Разделяя скуку

      Жара стояла невыносимая. Казалось, даже тихий хлопок распускающегося лепестка розы в магазинчике неподалеку был слышен сквозь звенящее безветрие. Но для Антона, прикованного к постели в душной комнате, это царство света и красок обернулось изощренной пыткой.       Тишина за окном, обычно наполненная летним гомоном, была гнетущей, густой, как в больничном заключении. Каждый солнечный луч, игриво прыгавший по подоконнику, становился палачом, а бархатистая тень — недостижимым раем.       Мужчина сильнее зажмурил глаза, чувствуя, как веки пылают, а сквозь тонкую кожу все равно проступает ослепительная, ненавистная позолота дня. Праздник жизни бушевал снаружи, но для него он был лишь пышной, золотой тоской, подчеркивающей каждую ноющую косточку, градус лихорадки и горькое сожаление о здоровье, украденном этим прекрасным и жестоким июлем.       Изумрудное сияние кленовой листвы за окном, такое живое и манящее, здесь, в комнате, превращалось в пятна ядовито-зеленого марева, плывущие перед взором. Даже лазурная чаша неба, чистая и бездонная, казалась сейчас огромным, безжалостным, выжженным полем, под которым не было спасения.       Антон натянул одеяло на голову, пытаясь создать хоть какую-то крепость от солнечного нашествия, но жар проникал сквозь ткань. Злополучная щель между шторами, оставленная им же, упорно метила лучом прямо в глаза, куда бы он ни повернулся. Голова гудела в такт ленивому жужжанию мухи, отдававшемуся внутри черепа тупой болью. И сквозь этот гул пробивалось эхо, преследовавшее его уже без малого неделю:       ХРУМ. ХРУМ. ХРУМ.       Антон ворочался на продавленном диване, давно ставшем каменистым ложем его личного ада.       «Нет». Слово Луны, острое, как бритва, впилось в сознание с новой силой. Оно кружило в воспаленном мозгу, сливаясь с навязчивым хрустом чипсов. Это «нет» было приговором ему самому — за слабость, за ту предательскую искру надежды, что мелькнула при виде неземного. Болезнь накатила стремительно и жестоко, словно мщение за мимолетную, глупую улыбку, дрогнувшую на его губах при виде божества, хрумкающего отравленную пыль. Но семя недуга проросло чуть позже.       Вспышка памяти пронзила лихорадочный туман: Мост. Хлещущий дождь. Асфальт — черное зеркало. Девушка — тень в промокшем платье, прижавшаяся к перилам, взгляд пустой, устремленный в темную пучину реки. Рыдания, похожие на хрип. И прохожие. Тени под зонтами, торопливые силуэты в свете фар. Никто не останавливался. Их отстраненность была осязаемой, плотной стеной равнодушия, окутывающей трагедию. Они обтекали сцену, как воду на тротуаре, избегая взглядов, ускоряя шаг. Безразличие, холодное и всепроникающее, как сам дождь. Антон не смог стать еще одной тенью. Его собственная куртка — нелепо легкая против природного каприза — легла на ее дрожащие плечи. Он не был героем, а просто боялся ее шага в пустоту, равно как своей беспомощности, и этого леденящего вакуума в глазах прохожих. Он сидел с ней на мокром бетоне, говорил бессвязные слова, ловил ее ледяные пальцы, когда порыв ветра рвал ее к краю. Он был рядом с ней, ждал, пока холод дождя не просочился сквозь все слои одежды, пока ледяная дрожь не стала частью его самого. Он отдал тепло, а взамен впитал лед реки и лед человеческого безразличия. Теперь этот лед выжигал его изнутри.       Сначала — пронизывающая до костей дрожь, несмотря на все натянутые свитера. Дрожь, выбивающая зубами дробь. Потом — жар. Не спасительное тепло, а лихорадочный пожар, выжигающий дотла. Антон пылал, но продолжал мерзнуть — парадоксальный холод плавил его изнутри. Голова — раскаленная наковальня. Горло — иссохший ручей, забитый песком. Тело стало чужим, болезненно гиперчувствительным. Каждый шорох ткани вызывал волну тошноты. И все это — на фоне тоскливой мысли о больничном, оплачиваемом грошами.       Помощь девушке обернулась долгом, который тело платило с лихвой.       Антон перевернулся, еще дальше от лучей, ближе к прохладной (но недостаточно!) стенке дивана, пытаясь унять пожар в голове. Экран ноутбука давно погас, оставив его в тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием и навязчивым ХРУМОМ в памяти.       Он протянул дрожащую руку к кружке на стуле. Теплая, вязкая жидкость не приносила облегчения, лишь усиливала тошноту, поэтому он бросил это гиблое дело, убирая руку обратно, в теплый плен одеяла.       Мир сузился до размеров дивана. Мысли были вязкими, путались: Луна… Холод… ХРУМ… «Нет»… Геометрическое вытеснение… За что? Время растеклось. Минуты тянулись часами в агонии. Сознание проваливалось в кошмары: белые тени с алыми глазами ХРУМАЛИ его кости. Потом — проблеск реальности: комната, еще более унылая и враждебная в ослепительном свете дня, пробивавшемся сквозь грязные стекла. Именно в такой момент полубреда, когда он пытался сфокусировать мутный взгляд на трещине в потолке, воздух изменился. Не сжался. Сгустился. Стал тяжелее, насыщеннее. Знакомый запах озона смешался с новым — резким, лекарственным, холодным до жжения. Как спирт, смешанный с жидким азотом. Антон инстинктивно вжался в диван, боль пронзила каждое движение. Страх, приглушенный болезнью, вспыхнул и тут же погас — сил не было ни на что.       Она пришла. Зачем? Закончить? Наблюдать? — бились о прочные решетки мысли в голове Антона.       Он не видел ее появления. Но она просто была. Стояла у края дивана, застывшая статуя из лунного льда. Ее белизна в тусклом свете казалась свечением. Холодный и безразличный взгляд был обращен прямо на него.       Антон почувствовал, как под этим взглядом лихорадочный жар на миг отступил, сменившись пронизывающим холодом, шедшим не извне, а из самой глубины, из костного мозга.       Он замер, не в силах пошевелиться, сглотнуть режущий ком в горле. Дыхание его стало поверхностным, хриплым, как у загнанного зверя.       Луна шагнула. Плавно, бесшумно. Потом еще. Она приближалась к дивану.       Антон приоткрыл веки.       Она стояла теперь вплотную к дивану, так близко, что он различал мельчайшие переливы в её ослепительно-белой шерсти. Морда была слегка склонена, алые глаза изучали его с непостижимой, пристальной интенсивностью. Ни сострадания, ни злобы. Безмолвное вопрошание? Анализ подопытного? Её морда, оставалась непроницаемой.       Затем она подняла лапу. Не для удара. Лапа замерла в воздухе над его пылавшим лбом. Антон зажмурился, тело инстинктивно напряглось в ожидании ожога, удара, невыносимого холода… Но прикосновение, когда оно случилось, было иным. Кончики её невероятно холодных, не жестких, а словно сотканных из плотной энергии пальцев коснулись кожи над бровью. Казалось, к нему приложили сгусток абсолютного нуля, обернутый статическим полем.       — Ну и, стоило того? — сорвался с губ волчицы хрипловатый вопрос. — Чувствуешь себя лучше, что не прошел мимо? Возомнил себя особенным? Костеришь прохожих, не столь жертвенных как ты сам?       Боль от жара мгновенно отхлынула, сменившись шоком, леденящим онемением, проникшим сквозь кожу, череп, в самый воспаленный мозг. Он вскрикнул — хриплый, сдавленный стон. Но больно не было. Тело затряслось мелкой дрожью, сопротивляясь внешнему холоду и внутреннему пожару. Лапа не убиралась. Она плавно скользнула вниз, по виску, к щеке. Холодный след жег и леденил одновременно. Антон невольно приоткрыл глаза. Её алый взгляд был прикован к точке контакта, будто она читала там неведомые знаки.       — Тссс, мешок с костями, — прошипела она, тяжелый палец лег на его губы, прежде чем он успел ответить. — Можешь промолчать. Ответ мне ведом, и оттого я всё ещё здесь.       Перед тем как убрать палец, она провела по губам острым коготком, оставляя на них жар.       Запах озона и ледяного «спирта» усилился, заполняя ноздри, проникая в легкие, обжигая, но странным образом проясняя сознание. Туман лихорадки слегка рассеялся, уступив место ясному, леденящему ужасу и полной растерянности.       Луна наклонила морду чуть ниже. Её нос, черный и влажный, как полированный обсидиан, оказался в сантиметре от его губ. Он ощутил её дыхание — не воздух, а поток чистого холода и озона, обжигающий губы. Она явно внюхивалась: в запах болезни, пота, страха. И снова — тот же безличный, исследующий интерес.       — Почему ты приходишь? — выдохнул Антон, мучительным вопросом. Он посмотрел прямо в красные омуты её глаз, собравшись с храбростью, порожденной жаром. — Луна… По глазам видно — тебе невыносимо скучно. Даже тоскливо… — Ком подступил к горлу, на ресницах выступили слезы. — Девушка по имени Катя, которую все обходили стороной. Она потеряла всех родных… Но даже у нее взгляд не был столь безнадёжным, и тоскливым как у тебя…       Луна не ответила, лишь едва повела ухом. Лапа двинулась вниз, к его горлу. Холодные подушечки коснулись места, где пульсировала боль. Антон сглотнул, чувствуя, как холод проникает в воспаленные ткани, на миг даря облегчение, а затем — новую волну леденящей боли. Тело содрогнулось в сухом, надрывном кашле. Луна мгновенно отдернула лапу, словно от нечто раскаленного или заразного. Она отступила на полшага, её алые глаза сузились — или ему так почудилось? В них мелькнуло нечто… Оценка? Предостережение? Миг отстраненного наблюдения? Она стояла, созерцая его приступ.       Антон, измученный, вытирал слезы, выступившие от напряжения. Тело вновь пылало, но там, где она прикоснулась, оставались островки пронизывающего холода, словно шрамы от льда.       Антон смотрел на неё сквозь пелену слабости и страха, приглушенного жаром. Что она делала? Лечила? Ставила диагноз? Или просто констатировала степень его упадка?       Луна отвела взгляд. Её алые глаза скользнули по комнате, по пустой пачке от чипсов под диваном, по пыльным углам. Казалось, она искала что-то. Или размышляла. Тишина натянулась, тяжелая, насыщенная озоном и безмолвным вопросом. И вдруг, без предупреждения, она снова двинулась — к стулу у дивана, где стояла кружка с водой. Лапа зависла над ней.       — Не сравнивай меня с той сломанной куклой, — ледяной голос рассек воздух, и впервые Антон различил эмоцию на её морде: злость. Легкую, едва уловимую, но яркую. Антон явно её задел. — Ты слишком многое себе позволяешь. Но да ладно. Спишу на бред.       И тут же подала ему кружку. Вода стала горячей, что можно было понять по внезапно исходящему от нее пару.       Луна наблюдала. Её алые глаза следили за каждым его глотком с той же безличной внимательностью. Когда он поставил пустую кружку обратно, пальцы онемели от холода, внутри всё тело сковало ледяным кольцом, но лихорадка отступила, сменившись глубокой, леденящей слабостью. Он лежал, дышал, и каждый вдох обжигал легкие озоном.       Луна не шевелилась. Она стояла рядом, белый призрак в сером свете комнаты, источник холода и немого вопроса. Что теперь? Уйдет? Останется наблюдать, как он замерзает изнутри? Антон не знал. Он мог только смотреть на неё сквозь слипающиеся веки, чувствуя, как холодное лекарство (или яд?) делает свое дело, замещая жар на абсолютную, беспросветную усталость и странное чувство… связи. Связи жертвы и равнодушного, но почему-то вмешавшегося экспериментатора. Связи через боль, холод и немыслимый акт «лечения».       — Извини… — виновато прошептал парень, неловко улыбаясь, словно ребенок перед неумолимым судьёй.       Она не ответила. Лишь глухой, короткий хмык, похожий на лязг в пустой бочке, сорвался с ее уст. Затем — поворот. Плавный, бесшумный, как скольжение тени по стене при угасающем свете. Ее алый взгляд, холодный и бездонный, скользнул по нему в последний раз — беглый осмотр лабораторной крысы? — и устремился в сгущающийся мрак угла. Шаг. Еще шаг. И она начала растворяться, не уходя, а словно теряя плотность, вплетаясь в саму ткань полумрака, подобно чернильной капле в воде.       Воздух сжался, будто под вакуумным колпаком. Запах озона ударил в ноздри, как удар хлыста, достиг ослепляющей остроты — и рванулся на убыль, рассеиваясь с шипением угасающей искры.       Она ушла, оставив его. Одиноким островом посреди океана тишины. Замерзающего изнутри, как забытая в ледяном потоке бутылка шампанского. С пустой кружкой на столике, отполированной холодом до зеркального блеска. С воспоминанием о прикосновениях — не пальцев, а сгустков арктической ночи, оставляющих невидимые шрамы. С вопросом «зачем?», застывшим на губах крошечными кристалликами инея. И с тяжким, как свинцовая плита, знанием: его лихорадка, дрожь, сама бренная плоть — лишь временный экспонат в безмолвной коллекции существа, для которого он значил меньше пылинки на линзе микроскопа или мимолетного пикселя на экране. Но экспонатом, которому, по капризу непостижимых законов её реальности, дарована отсрочка. На время.       Холод внутри сжался ледяным ядром, тяжелым и неумолимым, как сердце умирающей звезды. Антон закрыл глаза. Слабость накатывала густой волной, как нефть, затягивая с головой в беззвучную глубину. Выздоровеет ли? Неведомо. Он знал лишь с кристальной, леденящей ясностью: обратной дороги нет. И что Луна может материализоваться вновь. В любой миг. Без предупреждения. Просто потому, что причудливый узор ее незримых путей вновь пересечет точку пространства, которую он, по слепой случайности мироздания, называл своим углом.       — Спасибо… — сорвалось с самую малость обмороженных губ, тоненькой ниточкой голоса, словно последний пар из треснувшего чайника. Слово повисло в опустевшей комнате, жалкое и нелепое, как цветок на заброшенной свалке. Эхо благодарности, брошенное в бездонный колодец равнодушия. Оно дрогнуло в вымороженном озоном воздухе — крошечная, теплая трещинка в ледяном панцире реальности — и растаяло без следа, как последняя снежинка на раскаленной плите.       Он машинально провел пальцами по холодному лбу, слабо улыбаясь.