Разделяя скуку

      Тьма, подступавшая к городу, была не глухой, а бархатистой, прошитой серебряными нитями молодого месяца. Его серп, холодный и отстраненный, бросал призрачные блики на крыши домов, но Луне этот свет казался мутным.       В каменном ущелье улиц бушевал вечерний прилив. Фонари, словно жёлтые маяки, зажигались один за другим, выхватывая из сгущающихся сумерек спешащие фигуры. Люди стекались ручьями с работы, сливаясь в темнеющие потоки тротуаров — сгорбленные тени с портфелями, стайки смеющихся подростков, одиночки, уткнувшиеся в мерцающие экраны. Над всем этим висел густой гул — гудящая симфония моторов, лязг трамваев, сбивчивый ритм сотен шагов, обрывки разговоров, сливавшихся в единый навязчивый шёпот города, готовящегося к ночи.       Луна стояла на острие крыши высотки, привычно наблюдая за этим кипящим муравейником. Но сегодня привычной кристальной ясности не было. Все плыло, было приглушенным, смазанным, словно восприятие затянули ватой, пропитанной липким сиропом. Даже резкие огни фар и неоновых вывесок казались расплывчатыми пятнами, а спешащие люди — неясными тенями в клубящейся городской мгле.       Внутри девушки бушевал хаос, незнакомый и отвратительный.       Этот человеческий запах. Тот самый коктейль из пота, хвори, стухшей воды и чего-то неуловимо теплого, живого, слишком живого, что витал в Антоновой душной конуре. Он въелся в белоснежную шерсть, въелся в чувствительные подушечки лап, осмелившиеся коснуться пылающей шкуры. И самое главное, не выветривался. Ни шквальные порывы ветра, ни даже собственная энергия, испепелявшая обычно любую чужеродную частицу, не могли его изгнать. Он был внутри. Как паразит. Как вирус. Как яд, капля за каплей отравляющий чистоту ледяного кода.       Виной всему он. Мысль пронзила ее острой, ядовитой иглой.       Его улыбка. Она встала перед ее внутренним взором с пугающей четкостью. Не ослепительный оскал триумфа, не жалкая попытка умилостивить. А нечто иное. Углы губ, потрескавшиеся от холода и недоедания, дрогнули и потянулись вверх, растягивая изможденную кожу щек. В глазах, обычно потухших и осторожных, вспыхнули крошечные искорки — не света разума, а какого-то упрямого, животворного тепла. Эта улыбка была тупой — лишенной высшего смысла ее вселенной. Нелепой — абсолютно не соответствующей положению жалкого, тленного создания. Но в своей глупости она обладала чудовищной силой. Сила эта была в ее человечности. В этом обнажении уязвимости, в этом немыслимом акте доверия существа, которое должно было обратиться в пепел от ее прикосновения, а не цепляться за нее этим липким, обжигающим теплом. Та самая улыбка в крохотной комнатушке, когда она уже уходила. Это «Спасибо». Жалкий, ничтожный звук. И эта неловкая улыбка, которая стала микротрещиной в алмазе ее реальности. Но сквозь эту ничтожную щель просочилось нечто чудовищное… Человеческий хаос. Она ощутила его как физический толчок вовнутрь, как будто эта улыбка была ключом, отпирающим шлюзы в ее неприступную крепость.       Это был чистый ужас. Леденящий ужас перед этим биологическим сбоем, перед этим всплеском неконтролируемой жизни. Ее совершенный механизм восприятия дал сбой, зафиксировав не угрозу или трепетный страх перед ней, а благодарность? Тепло? Это было хуже любого оружия. Оружие можно предвидеть, обезвредить, испепелить. А как бороться с этой… Инфекцией? Эта улыбка не атаковала — она заражала. И Луна чувствовала, как вирус человечности, проникнув сквозь микротрещину, уже пускает корни в ее ледяном ядре, отравляя его чистоту липкой, невыносимой теплотой.       Ее реальность, четкая, холодная, предсказуемая, дала сбой. Линии мира искривились вокруг точки, которую Антон занимал. Его слабость, его идиотская жертвенность, его чуждые чувства вызывали… короткое замыкание в безупречной схеме. Отторжение. Тело бунтовало против заразы. Отсюда Луна ощущала себя очень странно. Появилась небылая слабость, ощущение свинцовой тяжести в конечностях, туман в сознании, раздражающая нечеткость зрения, словно смотришь на мир сквозь слезы, которых быть не могло.       Он должен был сломаться под ее прикосновением, стать еще одной серой точкой. Но он улыбнулся и поблагодарил. Этот крошечный акт глупой благодарности прозвучал диссонансом в симфонии холода. И теперь она, Луна, чувствовала себя оскверненной. Зараженной.       Холодная, яростная злость поднялась из глубин. Она обернулась к месту, где ютилась его убогая коробка-жилище.              Алые глаза сузились до кровавых угольков. Он. Во всем виноват он. Его идиотская доброта, его инфекционная человечность. Нужно было стереть этот сбой. Уничтожить точку искривления. Чтобы реальность снова обрела алмазную твердость. Чтобы холод внутри был абсолютным, без этой разъедающей теплой скверны. За всеми этими мыслями, интерес, который и сподвиг ее на сближение с человеком, пропал с радаров. Перестал играть роль, будто его ранее и не было.       Тем временем, она знала, чуяла где находится причина ее сметения.       Она шагнула с крыши не вниз, а сквозь зеркало реальности.              Пространство взморщилось, пропуская фарфорово-белую тень сквозь каменные пласты, паутину труб, уснувшие молнии проводов.       Она выплыла в узком, задохнувшемся переулке-щели, зажатом каменными гробами домов. Воздух висел спертым саваном, пропитанным гнилью, ржавчиной и прахом отчаяния. И едким, чуждым химическим призраком.       Резкий, противный запах ударил в ноздри.       Луна окаменела.       Он лежал навзничь, прислонившись к язвито-рыжему боку переполненного мусорного бака. Вечернее солнце, алое око, почти скрытое за крышами, выплескивало последние косые лучи. Они заливали переулок пурпуром и медью. Этот свет лип к нему, сливаясь с темными, липкими потоками, избороздившими лицо, руки, поношенную куртку.       Рваные, черно-багровые каналы пересекали лоб, щеку, подбородок. В спутанных волосах и на щеке искрились осколки битого стекла. Рукав куртки был пропитан до черноты и порван, обнажая пульсирующую тень под тканью. Он дышал с хриплым, прерывистым звуком, алая пена пузырилась на искаженных губах.       И он… Он просто улыбался. Слабо, едва тлея, искривленно под гнетом невыносимого. Затуманенные болью глаза цепенели на узкой полоске неба, где бушевал закат. В этом взгляде не было страха или осознания гибели — лишь жутковатое, потустороннее умиротворение, граничащее с блаженством. Словно в этом кровавом мареве он узрел нечто возвышенное.       Луна сделала шаг вперед. Внутренняя немощь отхлынула, сдав место ледяному валу шока и первобытного гнева. Кто? Кто посмел изуродовать ЕЕ добычу?       Ярость вспыхнула — звериное возмущение поруганием ее собственности. Ослепительно белые зрачки метнули кровавые молнии в сжимающихся сумерках. Она нависла над ним, затмив багрянец заката своей сияющей громадой.       Он почувствовал ее присутствие. Взгляд медленно, превозмогая немыслимое, сполз с неба на ледяной лик, наклонившийся к нему. Улыбка не умерла. Тлела чуть ярче, еще призрачней, исковерканная болью, но живая.       — Здравствуй. Скажи же красиво, — выдохнул он хрипло, и новая капля крови скатилась по подбородку.       Слова, тихие, как шелест падающего листа, обрушились на Луну тяжелым грузом. Он не трепетал. Не проклинал. Он просто улыбался. И в этом взгляде тлел тот же глупый, неистребимый уголек жизни. Искра, прожигавшая изнутри, растопляя вечную мерзлоту.       Он виноват. Виновен в этой неубиваемой человечности, оказавшейся тверже ада и самой смерти. Виновен в этой сводящей с ума улыбке, ломающей хрустальные схемы. Виновен, что она, возомнившая себя Богом, стоит над истекающим кровью телом, испытывая не гнев, а глухое, всепоглощающее смятение.       Безвыходность. Бессилие. Уйти? Бросить его? Мысль вызвала новый спазм тошноты — раздирающей изнутри. Дотронуться? Остановить кровь? Но ее касание… Что принесет ему? Что принесет ей с этим хаосом вместо вечного холода?       — Чего здесь красивого? — голос пробил тишину, но дрогнул, лишившись абсолютной твердости. Он был сдавленным, напряженным. Ее взгляд вонзился в мутные глаза. — Этот закат? Кровь? Смрад подворотни, в которой ты очутился? — Она резко указала на мусорный бак, зловонные лужи. — Ты… Что с тобой сделали? — Голос сорвался, растоптав ледяную твердыню, став почти дрожаще-человеческим. — Почему ты весь в крови и дышишь, как зверь на последнем издыхании?       Она рванулась вниз, морда — в сантиметрах от израненного лика. Ноздри задрожали, вбирая смрад. Тлен, ржавчина, пот, острота стекла… и этот едкий, навязчивый химический привкус, теперь отчетливый, неоспоримый. Не железный вкус крови. Не сладковатая вонь страха. Это…       — Это… — голос захлебнулся в бездне нелепости, — …Краска?..       Антон медленно, очень озадаченно кивнул. Во взгляде усталость глушила тупое недоумение.       — А?.. — прохрипел, кашлянув Антон. — Ну да. А, это… Вкалывал как проклятый. Фасад красили… На баллон с красной краской упала штукатурка, вот меня и обдало… Знатно так. Ха! И не повезло же мне, — бессильно махнул рукой, с которой стекала красная струйка. — Как же я устал, — снова забился кашлем, — Третий день без продыху, сверхурочно пашу. Даже вот привал себе устроил в столь… Неприглядном месте.       Луна превратилась в статую изо льда. Когти сами впились в асфальт.       — Сверхурочно? — слово прозвучало как приговор из иной вселенной.       Антон с трудом оторвал затылок от бака.       — Сегодня марш-бросок. У Маринки завтра день рождения. Двенадцать лет. Батя, мой друг, сильно занят, а мама ее одна бьется, праздник готовит. Видно, любит доченьку. В общем, розового как и времени на его поиски не было, а красная и белая краска были. Вот и смешивал. — горделиво отчеканил запыхавшийся мужчина.       Он сомкнул веки, дыхание снова стало хриплым и тяжелым — дыхание загнанной лошади, а не предсмертный хрип.       Над ним стояла неудержимая стихия по имени Луна. Крупная, холодная. Он осознавал, что говорит с ней. Не шепчет молитву, не заикаясь бормочет, а разговаривает. И Антон не боялся. Просто не было сил даже на страх. Да и… Казалось, она смотрела на него бесконечно грустным взглядом, от которого разве что только тоску можно было подцепить. И в его вымотанной голове родилась смутная мысль: а что, если ей тоже нужна помощь? Глупость мысль, конечно, но все же.       — Зато какая красивая розовая стенка получилась, — прошелестел он почти беззвучно. Улыбка замерзла на крашеных губах. — Если интересно будет, посмотри завтра на улыбку девочки. Такая милашка… Может, и тебе полегчает при виде детского счастья, прямо как и мне.       Луна застыла, чисто беломраморный лик в темноте. Пурпурный закат угас. Ветер ласкал белоснежную шкуру. Весь вековечный гнев, все яростное смятение, весь пафос драмы последних мгновений рухнул в бездонный колодец абсурда.       «Стена… розовая… Улыбка… Девочка…»              Эти слова бились в сознании, сокрушая хрупкие механизмы предубеждений. И громче всех — ошеломляющее, унизительное прозрение: она приняла БЛЕСК КРАСКИ за СВЕЖУЮ КРОВЬ! Отрепетировала в своей холодной твердыне грандиозную трагедию страдания и гибели. И все — из-за дешевого акрила!       Она отрицала. Яростно. Этот запах… Этот жалкий комок… Эта розовая стена! Но взгляд, противный и неумолимый, скользнул по грязному лицу человека. По заляпанным джинсам. По стеклянной пыли в волосах — теперь лишь грязи.       Тот самый человеческий смрад, пота, краски… И это неистребимое, назойливое, теплое дыхание жизни.       Он был виновен. Виновен в чудовищном преступлении — в своей нелепой, бессмертной человечности. Виновен в том, что заставил ЕЁ, изведать бурю чуждых страстей и совершить столь жалкую, столь унизительную ошибку… ИЗ-ЗА РОЗОВОЙ СТЕНКИ И УЛЫБКИ КАКОЙ-ТО ДЕВОЧКИ!       Впервые за всю свою жизнь Луну пронзило чувство, не имевшее имени в ее ледяном лексиконе. Не гнев, ни скорбь — чистый, оглушающий шок от собственного заблуждения. И — глубже, вопреки всем законам, — шевельнулось нечто чужеродное. Тяжелая, теплая капля стыда или растерянности пробила толщу тысячелетнего льда. Она стояла над человеком, и вся безупречная гармония раскололась, обнажив жгучую правду абсурда.       Теплый, хрипловатый голос прорезал тишину:       — Эй, Луна…       Холодный луч, уже лишенный прежней твердости, дрогнул, упав на человеческое лицо. Ответ прозвучал надтреснутым эхом вечности:       — Что тебе?       Человек приподнял голову. Улыбка, запекшаяся в уголках губ, вдруг ожила, став шире, наглее, озорнее:       — Ты что, волновалась? — Искры смешливости вспыхнули в усталых глазах.       Что-то внутри Луны — что-то твердое, холодное и абсолютное — качнулось. Чистое удивление. «Как? Как этот жалкий, перепачканный комочек тепла осмелился дразнить?»       Это удивление длилось миг — миг, за который в ее ответе, помимо льда, зазвенели осколки растерянности:       — Замолчи. — пробилось сквозь темноту, все еще ледяное, но уже с едва уловимым дребезжащим подтоном.