусочных. Он слышал, что теперь их печатают больше, чем раньше, хотя новостей из Зюдланда было немного. Герт ещё в марте попробовал прочитать одну, увидел в ней рассказ о выжженной войсками красного герцога деревне и больше не прикасался к ним. — Ты можешь со мной разговаривать. Здесь никого нет, — Скорцио был уже у станка, и краем глаза Герт всё равно видел, как он наклонялся, опершись на перекладину. — Что думаешь об этом? Он спрашивал о газете. На первой странице большими буквами написано: «Когда вода смоет кровь с Авергена?». О чём говорят южане за закрытыми дверями? Одобряют ли то, как Даман подавляет восстание, обстрелы портов с военных кораблей, магические полки, из-за которых земля мнётся, как свежая глина, унося в глубину войска, поля, мирные поселения? Ждут ли они, когда император прибегнет к своему самому страшному оружию, гадают ли, что будет с Вадерхаймом, случись это? Что ответить Скорцио, такому смуглому, что сейчас казался тенью, а не живым человеком? — По тебе видно, что ты не из Дамана, — будто угадав его мысли, сказал тот. Изогнулся, глядя на него невыразительными сейчас чёрными глазами. Точно фата. — Да и императора здесь нет. — Как это понятно? — Герт даже развернулся к нему, оставив пока растяжку. Он столько лет притворялся зря?.. Скорцио усмехнулся и снова выпрямился, теперь следя за ним в зеркале. — Может, Зюдланд, но не Даман. Ты явно с этой земли. Говоришь не как мы, и разок я ввернул слово про угольного человечка, и ты не знал этой сказки. Зря тебя сейчас избегают. — Угадал, — они впервые разговаривали так долго. Герт был даже не уверен, что Скорцио вообще знал о его существовании. — Кстати, а как тебя назвал минейр Солер — Эркеле? Эрколь?.. Газета белела на полу. Что можно сказать о происходящем? Зюдланд захотел свободы, но стоила ли она смерти наместника императора, человека пожилого, уставшего, занятого только сбором налогов? Герт краем уха слышал про облавы, чистки городов, затапливание польдеров и всё думал, что оставалось после того, как войска уходили. Как в многолюдной провинции теперь жилось людям? Цел ли дом, в котором он родился? На той улице, должно быть, не осталось ни одного знакомого ему лица, но все ли там целы? Кто остался лежать в грязи после того, как его приняли за врага? Может, им стоило бы потерпеть. Может, высокие налоги не так плохи. — Знаешь, мы в Дамане ещё давно должны были сделать то же самое, что Зюдланд, — Скорцио не ответил на вопрос, его глаза невыразительно смотрели в пустоту. Должно быть, он тоже сейчас думал о том, что происходило на юге. — В Дамане нет жизни. Марсио не просто так сбежал оттуда. Мы должны были… — Жестокость не ответ. Что бы там ни было… Скорцио без веселья хмыкнул и снова поднял ногу, пытаясь дотянуть колено до груди. — Без неё иногда никак. Перчик споткнулся и остановился, карету тряхнуло, и Герт едва успел вытянуть руку, чтобы опереться о стенку перед собой. Впереди что-то произошло; за голосами слышался ровный, мерный звук ударов. — Погляди-ка, встала посреди улицы. Убери свою клячу! — Кольните её кто-нибудь! Герт опустил лицо в ладони, потом попытался закрыть уши, но удары продолжали пробиваться сквозь пальцы. Один, другой, третий; короткая пауза, человек, должно быть, переводил дыхание. Снова три удара, теперь быстрее, добавился четвёртый, сильнее прочих. Кто там? Они ехали по Музыкальной улице. Все знали, что к женщинам отсюда можно подойти с любыми предложениями. Иногда они, пьяные, катались по мостовой, визжа и выдирая друг другу волосы, иногда сидели посреди неё в ступоре, опухшие, грязные, с непотребно задравшимися юбками. Это могла быть какая-то скотина. Недалеко рынок, какая-нибудь корова заупрямилась и встала так, что не проехать. Это может быть лошадь. Сколько можно бить? Зачем? — Можем поехать в объезд, я не против, — обратился Герт к кучеру, избегая смотреть вперёд. Даже если это сноп сена… Хорошо бы это было только сено. — Так встали, что я тут не поверну. Ничего, сейчас пойдёт на лад, — он соскочил со своего места и скрылся за экипажем, вставшим перед ними. Под колёсами и вправду лежало чистое сено, только что вылетевшее откуда-то. Громко судачили какие-то женщины — может, музыкантки, а может, простые прохожие. Герту вдруг вспомнилось, что когда-то Фрида тоже жила здесь. Ей ли тогда судить танцоров? — Теперь можно, — хозяин Перчика влез обратно на козлы. Экипаж впереди теперь стоял у обочины, и было видно, как за ним поднимается и опускается толстая палка, масляно блестящая в пасмурном свете. Лошадь лежала, опустив почерневшую от крови голову на растрёпанный тюк сена. Герт мельком скользнул взглядом по её костлявому крупу, тощим ногам, раскинутым так, что было ясно — больше она не встанет. Карий глаз зажмурился, когда палка снова попала ей по уху. — Вот упрямая скотина, да? Это хотя бы не человек. Перчик размеренно трусил вперёд, Музыкальная улица сменилась Старой, потом они выехали на простор Рыбной площади и покатили вдоль лавок на ней. Это не человек, и сколько ещё в мире страдания, есть ли смысл думать о нём? В Зюдланде такое происходило каждый день. — Для чего это? Бабочка на его ладони напоминала детскую игрушку; литые крылья неподвижны, под ними — кожаное складчатое тельце. Феликс прямо у него в руках показал, как оно может расправиться и надуться. Когда-то давным-давно, когда Герт ещё даже не танцевал, ему бы понравилась такая штучка. Об этом времени он думал только так — что зацепило бы его взгляд, с чем он поиграл бы. Что ему напоминает запах или свет, чей голос вдруг послышался на улице. Дальше он свои мысли не отпускал. — Здесь накопитель. Вот это, — тонкие пальцы с голубыми от озноба ногтями погладили желобки на металлических крыльях, — улавливает энергию, собирает её внутри. — А потом? Было бы здорово, умей она летать. Герт покрутил её в руках, прищурился — для полного сходства с бабочкой и с игрушкой не хватает только деталей. Нарисовать глаза, раскрасить крылья. Феликс специально придал ей такую форму?.. — Потом взорвётся. Если рядом будут какие-нибудь магические структуры, может дополнительно срезонировать с ними. Игрушка, которую хочется положить в карман, чтобы потом, когда закончится война, кому-нибудь подарить. Герт положил её на садовую скамейку и обтёр ладонь, сам того не заметив. — А можно было этого избежать? Феликс пожал плечами. В саду было холодно, его медленно затапливали сумерки, а Феликс всё подрезал какие-то мелкие кустики, собирал листья и соцветия. Герт следил за ним, закутавшись в тёплый шерстяной платок и поджав ноги под себя, дышал запахом трав и канала. — Даман не лучший хозяин. Любит забирать, мало думает о том, сколько оставить. Помнишь то лето пять лет назад? У нас было мало хлеба, потому что у них зимой не хватило зерна на посев. Герт кивнул. За оградой горел закат, переливаясь красным и оранжевым; тонкие синие облака перечёркивали небо. Интересно, что стало с той лошадью? Жива она ещё? — Да и с остальным не мне тебе рассказывать. Сам-то… Он сам уехал из родного Мехельбурга, как только смог, а потом удивлялся тому, что в маленьком Дрехте четыре газеты, девочки учатся в школах, а в патентное бюро, говорят, очередь на две недели вперёд. Что Оран учится магии здесь, в родной провинции, а не в Дамане. Да, Герт знал, что там было хуже, но всё-таки… В кустах как будто кто-то был. Герт наклонился, сощурившись, и ветка в глубине куста вдруг качнулась. — Что там? — Феликс попытался проследить за его взглядом, но ничего не увидел. — Кажется, кто-то живой, — он сунул ноги в кломпы и поднялся, цепко следя за подозрительным местом. — Ты что, убрал защиту с сада? — Оран, наверное. Мальчик был виноват во всём и всегда. Может, ему и стоило больше стараться угодить брату, но раз у него такой недуг, то что он может с ним поделать? — Не ругай его за это, ладно? Он осторожно развёл руками ветки цветущей бузины, и из-под них на него сверкнули широко распахнутые глаза. Полосатая кошка зарычала, прижавшись к земле, Феликс со стуком поставил на камень дорожки миску с травами, и от резкого звука она крупно вздрогнула. — У неё котята, Феликс. Вижу троих, — Герт не стал наклоняться к ним, но, кажется, четвёртый прятался чуть поодаль от остальных. — Как вы тут оказались? Феликс захочет их выбросить. Мышей у них в доме не было, значит, кошкам здесь будет нечего делать. Он не такой человек, который заводит животных ради компании. Когда он работает, в верхних комнатах пусто и одиноко… Перед глазами вдруг промелькнул образ истощённой лошади, и Герт прогнал его, сглотнул подошедшую к горлу тошноту. — Хочешь их оставить, — Феликс не спрашивал. Он стоял у задней двери, задумчиво перебирая листочки сбора, потом встретился с Гертом взглядом и пожал плечами. — Пока маленькие, пускай живут. Плодиться им не дам. Феликс был на половину ладони ниже Герта, снова похудел из-за работы (может ли магия истощать физические силы?.. Оран тоже, казалось, стал костлявее, на лице проступили высокие скулы), но когда он обнимал его, то забывалась и его холодность, и вечно плохое настроение. Герт поцеловал его в темя, сжал, попытавшись приподнять, но этого у него, как обычно, не вышло — Феликс вывернулся на свободу и ещё раз взглянул на бузину. — Возись с ними сам. И чтобы я их не видел в доме, ясно? Герт кивнул. Когда-то давно он спал с рыжим котом в одной постели. На секунду он вспомнил об этом, но потом снова загнал мысли о прошлом на место. Как же его звали?.. —…понимаешь? Закрывай дверь и следи за ними, — Феликс снова ворчал, будто они не обнимались только что, стоя посреди цветущего сада. — И не трогай меня сегодня. Посплю в мастерской. За последнюю неделю он ни разу не спал в кровати. Если бы не записки и бумаги, каждый день прибывающие в спальне как морская пена, Герт бы решил, что Феликс больше туда не заходит. — Ну а вам нужно устроить гнездо, — пробормотал он, обращаясь к невидимым сейчас кошкам. Неужели они пробрались сюда из-за Орана? Он поднял глаза к тёмному окну чердака, но никого там не увидел. «Должно быть, Пальцы хорошее место», сказал он несколько лет назад. С кухни пахло свежей ухой, деревенским дешёвым супом, про который Феликс сказал, что в детстве у него едва не отрасли жабры из-за него.«Море, поля, и новые люди нет-нет, да заглянут. Тебе там нравилось?» Феликс тогда вертел в руках запаянную колбу, наполненную синей жидкостью. Они сидели в гостиной, обдуваемые ветром из распахнутого окна, Оран был в школе, и день тогда был на редкость хороший. Герт запомнил его таким. «Нет». По его тону было слышно, что он больше ничего не скажет о Пальцах. Герт заглянул в его лицо и увидел, что между его бровей привычно залегла глубокая морщинка. «А почему ты не рассказываешь, откуда приехал? Плохое детство?» Кажется, один из котят был рыжим. Герт мельком увидел его, когда тот прошмыгнул мимо его лодыжек, задев их тонким хвостом. Кошка сидела уже ближе, чем раньше — стоило повернуться к ней, как она напружинивалась, готовая к драке, но когда он расстилал в углу сада старую куртку, ношенную ещё во времена до сцены, её взгляд казался ему даже несколько одобрительным. Кошки умные животные, подумал он. Тот кот не терялся, умел открывать двери и крышки на корзинах, не шумел, и мама говорила… — Ну куда ты полез, — чёрно-белый котёнок уже оказался в гнезде, хотя Герт ещё не закончил обминать складки куртки. — Что, уже не страшно? То ли этот котёнок, то ли его брат или сестра несколько минут назад шипел на него, когда он выбирал место для их логова. Нет, детство плохим не было. Родители были живы и здоровы, на еду всегда были деньги, и жили они дружно. По вечерам часто пели, собравшись у еле тлеющей лампы — тогда Герт не понимал, что осветить дом для других занятий было непомерно дорого. Когда соседка сказала, что он может танцевать, отец отвёл его с собой в школу, и Герт услышал, как тот играет на клавикорде. Ему даже повезло, что он родился там. В сумерках кошек было толком не рассмотреть, но если он и знал что-то о животных, так это то, что они кишели блохами. Его уже кто-то укусил, и Герт вытащил из кармана коробочку блохоловки. — Голодные? Ну конечно, вы голодные. Где вам тут найти крыс, — спросил он у сидящей в шаге от него кошки. Та молча смотрела на него жёлтыми немигающими глазами. За окном Орана теплился свет. Мальчик опять засидится до полуночи; Герт уже замечал, как поздно тот ложится. Ему ведь четырнадцать, разве полезно столько учиться? Феликс ответил бы ему на это, но его бледность и глубоко запавшие глаза сами по себе опровергали все доводы. «По-другому никак. Он умный парень, но ленивый. Если сейчас упустит, то потом не наверстает. Я в его возрасте…» Тогда Герт впервые обратил внимание на то, что глаза Феликса в полумраке выглядят прозрачными, как хрусталь. Он только что вернулся из поездки в Шпрангель — два коротких выступления труппы в новом театре, в котором ещё пахло свежим деревом. «Знаешь, я когда-то видел фата». «Малое божество, ты хочешь сказать?» Герт рассмеялся его занудству, и Феликс, казалось, тоже смягчился, уйдя мыслями от Орана. Они лежали в постели обнявшись, и нужно было согреть воды для ванны, но вставать не хотелось. Серебристая прядь всё лезла Герту в лицо, и он начал наматывать её на палец. «Когда плыл сюда в первый раз. Ночью к костру вышла коза, я ещё удивился, что она не в хлеву. Я решил, что она потерялась, хотел прогнать её, чтобы не украли, а потом смотрю — а у неё руки и ноги вместо копыт. Человеческие руки и ноги, представляешь?» Феликс неопределённо хмыкнул. И этот человек жил рядом с морской богиней — Герт хотел толкнуть его за скептицизм, но его руку ловко перехватили под одеялом. «У неё были глаза точь-в-точь твои», — мстительно добавил он. «Может, ты такой умный в фата? А Орану не досталось». «Моя мать из Авергена, а не из леса, и будь она малым божеством…» Феликс почему-то ненадолго замолк, будто и вправду поверив, что состоит в родстве с фата. Определённо с той козой, подумал Герт. На её морде тоже было написано, что характер у неё не сахар. «Орану дано гораздо больше, чем мне», — сказал Феликс, и Герт вспомнил, как он кричал на Орана тем вечером. Мальчик угрюмо смотрел в угол, вздрагивая, если на него замахивались; на его шее и щеках багровели красные пятна оплеух. Весь дом пропах тухлой рыбой, Герт задыхался от этого запаха. Разве он мог что-то сделать? — Ещё сидишь здесь? — Феликс снова стоял на пороге, призрачно-белый в сумерках. Герт кивнул и через силу распрямился — ноги успели онеметь, да и спина пеняла на прохладу. Только теперь он вдруг почувствовал, что замёрз до дрожи. — Задумался, — пояснил он, хотел рассказать про тот вечер после Шпрангеля — хороший был день, если закрыть глаза на воспитание Орана, за которое тот ещё поблагодарит брата. Феликс хмыкнул. — Ты? Иди в дом, я согрел воду. А этим налей супа. Он улыбнулся ему, сделав вид, будто его ничего не задело, вслед за ним вошёл на кухню, ещё пахнущую стряпнёй мефрау Любек. Может, с ним тоже нельзя иначе — сидел на холоде, мог простудиться, а премьера уже скоро. О чём ему думать, если не о ней? Он нашёл тарелку со сколом, налил туда загустевшего супа и отставил к порогу. Для чая и кофе было уже не время, Феликс всё равно не присоединится к нему. Значит, остаётся настой смородиновых листьев. Там же плавали листья берёзы; Герт понадеялся, что они тоже чем-то полезны. Мышцы приятно тянуло после репетиции. Феликс ещё давно составил для него травяной сбор, чтобы тело быстрее восстанавливалось от нагрузок — постоянно его пить было нельзя, вскоре каждое утро начиналось с горечи на языке, пальцы дрожали сильнее, чем обычно, и сон становился неглубоким, слишком чутким. Сейчас до этих эффектов было ещё две недели в запасе, и он выпил ещё несколько глотков из оставленной на столе бутылки тёмного стекла. — Работайте лучше, они попытаются сделать что-то ещё, — голос Феликса неожиданно донёсся из прихожей; Герт на полпути остановил ложку супа, превратившись в тень среди других теней. Когда тот вышел из подвала?.. Как он не услышал открывшуюся дверь?.. — … будешь ещё ходить, не обещаю, что смогу. Лучше через Любек. — А с Бастианом как? Что, в буханке хлеба… Первым, что Феликс сказал ему, когда он переехал к нему, было правило не читать его переписку. Вторым — не подслушивать. Сюда не заходили клиенты, но иногда случались ночные гости, иногда приходила Фрида, и у Герта было ощущение, будто они с Феликсом разговаривали не о семейных делах. Он отошёл к окну, стараясь ступать как можно тише, и уставился в медленно чернеющий сад. О чём бы ни говорили у двери… — Оран... — Не смей вмешивать его в это. У меня появилось осложнение. Передай, что… — голос Феликса вдруг утонул в налетевшем ветре. Потом закрылась дверь, и Герт затаил дыхание — войдёт на кухню? Заметит его? Что за осложнение? Шаги остановились в коридоре. Щёлкнул замок, деревянная лестница заскрипела под шагами. Он ничего не говорил о том, что у него проблемы. Много работы — да, и из-за болезни Карла нужно было снова всерьёз заняться лекарствами, но в разговоре было что-то гораздо худшее. На некоторые вещи лучше не смотреть и не думать о них. Перед глазами снова встали образы лошади, Орана с красными от слёз глазами, и Герт, в два глотка допив настой, так грохнул кружкой о стол, что с того повалилась незажжённая свеча.